Проект: АДАПТАЦИЯ

      Никакого будильника в шесть утра. Наконец-то. Лишь в восемь и девять, но это уже личные предпочтения — Юнги старался не смещать слишком резко свой режим, чтобы не страдать лишний раз по понедельникам. Хотя в эту светлую субботу впервые за долгие годы хотелось спать до обеда и потом еще пару часов просто лежать и наслаждаться полным отсутствием движения.       Он немного позволил себе все-таки, нарушив собственные правила, но лишь потому что это было слишком приятно, чтобы лишать себя удовольствия и заставлять вставать сразу же. В мыслях почти ничего не было, сердце билось ровно, и каждая клеточка тела испытывала истинное наслаждение. Юнги почти слился с постелью и тишиной квартиры, но скромный лучик солнца пробрался в окно и пощекотал теплом его пятку.        Прозрачность окна настраивалась и сменялась автоматически, и сегодня, в этот чудный утренний час, она оказалась стопроцентной по какой-то причине. Юнги приподнялся, потом сел в изножье и выглянул в окно, чуть улыбаясь пушистым вечнозеленым кедрам. Солнце подсвечивало неровные кроны, игралось, путаясь в иголках вместе с ветром, и небо — чистое, голубое — расходилось бесконечным куполом. Так давно его не было, и жаль, что из окна можно увидеть лишь маленький кусочек.        «Надо прогуляться сегодня», — сказал Юнги себе и лениво выбрался из постели, не прекращая улыбаться. Он умылся, скинул с себя остатки сна и усталости, заправил кровать и переоделся в обычную одежду для выходного, а потом легкой походкой отправился на завтрак.        ———————————       [ВНУТРЕННЯЯ ПЕРЕПИСКА / ДОСТУП L4+]       От: проф. Кан Хенсок       Кому: Совет стратегического развития ЦИА       Дата: 2068-05-26       Тема: RE: Введение нового сотрудника в проект «Адаптация»       Уважаемые члены Совета,       Докладываю, что текущая динамика в рамках проекта «Адаптация» подтверждает корректность выбранного методологического подхода. Введение нового сотрудника AM-032 полностью оправдало ожидания, реакция объекта положительная. Ход проекта соответствует утвержденному плану.       Позволю себе подчеркнуть: в перспективе шести месяцев мы выйдем на результаты, превосходящие установленные прогнозы. Потенциал проекта значительно шире, чем изначально предполагалось, и при должном внимании со стороны Совета он откроет горизонты, ранее считавшиеся недостижимыми.       Прошу зафиксировать: контроль за безопасностью объекта обеспечен в полном объеме, внештатных ситуаций, способных повлиять на ход работы, не зафиксировано.       С уважением,       проф. Кан Хенсок       Руководитель проекта «Адаптация»       ———————————       Столовая тихо шумела сонными разговорами. Никто никуда не спешил, завтрак выходного дня тянулся по времени намного дольше, чем в будни, и не нужно было пытаться успеть куда-то. Юнги пришел достаточно поздно, но все равно смог взять лучший набор — с омлетом, крепким черным чаем, киви в качестве фруктов и творожной запеканкой на десерт. Ни Ами, ни Имбома не наблюдалось, так что он позавтракал в одиночестве за пустым столом, ни капли не расстроенный. Снова наблюдал за другими, но уже не присматривался, а просто смотрел, как они разговаривают, как пьют и едят, как смеются друг с другом. Чужая жизнь, которая никак его не касалась, проплывала мимо,  и журчание этой реки Юнги нравилось. Оно успокаивало, давало больше воздуха в легкие и убирало из головы лишние мысли.       Тяжело было не думать о работе, особенно когда с недавних пор она стала такой интересной и необычной. У Юнги возникало бесчисленное множество вопросов, на каждый из которых непременно хотелось узнать ответ, но благодаря тому, что все вокруг отдыхали и наслаждались выходным днем, у него тоже получилось отставить тяжелые мысли в сторону.       Он позавтракал и пошел забирать свою доставку, уведомление о которой пришло ему на браслет, как раз когда последний кусочек киви отправился в желудок. Выдача проходила в кабинете коменданта в корпусе А, и очередь, тянувшаяся змейкой от двери в холл, сначала показалась пугающей, но стоять долго не пришлось. Задумываясь о всех, кто проходил мимо, Юнги даже не заметил, как настал его черед. Он вошел, девушка в серой форме протянула ему терминал, и он приложил свой пропуск. Инструкции по получению он не читал, но это в целом было уже достаточно очевидно. Парень, помогавший девушке, нашел нужную коробку и выдал Юнги.       С ней он вернулся в квартиру, разобрал и первым делом заварил кофе. Только после того, как его аромат распространился по скромной комнатке, жизнь заиграла новыми красками, и даже солнце, чертившее линию по полу, показалось намного ярче. Это было чудесно, особенно после такой долгой и непростой недели адаптации на новом месте.        Юнги обожал кофе и такие простые, обыденные выходные. И вот сейчас, пригубив бодрящий напиток, включил музыку на терминале и взялся за уборку. Наконец-то ушло то неприятное, колючее чувство потерянности, чувство, будто тебя затягивает в водоворот, а ухватиться не за что, и ничего не остается, кроме смирения с неизбежным. Он, конечно, предполагал, что в понедельник все это снова начнется, но пока была передышка, и она радовала сердце.       Легкая улыбка не сходила с лица, пока Юнги убирался: подметал, мыл полы, относил в прачечную постельное белье и выносил коробку на улицу в мусорный бак. Но слегка дрогнула, когда, вернувшись в квартиру и зависнув взглядом на подсвеченном солнцем кусочке идеально чистого теперь пола, вдруг мелькнула в голове мысль: «Кажется, в камере объекта тоже всегда идеально чисто. Интересно, кто убирается в ней?» На неделе никто не приходил, и Юнги подумал, что, возможно, в той почти стерильной чистоте виноваты в основном автоматические системы, как в тамбуре, но дальше эту мысль развивать не стал. Одернул себя и отправился на небольшую прогулку аккурат перед обедом.       Погода стояла отличная, не сравнимая с той, что тянулась всю неделю, и на небе не оказалось ни облачка, чему Юнги искренне удивился. Но вот другим гуляющим коллегам — совсем нет. Кто-то ходил один, кто-то парами или небольшой компанией. Их голоса звучали тихо и сливались со звуками ветра и леса так, будто были неотъемлемой частью самой природы, дикой, необузданной, лишь слегка успокоенной человеком, что возвел в ее недрах несколько уродливых бетонных коробок.       Юнги, с первого дня погрузившийся в работу с головой, только теперь увидел и опробовал пешеходные дорожки позади жилых корпусов. Там оказалось нечто вроде лесного парка: узкие извилистые тропинки шириной не больше метра, сложенные из плоских камней, маленькие светильники вдоль них и несколько крытых беседок со столами и скамьями, в одной из которых собралась компания из двух мужчин и трех девушек.        Проходя мимо, Юнги пригляделся к ним и увидел, что они играют в какую-то настольную игру, но вот определить отдел, в котором каждый из них работает, оказалось невозможно. За это тоже Юнги любил выходные — все вокруг снимали свою форму и становились обычными людьми, хотя он подозревал, что даже так в ЦИА-8 каждый знает, кто он и откуда, и никто не забывает, где ему лучше сидеть в столовой на обеде.       