Проект: АДАПТАЦИЯ

      ———————————       [ВНУТРЕННИЙ СЛУЖЕБНЫЙ ДОКУМЕНТ / ДОСТУП L3+]       Регламент проведения эксперимента №02-A-III       Фрагмент. Инструкции для ассистента AM-032       (утверждено 18.06.2068)       1. Подготовка ассистента       1.1. Ассистент AM-032 обязан:        - пройти психологическое тестирование по форме PP-4 (обратиться в мед. кабинет, уровень L1) минимум за сутки до начала эксперимента.       - тщательно ознакомиться с данной инструкцией, а также подписать форму «Согласие на участие в эксперименте №02-A-III»       - запомнить порядок действий, при наличии вопросов — обратиться к старшему сотруднику для получения пояснений.        1.2. Ассистент обязан находиться в чистой форме, без дополнительных предметов и личных