Но пока в воздухе витало ощущение свободы, и Юнги дышал ровно и глубоко, неторопливо расхаживая и рассматривая все вокруг. Идеально стриженные газоны, одинокие кедры и невысокие ели, кромку леса, где вдалеке сгущались тени и собиралась прохлада будних дождливых дней. Там она ждала, когда солнце оставит эту сторону Земли и позволит снова выбраться и заполнить собой все пространство. Коллеги, отдыхающие от повседневных задач и едва ли что-то замечающие вокруг себя. И редкие лесные птицы, разносящие свои трели по всей территории Центра.       Юнги прошел парк по кругу и вернулся к жилому корпусу А, но не продолжил прогулку по выложенной камнем дорожке, а сошел на протоптанную, едва заметную тропу, огибавшую здание с другой стороны. По ней же они с Ами прогуливались на неделе. Он прошел по ней, задумавшись о тишине леса, что впустил в себя мерный шум человеческой жизни и тяжелые вздохи огромной машины по имени ЦИА-8, вышел на дорогу и пошел по ней, будто ноги по привычке сами вели его на работу.       Там, под землей, кто-то всегда был, кто-то всегда дежурил и кто-то слонялся по одиночной камере. Она была клеткой, хоть и пыталась походить на уютное безопасное гнездышко. Юнги не хотел вспоминать — воспоминания сами нашли его разум, и теплое солнце их прогнать не могло. Казалось, даже, наоборот, оно их питало. Как редкие голоса вокруг.       — Да перестань, не так уж и тяжело перед камерами посидеть одну ночь, — сказал один мужчина другому.        Оба в зеленой форме, так странно смотрящейся в свете праздной субботы, они вышли из главного здания и прошли мимо Юнги, совсем не заметив его.       — Знаешь, уж лучше на улице на КПП проторчать всю ночь, — с недовольным вздохом ответил второй, — чем видеть, как этот опять полночи стоит посреди комнаты и светится в темноте, как хренова рождественская елка!       Юнги сглотнул, продолжая медленно идти дальше. Голоса мужчин быстро превратились в шепот ветра в кронах деревьев, а у него сердце потеряло ритм и нашло его не скоро. «О чем это они? — подумал Юнги, машинально сходя с дороги на тропу, что тянулась вдоль главного здания и уводила неизвестно куда. — Об объекте?»        Он чуть было не решил тут же развернуться, чтобы быстро дойти до комнаты и проверить на терминале отчеты за прошедшую ночь, но успел себя одернуть. «У меня выходной, — строго сказал себе, поднимая голову к небу. — В выходные люди отдыхают, а не работают». И пошел дальше, любуясь небом и парой маленьких пташек, закружившихся в танце. Они гонялись друг за другом и звонко щебетали.       У него будет целый понедельник, чтобы проверить, что случилось или чего не было за выходные. Юнги повторил это себе несколько раз, и, к счастью, от подслушанного случайно разговора его отвлекла та самая тропа, по которой он вышел за здание и обогнул его. Она уводила дальше, теряясь среди деревьев и колючих кустарников позади двух служебных зданий.       Юнги остановился, сунул руки поглубже в карманы брюк и вздохнул, приглядываясь. Никаких запретительных знаков не было здесь, он вполне мог пройти дальше и узнать, где кончается эта забытая всеми тропа, вдалеке уже совсем заросшая сорной травой и мхами. Ему показалось, что там, за голыми стволами высоких сосен, что-то маячит, но он глянул на время и развернулся, чтобы идти обратно. Черт знает, сколько бы тогда заняла его субботняя прогулка, если бы он решился пойти дальше, а сейчас уже наступал час обеда, да и от завтрака в желудке совсем ничего не осталось, так что выбор был очевиден.       Юнги вернулся в жилой корпус, но подумал, что, может быть, завтра сходит туда и посмотрит, если погода не подведет и порадует так же, как сегодня. Территория ЦИА была большой, судя по всему — линия забора терялась в лесистой местности, и на ней могло оказаться что-нибудь интересное, особенно учитывая возраст Центра, и хотя Юнги не был любителем совать нос, куда не надо, ему все же становилось любопытно узнать новое место своего обитания получше.       Он только успел накинуть мысленно предположения, что может скрывать местный лес, как тут же в голове резко опустело, потому что войдя в корпус А, он встретился взглядом с Ами.       Она как раз вышла из кабинета коменданта с небольшой коробкой подмышкой, на ходу смотрела на браслет, а подняв взгляд и увидев Юнги, замерла как вкопанная. Удивление на ее лице граничило с шоком, будто перед ней образовался страшный призрак или чудовище какое-то.        — Что, я так плохо выгляжу? — усмехнулся Юнги, подходя ближе. Ами промолчала и продолжила беззастенчиво оглядывать его с ног до головы. — Привет?       И тут она вздрогнула, покраснела и прикрыла лицо ладонью, с трудом сдерживая смех.       — Привет! — выпалила Ами и на секунду отвернулась. — Прости, я просто… не ожидала…        — Не ожидала чего? — Юнги выгнул бровь, искренне не понимая ее удивления и смущения.       — Ты… — она тяжело вздохнула и убрала руку от лица, показывая умиленную улыбку. — Как-то я не была готова увидеть тебя без формы… Это… тебе идет!       Ами тихо рассмеялась, снова чуть отвернувшись. Юнги растерянно опустил взгляд и посмотрел на себя. Обычная одежда вроде бы — коричневые брюки, белая футболка и черный вязаный кардиган. От привычного будничного образа осталась, пожалуй, только безупречная укладка и очки. Да и сама Ами в свободных синих джинсах и нежно-розовом свитере крупной вязки выглядела похоже.       — Спасибо, ты тоже хорошо выглядишь, — неуверенно ответил Юнги, чуть улыбнувшись тому, как засмущал девушку случайным комплиментом. — Но ты, прости, ожидала чего-то другого в выходной день? Думала, я из формы не вылезаю?       — Ой, нет-нет, — румянец еще пуще залил ее лицо, которое от этого стало только милее. — Просто после твоей черной формы, это так необычно и… Ну, может быть, думала ты что-то более… молодежное носишь.        — А, если хочешь сказать, что я похож на старика, не стесняйся, ты не первая, — бросил Юнги без обид.       Ами рассмеялась громче и схватилась за коробку так, будто ее кто-то вырывал из рук, а потом посмотрела на него, и в глазах засверкали крохотные звезды.       — Вовсе нет, если без шуток, — мягко сказала она, еще раз оглядев его снизу вверх, но уже не так бесстыдно. — Тебе правда идет! И очень стильно.       — Спасибо, — повторил Юнги и усмехнулся, не принимая похвалу всерьез. — Я тут вообще на обед шел, ты как? Еще не ела?       — Нет, как раз собиралась, — вмиг румянец на ее щеках приобрел совсем другой оттенок. Это невозможно было заметить, но почувствовать — вполне.       — Можем вместе, если хочешь.       — Да! — она сказала это громко и на выдохе и тут же смутилась самой себя, опустила голову и начала бродить взглядом по холлу. — Я только это, коробку занесу к себе, да?       — Конечно, я подожду тебя там, — Юнги кивнул на широкие двери и улыбнулся Ами как можно теплее, чтобы она перестала краснеть до состояния спелого томата.       Они вместе вошли в столовую, где он пошел к свободному столику, а она — побежала дальше в коридор и второй корпус. Брать еду сразу не стал, дождался, когда Ами вернется, так что они сделали это вместе. Девушка все время сияла чуть ли не ярче солнца, хотя Юнги искренне не понимал почему. Не мог даже подумать, что только из-за него, его присутствия и такого обычного, казалось бы, предложения вместе пообедать.       По привычке он пытался смотреть глубже, хотя такая девушка, как Ами, чаще оставалась на поверхности и просто радовалась мелочам, вроде еды рядом с человеком, который ей нравится. Ее глаза сверкали, подтверждая это, и Юнги старался отвечать, пусть и не тем же, но хотя бы приблизительно, и поддерживал легкий диалог с теплом и отзывчивостью, пока они обедали.       — Кстати, у нас там летом пикники проходят! — с энтузиазмом сказала Ами, когда он рассказал о том, что недавно прогулялся по парку за жилыми корпусами.       — Вот как?       — Ага, — она улыбалась, кивая, но старательно смотрела в свою тарелку с тыквенным крем-супом. — Когда погода хорошая, выносят столы на лужайки, накрывают, но можно и на траве посидеть, плед постелить, все такое. Лимонады подают, сэндвичи и пироги. Это весело! О, а еще музыку включают!       Так она говорила об этом, что Юнги ни на секунду не засомневался, что это действительно отличное мероприятие, и хотя на Фильтре он старательно избегал больших сборищ коллег, подумал, что не отказался бы прийти на такой пикник.       — Звучит и правда здорово, — сказал он, улыбаясь Ами в ответ точно так же, как это делала она, и уже знал наперед, что прозвучит следующим.       — Когда будет ближайший, приходи! Может, и день рождения Центра там проведут.       — Конечно, приду, — усмехнулся и качнул головой. Так и знал.       Не то чтобы ему сильно хотелось разбрасываться обещаниями, просто Ами действительно выглядела очень счастливой, слыша их от него, и Юнги не мог иначе. В конце концов, ему порой просто нравилось смотреть, как милые девушки вроде нее так красиво улыбаются, главным оставалось только не попасть в ловушку собственных обещаний, но пока ему казалось, что место для отступления у него еще было.       Как было и удивительной силы природное очарование у Ами, потому что, когда она предложила провести ему «экскурсию» по жилым корпусам после обеда, Юнги отказать не смог. Это было не обязательно, он еще не смотрел, что здесь есть, но мог сделать это и один позже, когда понадобилось бы, но с другой стороны — выходной, делать особо нечего, а компания более чем приятная, так что причин для отказа он даже не стал пытаться искать.       Они прошли в свой корпус, и Ами повела его сначала по коридору первого этажа. Таблички на дверях сами говорили обо всем, что там находится, но девушка рассказывала, а Юнги слушал. Как минимум лишь наслаждаясь звуком ее голоса, ежеминутно напоминавшем ему, что он не один.       — Здесь у нас тренажерный зал, — сказала она, указывая на дверь. — Там, дальше, душевые. Сюда можно в любое время приходить, всегда открыто, кроме часов уборки. Некоторые любят по ночам заниматься, особенно кто часто дежурит из охраны. Хочешь войти глянуть?       — Не думаю, что тренажерки отличаются от Центра к Центру, — Юнги пожал плечами и усмехнулся.       — Тогда пойдем дальше, — Ами улыбнулась, и ей самой явно было интереснее показать что-то другое.       Юнги же раньше на Фильтре был частым поздним гостем тренажерного зала, а сейчас слыша звуки ударов по груше там за стеной, попросту не хотел сбивать ничью концентрацию. Потому что кто-то весьма сосредоточенно вымещал на снаряде все свои эмоции, и на мгновение от них стало даже жутковато, хотя слегка с опозданием — это чувство зацепило Юнги, когда они вышли обратно в холл, и солнечные лучи раскинулись у них под ногами косыми, размытыми полосами.       — Поднимемся на третий, там общая комната, а все остальное в корпусе А, — предложила Ами, когда они подошли к лифту. — Ничего, что туда-обратно походим? Или пропустить общую комнату?       — Я не против погулять, так что посмотрим и ее, — кивнул Юнги, и взгляд сам по себе упал на двери второго лифта. Ни таблички, ни ленты, ни электронной панели, он вовсе выглядел декорацией. — А этот не работает?       — Что? — девушка встрепенулась, и Юнги указал жестом на лифт, чтобы она поняла вопрос. — А, этот, он как бы… ну, по особому пропуску, нам нельзя им пользоваться.       — Почему? — он нахмурился и посмотрел на нее, требуя пояснения. — В чем разница?       — Ну… — Двери их лифта открылись, и они вошли в него, но Ами продолжила, только когда кабина дернулась и поехала наверх. — Я не уверена, что могу говорить об этом, но… В общем, он идет вниз.       — В кинозал? — Юнги припомнил план здания и зал на цокольном этаже, но все равно не мог понять запрет на использование этого второго лифта.       — Нет, сразу ниже, — сбивчиво сказала Ами и тяжело вздохнула, виновато опустив взгляд.       — И что там ниже?       — Юнги, я… — она кинула на него взгляд и снова уставилась в пол. — Знаешь, ты лучше спроси у профессора, наверное, я не уверена, что мне можно сказать.       Ответ ничуть не удивил его, хотя слегка напряг, потому что опять ему пришлось упереться в какие-то недосказанности и скрытые доступы. Лифт остановился, они вышли и сразу завернули направо. К счастью, хоть до конца несчастного коридора не пришлось идти, и Ами завела его в первые двойные двери.       Они вошли в пустующую, погруженную в тишину комнату и остановились.        На первый взгляд все здесь казалось привычным: диваны приглушенных тонов, книжные стеллажи вдоль стены, телевизор в углу. И как всегда — мягкие складки обивки диванов, слегка потертые подлокотники, маленькие одинаковые подушки, аккуратные стопки журналов, и каждая вещь на своем месте, тщательно отобранная для того, чтобы создавать иллюзию уюта.       Свет мягкий, рассеянный, но холодный, отражался от пола, чуть блестящего, как отполированная кожа. В легкой тишине можно было услышать свои мысли, но не себя полностью, потому что сам воздух здесь будто говорил: можно расслабиться, и все же правила всегда остаются правилами. И камеры наблюдения, конечно, молча смотрели из разных углов под потолком.       — Тут можно просто время проводить, можно физические книги почитать, — Ами прошла вглубь комнаты и указала на стеллажи. — Есть настольные игры, пинг-понг, телевизор. Парни из охраны периодически бейсбол смотрят или еще что-то спортивное, можешь присоединяться, если интересно. Я сюда почти каждый день прихожу, а по пятницам девочки из отдела проводят игры разные, настольные, карточные. Ты играешь?       — Не любитель, если честно, — Юнги чуть улыбнулся и пожал плечами, его блуждающий взгляд прошелся по комнате и, вернувшись к Ами, увидел на ее лице странную задумчивость. — А ты любишь настольные игры?       — Ну так, предлагают если, я играю, — пробормотала она и взглянула на браслет, на котором моргнуло сообщение.        Ей понадобилось время, чтобы прочитать, и Юнги не стал отвлекать ее, сам засмотрелся на вид из окна. Такой грустно-удручающий вид серой бетонной стены корпуса А. «Вот уж где нужна полная непрозрачность окон», — подумал Юнги и вздохнул, возвращая взгляд на Ами. Ее лицо чуть изменилось: миловидность омрачилась, улыбка пропала, зато появилась едва заметная морщинка между бровей.       — Все в порядке?        — Да, — кивнула Ами, опуская руку и возвращая полуулыбку. — Пойдем дальше?       — Пойдем.       Они вышли и спустились обратно на первый этаж, а потом пошли через теплый коридор в соседний корпус. Ами сохраняла лицо, и легкость движений никуда не делась, но все же что-то было не так теперь — Юнги чувствовал, как ее мысли изменились, вероятно, из-за того сообщения. Хотя она действительно очень старалась не показывать этого.        В корпусе А они поднялись на второй этаж и зашли в комнату для лекций. Такой на Фильтре не было, и Юнги с заметно возросшим интересом осмотрел помещение и прошелся по нему, пока Ами ждала у дверей.        Оно напомнило ему многие аудитории Академии своей белой интерактивной доской, проектором и небольшой кафедрой, рядами длинных парт с пластиковыми стульями и ярким освещением, почти не создающим теней. Даже запах был таким же: чуть спертым, тяжелым, будто все умные слова, когда-либо сказанные, так навсегда и повисли здесь, заполнив все пространство.       Юнги сделал глубокий вдох, возвращаясь мыслями из собственного прошлого, в котором, вдруг почудилось, чего-то не хватало, и обернулся. Ами замерла, приобняв себя за плечи, и смотрела сквозь него.        — Здесь не очень уютно, когда никого нет, — тихо сказала она, будто сама себе, и улыбка на губах стала совсем призрачной. — Но когда идет лекция, тут все оживает.       — И много народу собирается на лекциях? — спросил Юнги, хотя ответ, каким бы он ни был, ничего не изменил бы.        — Достаточно много. Лекции — это полезно.       Она говорила тем же голосом, но здесь он звучал совсем иначе, и к тому же из-за холодного света Юнги не мог отделаться от ощущения сна. Жуткого, липкого сна, от которого не проснуться. Он вернулся к Ами и коснулся ее спины, когда они выходили из аудитории. Хотел почувствовать тепло реальности, и через несколько шагов по коридору все снова стало как прежде. Снова звуки праздной жизни выходного дня, далекие разговоры и чей-то смех.       — Там дальше еще комната для собраний, — Ами указала рукой, но они туда не пошли — направились в холл. — Ее точно запомни, раз в пару месяцев туда все ходят без исключения.        Она усмехнулась, а вот у Юнги по спине прошлись мурашки. Плохая формулировка, но он не стал обращать на это внимание.       Они спустились по лестнице на первый этаж, и там Ами остановилась в нерешительности, чуть смущенно улыбнулась, бегая взглядом вокруг Юнги.        — Ну вот, пожалуй, и все, — вздохнула она. — А теперь мне придется тебя оставить, надо кое-что… сделать.       Она кивнула на дверь, и Юнги догадался, куда она пойдет.        — Даже в выходные? — он усмехнулся, но посмотрел на нее с пониманием.        — Чуть-чуть, — Ами улыбнулась снова также широко и показала пальцами это «чуть-чуть».       — Тогда спасибо за экскурсию, мне понравилось.       — Всегда пожалуйста! — она смущенно опустила взгляд и сделала шаг назад. — Отдыхай. Может, встретимся на ужине.       — И ты много не работай, — Юнги улыбнулся и кивнул.       Проводил Ами взглядом и только потом сдвинулся с места и пошел к себе. Старался не думать ни о чем, пока не оказался в квартире, один в безопасной тишине. «Показалось ли мне?» — спросил он себя, проходя на кухню, но продолжать не стал, пока не заварил себе еще кружечку кофе.        Терпкий аромат, напоминающий вечное одиночество и горькое незаслуженное тепло. Когда-то оно утешало, и там за окном не было ничего, кроме серого полотна холодной пустоты, и небо сливалось с землей в одно целое пространство, на которое смотреть не хотелось, но не получалось оторваться. Сейчас все стало иначе, и, стоя с кружкой кофе перед узким окном, Юнги создавал в себе новые связи, отвлекшись от мыслей так удачно вовремя. Теперь этот запах должен был стать частью глубокого темно-зеленого и коричневого.       И странным ощущалось, насколько иначе все здесь выглядело снаружи, и насколько одинаковым было внутри. Он смотрел в окно очень долго, не замечая, как идет время, как постепенно в комнате сгущается вечерняя тень, и все никак у него не сходилось в голове, что место по факту другое, а по сути точно такое, как и раньше. И вроде бы он переехал почти через всю страну, но при этом остался все там же.       Даже люди вокруг, их голоса, их форма и даже улыбки казались похожими на все, что было на Фильтре. Юнги не знал, зачем ищет связи, но ему просто казалось, что в этом есть какой-то смысл, будто под слоями копий должно быть что-то спрятано.        Лица мелькали у него перед внутренним взором, кофе стыл, и пил он его медленнее, чем хотел бы, а совпадения переставали выглядеть как чистые совпадения. Особенно Ами, и где-то на задворках разума это наводило жути, но на поверхности Юнги усмехнулся и качнул головой, когда мысленно поставил рядом этих двух птичек из прошлого и нового настоящего.       Они были похожи, причем не только внешне — голоса, взгляды, улыбки, манера смеяться сдержанно, будто кто-то другой контролировал громкость и устанавливал лимит. Не близняшки и не копии, конечно, но… они могли быть сестрами вполне, хотя Юнги точно помнил, что у птички с Фильтра не было семьи, и это одна из тех вещей, которая свела их тогда в одной постели. У Ами как минимум была мама, но, судя по легкости, с которой она о ней рассказывала, Юнги подозревал, что и папа тоже, и, может быть, брат или сестра, и это было большое отличие от птички с Фильтра, хотя ему все равно хотелось видеть лишь совпадения.       Как если бы это была какая-то головоломка, он пытался ее разгадать и ему казалось, что ответ кроется в совпадениях, как в игре маджонг — выиграешь, когда соберешь все одинаковые фишки. Однако было различие во всем происходящем, которое выбивалось из общей картины, и Юнги избегал мыслей о нем изо всех сил, потому что они его пугали, если быть честным.       Он побродил по комнате, придирчиво проверяя чистоту после утренней уборки, допил кофе и заметил, что искусственный цветок стоит как-то кривовато. Юнги поправил его и не смог вспомнить, стоял ли он так всю неделю или нет, а потом сполоснул кружку и прилег почитать. Все что угодно, лишь бы не доходить мыслями до одной слишком яркой детали его новой жизни.       У Юнги неплохо получилось отвлечься на книгу, дотянуть время до ужина, а там потом он встретил Имбома вместо Ами, и голове стало совсем легко. Болтовня этого парня порой на долгие мгновения лишала любой возможности критической мысли, и Юнги все устраивало. Иногда и ему хотелось просто глупо улыбаться какой-нибудь несуразной шутке или забавной гримасе, вроде той, что Имбом состроил, когда услышал, что ему нравятся жареные оливки.        Они просидели в столовой больше часа и просто болтали ни о чем. Имбом предложил завтра утром пойти вместе в тренажерный зал и позаниматься — Юнги согласился, почти не думая. Может быть, дело было в атмосфере субботы, может быть, отсутствие формы на нем позволило побыть обычным человеком больше, чем частью системы. Юнги действительно чувствовал себя в этот день и особенно в этот вечер гораздо более свободным, как будто вместе с формой снял с себя все запреты на эмоции. Он позволил себе их, и это было приятно.       Гораздо приятнее тяжелых мыслей перед сном, потому что даже у свободы должны быть границы, и Юнги не установил их себе и с наступлением ночи, полной темноты и гулкой тишины. В итоге смиренно пожинал плоды своей ошибки: ворочался, пялился в потолок, прислушивался к шорохам и вздохам в вентиляции, пытался услышать в неясном, призрачном шуме что-то определенное. Чей-то голос.        «Скажи мне что-нибудь… Хватит». Он преследовал Юнги весь день вместе с неясным чувством вины и набросился в темноте, разметав мысли по углам. Перед внутренним взором вспыхнули и загорелись странным светом неестественного оттенка голубые глаза с вертикальными зрачками. Казалось, радужка переливается, будто что-то живое заточено в ней, бьется и пенится как волны северного моря.        «Нет, они ведь не голубые, — вдруг подумал Юнги и сел в постели, растерянно оглядываясь. — Бледно-синие? Или сероватые? В тот раз в них сильно отражался свет ламп и…» Ему на секунду показалось настолько невероятно важным узнать точно, какого цвета глаза у гибрида, увидеть самому этот истинный оттенок синего, что он чуть не вскочил, чтобы пойти туда. К счастью, успел только дернуться — и у него защемило шею от резкого движения головой, так что он бессильно лег обратно и уткнулся лицом в подушку.        Мало того, что это было бы безрассудством, так еще и несусветной глупостью, ведь цвет глаз гибрида не делал абсолютно никакой погоды ни для чего. «Боже мой, ну и бред», — подумал Юнги, когда эта дикая мысль отпустила его, и решил, что во всем виновата усталость от первой рабочей недели, и у него на грани сна просто исказились и перепутались все образы в голове. Такое ведь бывало, ничего страшного, и к тому же спустя буквально несколько минут он уснул.        А потом и на утро сны, кто бы в них ни говорил с ним, не оставили в памяти ни следа, и Юнги взялся наслаждаться воскресеньем изо всех сил. После легкого завтрака они с Имбомом немного прогулялись и на целых два часа засели в тренажерном зале.        Физические упражнения, как всегда, отвлекали Юнги ровно до того момента, пока он не решался сделать перерыв и посидеть в углу, восстанавливая дыхание. Тогда его взгляд, обостренный от огня, растекающегося по мышцам, раскладывал реальность на невидимые ранее частицы, и все вокруг начинало плыть и расщепляться прямо на глазах. Приходилось моргать чаще, потому что, смотря на движения спинных мышц Имбома, поднимающего и опускающего гантели, Юнги совершенно не хотел видеть, что скрывается в его грудной клетке. Но не мог отвести взгляд, будто что-то внутри него требовало узнать все. Увидеть.       Он боролся с этим, загоняя себя до такого состояния, что сердце грозило пробить ребра и выскочить наружу, зато потом, когда они закончили и приняли душ, пришло долгожданное ощущение нового рождения. В некоторой степени Юнги и правда вышел из тренажерного зала другим человеком, хоть и продлилось это воодушевление не очень долго.       — Кстати, сегодня ж фильм, — как бы между делом сказал Имбом. — Ты как? Не передумал?       Они сидели в парке на скамейке, хотя, точнее сказать, почти лежали на ней и смотрели в небо, по которому медленно плыли пушистые облака. Сегодня погода тоже радовала, и под теплыми лучами солнца после усердной тренировки на пределе ни на какие прогулки идти больше не хотелось, да и в целом двигаться, так что и мысли тоже текли очень лениво.       — Фильм? — Юнги пришлось напрячься, чтобы вспомнить. — А, птица… Не передумал, я же дал слово, что пойду.       — То есть, уже не очень хочется?       — Честно? Прямо сейчас мне даже дышать лень, — Юнги усмехнулся и прикрыл глаза.       Теплые рассеянные лучи поглаживали ему щеки, ветер чуть шевелил волосы, после душа потерявшие идеальный пробор, и не то что «завтра», даже «вечером» казалось таким далеким.        — Уж постарайся найти в себе силы не упустить такой шанс…        Не сразу до Юнги дошло, что подразумевает наступившее молчание. Он сначала тяжело вздохнул и только потом медленно повернул голову и посмотрел на Имбома и его ехидное лицо.        — Какой еще шанс? — спросил Юнги, недовольно скривившись.        ———————————       [АВТОМАТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА МОНИТОРИНГА]       .       Предупреждение! Нарушение герметичности камеры одиночного содержания!        Код 03-01.       ———————————       — Ты что, никогда в кино с девчонкой не ходил на слезливый фильм? — Имбом прыснул, но тут же серьезно посмотрел на Юнги, который отвечал ему полным отсутствием эмоций на лице. — Правда, что ли? Ты чего… Ну она плачет от фильма, ты даешь ей руку для поддержки, нет?       — Имбом, — вздохнул Юнги и отвернулся, — я тебе что сказал по этому поводу?       — Ладно, — протянул он и усмехнулся, вроде закончив разговор на эту тему, но как будто оставляя место, чтобы чуть что к ней вернуться. — Но если что, Ами хорошая девушка, очень добрая.       — Да, я заметил.       — Нет, правда! Знаешь, в том году она нашла у корпуса птицу с раненым крылом, комендант ей сказал «отдай ее мне, я разберусь», ну, понятное дело, что он собирался сделать, а она наотрез отказалась. В итоге с боем оставила ее у себя в комнате и заставила нашего медика помочь ей подлечить несчастную.        Имбом рассказывал историю легко и с улыбкой, но Юнги глянул на него, и ему улыбаться совсем не хотелось.        — И чем все закончилось? — спросил он, отчего-то предчувствуя плохое. Будто в ЦИА-8 подобные истории не могли закончиться хорошо. — Дисциплинарным наказанием?       Повернувшись к нему, Имбом вздохнул, и улыбка его стала грустной.        — Потом — да, — кивнул он. — Но сначала она выпустила эту птицу в лесу, и та улетела. Так что все было не зря.        — Ну да, хотя это всего лишь птица…        Юнги правда так думал, просто не мог воспринять эту историю иначе, пока не настал вечер и не начался фильм.        Без десяти восемь, как договорились, они с Ами встретились в холле своего корпуса. Она улыбалась, в черном платье с длинными рукавами, но открытой спиной, с легким макияжем и уложенными в высокий хвост волосами выглядела девушкой с картинки. Увидев ее издалека, Юнги окончательно убедился, что для нее это все-таки свидание, хоть она и старалась поддерживать беседу так, будто они все еще внутри границы дружбы. Сам он чувствовал себя слегка неловко, особенно когда уже в зале заметил Имбома, посылавшего какие-то невнятные намеки мимикой и взглядами.        Юнги собственная жизнь показалась какой-то дурацкой комедией, и, пожалуй, он бы пожалел о том, что согласился на это приглашение, если бы Ами повела себя иначе, когда погас свет. Но она оказалась ужасно понимающей девушкой, и весь фильм они были друзьями, а не парочкой. Причем друзей оказалось даже трое — Имбом сел позади них, вероятно, чтобы, если что вдруг, наблюдать «с первого ряда» за зарождением новых отношений. Ами заметила его и стала болтать с ним даже больше, чем с Юнги.       А его внимание медленно и осторожно сужалось и в итоге полностью замкнулось на фильме, от которого он ничего серьезного не ожидал, на самом деле. И может быть, именно поэтому происходящее на экране разбило ему сердце без шуток.        Хотя сначала все было легко и просто. Фильм начался с самой обычной сцены: мальчик лет десяти шел из школы и вертел головой, рассматривая едва зеленеющие деревья. Весна, серая и многим привычная, и мальчик шаркал по асфальту, испещренному трещинами, как морщинами. Какие-то мальчишки постарше пробежали мимо и толкнули его — он споткнулся и чуть не упал лицом в пыль, но продолжил смотреть вокруг, будто ничего не было.        Все его удивляло и вызывало восхищение: почки на деревьях, маленькие белые цветочки в свежей траве, божья коровка. Он на нее едва не наступил, когда залез на огороженный низким заборчиком газон, но вовремя пригляделся и присел рядом, наблюдая, как она разминает крылышки. Прежде чем коровка улетела, мальчик, почти распластавшись по земле, успел сосчитать черные точки на ее панцире.       — Это же надо придумать такое, — по-доброму усмехнулась Ами, — считать точки на божьей коровке!        — Я считал в детстве, — бросил Юнги и пожал плечами.        — Врешь! — Ами шикнула на него, и он тихо рассмеялся, потому что да, врал, и ее это тоже заставило посмеяться.        А потом мальчик пришел домой, и начали вырисовываться первые ниточки драмы.       Его мама воспитывала его одна, и даже через призму ребенка любому взрослому было видно, как плохо у них идут дела. Да, это была достаточно бедная семья, но хуже всего оказалось не количество денег на счету и не вечно сломанный кран на кухонной раковине, из-за чего маме приходилось мыть посуду в ванной. Самым грустным во всей их жизни было то, что мама своего сына почти не замечала.        Юнги ощутил первый укол под ребро в сцене, когда за ужином мальчик рассказал ей, сколько точек на спинке божьей коровки, но она лишь попросила его не болтать с набитым ртом и тут же вовсе встала и ушла, потому что кто-то ей позвонил.       — У нее совсем нет времени быть мамой, — с грустью отметила Ами и поджала губы.       — Просто не те приоритеты, — фыркнул Имбом сзади, чуть наклонившись к ним.       Ами обернулась и нахмурилась, смотря на него недовольно.        — Ой, ты думаешь, это так просто?! — прошептала она, указав на экран.        Казалось, весь фильм и есть об этом — как забытый собственной матерью ребенок пытается выжить и не потеряться в большом и холодном мире. И Юнги с минуты на минуту ждал завязку, первый поворот, когда с мальчиком случится что-то плохое. Но он ошибся — случилось хорошее.        На следующее утро мальчик, которого звали Чонин, мечтательно смотрел в окно, разглядывал зеленеющие веточки раскидистого старого дерева, что росло перед их домом. Из окна на третьем этаже были видны даже тонкие верхушки на фоне серого неба и грязно-черных крыш. И вот, что-то мелькнуло среди них — и раздался звонкий крик. Мальчик вскочил и прижался лбом к стеклу, большими от удивления глазами смотря на небольшую голубую птицу, что села на ветку и посмотрела на него в ответ.        У Юнги даже перехватило дыхание в этот момент, такая красивая была эта птичка, и перья на ее крыльях переливались, хотя солнце не светило.        Сначала ее показали совсем ненадолго, да и потом она порхала по веткам, взлетала в небо и возвращалась, так быстро двигалась, что трудно было разглядеть — какого же все-таки цвета ее оперение? Юнги не заметил, как фильм захватил его так, что голоса Имбома и Ами проходили мимо ушей, и он начал всматриваться в экран, стараясь уловить каждую деталь, каждую мелочь.        Птица начала прилетать под окно каждый день, и Чонин с ней подружился. Он начал подкармливать ее сначала хлебом, потом пшеном, которое втихаря брал с кухни, пока мамы не было дома, потом в школьной библиотеке нашел книжку о птицах и на скопленные деньги, которые ему давались на обеды, купил пакет специального корма.       Чонин насыпал его на внешний подоконник, прятался и наблюдал, как все смелее птица подлетает и как звонко стучит по железу клювом, как замечает мальчика и с интересом поглядывает на него, поворачивая голову вбок. Он начал говорить с ней, рассказывать о своей жизни, о школе, о маме и о том, как она кричит на кого-то по телефону, как часто оставляет его дома одного по вечерам. Он начал ждать птицу каждое утро, чтобы поздороваться и пожелать ей хорошего дня. Изучал ее привычки, движения, даже пытался повторять, и это словно была маленькая игра на двоих. Игра без правил, в которой не могло быть проигравших. Он начал рисовать ее снова и снова, так что к середине лета на стенах его комнаты не осталось места для птичьих портретов, на что мама только недовольно закатывала глаза и вздыхала. И он дал ей имя, услышав его в ее звонком крике.       — А как тебя зовут? — спросил Чонин в один из дней, сидя на подоконнике и высунувшись в открытое окно. Птичка перемахнула на веточку поближе и вскрикнула. — Как? Ки-я? Тебя зовут Ки-я!       Счастливая улыбка озарила его лицо. И Юнги тоже улыбнулся в этот момент, чувствуя на себе не один любопытный взгляд. Но ему уже было не важно, кто и как на него смотрит, потому что Чонин, похоже, искренне полюбил эту синюю птицу. И оттого больнее ему было услышать от мамы циничное:       — Не привязывайся, это перелетная птица. Осенью она улетит, и что ты будешь делать?       — Неправда! Она не бросит меня! — крикнул мальчик, топнул ногой, а на глазах уже блестели слезы.        — Улетит, потому что это ее природа. Ты не сможешь удержать ее, только если в клетку не посадишь.        — Тогда… тогда я буду ее ждать!       Его мама рассмеялась и закатила глаза на эту детскую глупость. Любить и ждать какую-то птицу, надо же!       — Он ведь даже не узнает, — пробормотал Имбом, — если прилетит другая.       — Да лучше бы так, — шепотом ответила Ами, — чем совсем никакая. Для него любая такая птица станет Ки-я.       — Не любая, — внезапно даже для самого себя сказал Юнги, услышав разговор краем уха.       Он на секунду отвлекся от экрана и встретился взглядом с Ами. Она ждала продолжения мысли, но Юнги вздохнул и чуть пожал плечами, мол, я не знаю, просто так кажется. И на самом деле у него не было объяснения, он лишь чувствовал, что Чонин увидел в этой птице нечто очень особенное и не смог бы теперь спутать ее с другой.        Да и она сама, кажется, его узнавала. Она привыкла, садилась все ближе, оставалась рядом все дольше и порой будто отвечала ему короткими вскриками. Юнги улыбался и был уверен, что все остальные тоже, наблюдая за теплыми летними днями мальчика, который не видел ничего плохого, что происходило вокруг него, зато видел каждое перышко своей любимой птицы, когда рассказывал ей о том, как мечтает поехать купаться на море.        А потом уехать и правда пришлось. Только не на море, а в соседний город к бабушке на две недели.        Как же Чонин упирался! Плакал, кричал, пытался договориться с мамой, лишь бы остаться, но она была непреклонна. У нее были проблемы, и ребенок дома на каникулах только мешал ей с ними разобраться, и к тому же, как бы холодна она ни была, все же заботилась о нем и не хотела, чтобы он видел и слышал того, что не должен.        — Я сказала тебе собрать вещи, Чонин! Поедешь завтра без одежды тогда!       — Никуда я не поеду! Моя К-ки-я… — мальчик уже не просто капризничал, нет, он был в отчаянии.        — Никуда не денется твоя птица до осени, хватит сопли распускать!       — А кто ее покормит? А если она…       Мама даже не стала пытаться объяснить сыну, как самостоятельно живут все эти вольные птицы и дикие звери, что человек им совсем не нужен. Она устала, и Юнги сложно было ее винить, когда из-за проблем, оставшихся после бывшего мужа, ей порой вовсе не на что было кормить своего ребенка. Конечно, какое дело ей было до этой перелетной птицы. Она просто сама собрала вещи сыну и на следующее утро посадила его в автобус.        Это была очень горькая сцена. Мальчик начинал познавать суть смирения, и Юнги было неприятно на это смотреть, так что он даже отвел взгляд в темноту, лишь бы не видеть большие грустные глаза ребенка, смотрящего в окно на удаляющийся город, в котором осталась его птица.       Он так скучал по ней, так грустил, что снова перестал улыбаться, и его бабушка, строгая и суровая женщина, ничего странного не заметила. Чонин всегда был угрюмым, и для нее не было разницы, из-за чего именно. А мальчик плакал по ночам и шептал в темноту имя своей птицы, и вот тут у Юнги уже сердце начало болезненно сжиматься, хотя он знал и помнил, что это всего лишь фильм.        Рядом раздался неровный вздох, и, кажется, это была даже не Ами, хотя и у нее перед глазами собралась пелена слез, а маленькая ручка чуть дрожала, прикрывая губы. Она держалась, смотрела на экран даже слегка недовольно, хмурилась, и только глаза выдавали, что творится в сердце. Юнги показалось, что весь зал притих, будто каждый боялся прервать такой трепетный момент, полный открытой и честной детской тоски и любви, а потом будто само помещение вздохнуло, когда Чонин услышал зов Ки-я и увидел ее во сне.       Это было раннее утро, прошла мучительная неделя, и мальчик вскочил, оделся и, взяв деньги из шкатулки бабушки, выскользнул из дома, пока та копошилась в саду. Птица звала его, и Чонин поехал к ней.        — Ну куда же ты! — вздохнула Ами. Юнги посмотрел на нее и увидел, что она улыбается, пока глаза все еще блестят.       — Ай, молодец парень! — тихо усмехнувшись, сказал Имбом и, скорее всего, сжал кулак, переполненный гордостью за мальчика, у которого хватило смелости бороться за свое счастье, хоть сам он и не понимал, что это оно и было.       Плохо разбираясь в огромном расписании поездов и автобусов на большом вокзале, мальчик чудом сел на тот рейс, который был нужен, и в итоге благополучно доехал до родного города и добрался до дома. Уже на подходе к нему он только и делал, что высматривал среди зелени дерева голубое пятнышко, но увидеть свою драгоценную подругу смог, только поднявшись в квартиру и выглянув в окно своей комнаты.       — Ки-я! Я вернулся! — крикнул Чонин, вглядываясь в крупные зеленые листья.       И тут она появилась — защебетала, выпорхнув из густой листвы и начала летать вокруг окна, словно радуясь мальчику, что стал для нее первым и самым настоящим другом среди людей. Все вокруг улыбались, Юнги прошелся мутноватым взглядом по залу и увидел радость на лицах, но сам порадоваться не мог, как не могла и Ами, напряженно застывшая рядом, чуть склонившись к нему, будто хотела сказать что-то, но забыла об этом.       Мальчик просидел на подоконнике несколько часов, разговаривая с птицей, рассказал ей обо всем, что видел в дни их разлуки, рассказал о том, как добрался обратно к ней, несмотря на страхи и волнения. А потом пришла мама и накричала на него. Она уже узнала, что ребенок пропал, и была так напугана, что не смогла порадоваться ни за своего сына, для которого самым большим счастьем было вернуться к птице, ни за себя, что он нашелся живой и невредимый. Она отругала и наказала его, заперев в своей комнате и закрыв окно плотными шторами.       И вечером за ужином, уже остыв, она только сказала ему, чтобы он прекращал говорить с птицей, будто она человек.       — Хватит! — строго сказала мама. — Я же сказала тебе, нельзя привязываться к ней! Она скоро улетит и тебе будет больно!       — Она меня не бросит! — снова упрямо твердил Чонин.       — Они всегда уходят, — мрачно ответила мама. — Все, кого ты любишь, однажды уйдут, и тебе лучше быть готовым к этому, а не играться с мечтами, в которых солнце всегда светит.       Эта была горькая правда, и мальчик не хотел ее принимать. Но время шло, и лето закончилось. Неизбежно наступила осень, и каждый день для Чонина становился страшным испытанием. Каждое утро, каждый вечер перед сном он говорил с птицей, будто в последний раз, не верил, что она и правда улетит и оставит его здесь одного, и все же мамины слова отдавались эхом в его мыслях.       — Ки-я, ты ведь будешь со мной? — прошептал он однажды вечером. Птичка сидела на ближайшей веточке среди грязно-оранжевой листвы и чистила перышки, что в полутьме казались темно-синими, и даже на секунду не отвлеклась от своего занятия. — Мама говорит, что тебе скоро нужно улететь, но почему нужно? Здесь слишком холодно зимой, да? Но я ведь сделал тебе такой большой домик, я могу положить туда пух из моей подушки, и тебе будет тепло! И еда у тебя будет каждый день, и вода тоже!       Птичка встрепенулась, взъерошила перья и махнула крыльями, но не стала улетать, а наоборот, нахохлилась и пристроилась на ветке поудобнее.       — Пожалуйста, не оставляй меня, Ки-я, — жалобно прошептал Чонин, смотря на нее умоляющими, блестящими от слез глазами. — Не уходи, ведь… я люблю тебя…        Юнги нервно вздохнул и сел прямее, без нужды поправив кофту. Он глянул на Ами — она замерла, чуть наклонившись вперед, и прижимала пальцы к ямочке за ухом, будто хотела заткнуть уши и не слышать всего этого, но не смогла. Потом обернулся на Имбома — и тот сидел без движения, только тяжело дышал и хмурился, недовольный от того, какие чувства вызывало происходящее.       Все понимали, что перелетная птица скоро улетит, ведь это и правда была ее природа, а за окном комнаты Чонина становилось все холоднее с каждым днем. Серое небо больше не показывало солнца, не было тепла и света, зато шли дожди, деревья скидывали свои кроны, и вот однажды, когда ночью так подморозило, что лужи покрылись тонкой корочкой льда, мальчик проснулся очень рано от тревожного сна. Он вскочил и побежал к окну, чтобы рассказать Ки-я о том, что ему приснилось. Но птицы на дереве не было.       Весь оставшийся день мальчик был таким потерянным, что совсем ничего не слышал и не замечал. В школе ему сделали выговор за то, что он игнорирует учителя, на тесте по математике получил ноль баллов, потому что не ответил ни на один вопрос, и даже не посмотрел в сторону парней постарше, что кидали в него бумажки, пока он собирался домой после физкультуры. Мир не имел значения для него больше, и вдруг во взгляде десятилетнего мальчика загорелось по-настоящему взрослое, горькое осознание.       Он пришел домой, и птицы на дереве не было. Корм, который он насыпал ей в самодельную кормушку, остался нетронутым. Чонин знал, что это значит, но не хотел в это верить и продолжал ждать, выглядывая в окно каждые несколько минут.       Зал замер перед финальным аккордом. Все струны натянулись, но никто не мог даже выдохнуть, чувствуя, что вот-вот все должно закончиться. И вроде конец был предсказуем, и мало кто мог питать себя иллюзиями, и все же… как будто оставалась надежда на чудо. Юнги в чудо не верил для себя, но для мальчика, так искренне и чисто полюбившего эту красивую перелетную птицу, хотел поверить.       — Все, Чонин, хватит с меня этого, — устало сказала мама, когда вошла к нему в комнату. — Забудь, слышишь меня? Все, баста! Уже скоро снег пойдет...       Мальчик стоял перед окном, сжимал в руках пакетик с птичьим кормом и смотрел на голые ветви дерева. Мама решительно и грубо начала снимать со стен рисунки, один, другой, третий, но вдруг остановилась, и руки ее задрожали. Лица не было видно, камера замерла на рисунке синей птицы цветными карандашами, на который упала одна маленькая капелька и растеклась в темное пятно на остром крыле.       — Она улетела туда, где ей хорошо, Чонин, — совсем иначе сказала мама, подошла ближе и обняла сына за плечи. — Здесь ей было бы плохо зимой, ты понимаешь это? Не жди ее, прошу тебя, она вряд ли вернется. Просто помни, что она была, и живи дальше.       Мама вздохнула, поцеловала сына в макушку и ушла, оставив рисунки на столе. Чонин долго стоял перед окном, сжимая у груди пакетик с кормом. Камера медленно отходила назад, не показывая его лица. Потом он подошел к окну, открыл его и насыпал немного корма в кормушку, и так продолжил стоять там, смотреть на пустые голые ветки.       Юнги сжал колено и сглотнул, невидящим взглядом смотря на экран, где камера медленно отдалялась, а мальчик все так же стоял у окна и ждал свою перелетную птицу.       Музыки не было, только свистел ветер, где-то очень далеко лаяла собака и каркнула ворона. Постепенно кадр потух, и экран потемнел. Но никто не выдохнул, пока не услышал тихий шепот Чонина:       — Я буду ждать тебя, Ки-я… всегда…        На экране начали всплывать безмолвные титры, и зал зашумел, но робко, не сразу, будто каждый выплывал в одиночку из океана пережитых чувств и смущался, что кто-то их услышит. У многих лица оказались мокрыми от слез, когда включился малый свет. Ами вдруг громко всхлипнула и снова затихла. Она не плакала вслух, но дрожала, закрывая лицо руками, а по вздоху сзади стало ясно, что Имбом тоже растрогался, усмехнулся самому себе и шмыгнул носом, пробормотав: «Черт, ну конечно». Он наклонился вперед и погладил Ами по плечу.       А Юнги не мог пошевелиться, не мог вдохнуть полной грудью. В горле пересохло, в переносице защипало, но он все же с трудом сглотнул и закрыл глаза, заставляя себя вернуться в реальность, где Чонин и его перелетная птица были всего лишь персонажами на большом экране. Это было тяжело, да и в реальности все как-то странным образом перевернулось и вроде бы осталось тем же, и красный бархат кресел был тем же самым красным, но ощущался совсем другим.       — Мама была права, — тяжело выдохнула Ами, убирая руки от лица и смиренно обнажая дорожки от слез на своем лице и чуть потекшую тушь. — Черт возьми, почему она всегда права?       Качая головой и чуть улыбаясь сквозь слезы, Ами глянула на Имбома и тихо рассмеялась.       — Эй, ну ты чего? — она протянула к нему руку через спинку кресла.       — А сама-то чего? — глухо усмехнулся Имбом.       Люди вставали и постепенно, друг за другом осторожно покидали зал. Трое друзей сидели в самом центре, и казалось, что чужие тени расступаются, как вода, вокруг них и теряются в полутьме.       — Юнги, ты хоть живой? — спросил Имбом, перегнулся через соседнее кресло и заглянул в его лицо.        Пустое и безучастное, как Юнги казалось. Он встретился взглядом с другом, усмехнулся и не ответил, сразу опуская взгляд на свои руки. Черт бы их побрал, но они дрожали, и указательный палец на правой резко дергался, ритмично и пугающе.       — Ами, кого ты выбрала, — сокрушенно вздохнул Имбом, — он, похоже, не умеет чувствовать.       — Да перестань, — цыкнула Ами. — Не всем дано лить слезы над каждым фильмом, но это же не значит, что такие люди ничего не чувствуют.       Юнги усмехнулся, качнув головой.       — О! Вот он понял шутку! — радостно воскликнул Имбом, на что Ами только закатила глаза и шмыгнула носом.       — Ладно, пойдем, пока нас тут не заперли, — бросил Юнги, поднимаясь.       Они покинули зал последними, оставив за спиной в тишине и темноте призрачное эхо обещания маленького Чонина его перелетной птице. Фильм не дал ответа, будет ли герой счастлив, вернется ли к нему птица, или его сердце, как у многих взрослых, окажется разбито о неумолимость жизни, и ему придется учиться склеивать его обратно. Но он, по сути, и не должен был давать четких ответов, создатели явно оставили место для сердца каждого, кто его посмотрит: счастье или страдание — решит зритель для себя.        Хотя это было очень трудно, Юнги не мог выбрать ни сторону надежды, ни сторону холодного реализма, так и замер внутренне в том неопределенном моменте за секунду до того, как погас экран и мальчик, ждавший свою птицу, исчез. И все же сам по себе фильм оказался не то что хорошим, даже великолепным.       — Да, мне понравился, — ответил Юнги, когда Ами у него об этом спросила.       Они втроем поднимались на лифте, и ему одному нужно было выходить на втором.       — Значит, не зря тебя вытащила, — усмехнулась Ами. — На следующий тоже приходи.       Лифт вздрогнул и остановился, открывая двери.       — Пожалуй, — он устало улыбнулся и вышел в холл. — Спасибо за компанию!       Юнги махнул им, Ами с Имбомом ответили тем же, и двери лифта закрылись, разделив мир пополам. В холле и коридоре никого не было, стояла тишина, и только за стенами раздавались приглушенные голоса и мелодии. Юнги вздохнул, провел рукой по волосам и заставил себя отмереть и пойти в квартиру.       Выходные закончились, осталось только выспаться перед понедельником, но он лег в постель после душа, посмотрел в потолок и понял, что все бесполезно. Это чувство неотвратимости судьбы настигло его внезапно, обрушилось волной. Юнги подумал о том, что перелетные птицы всегда улетают, и ему стало от этого больно. Хотя она могла и вернуться к Чонину, почему нет? Ведь он ее так любил.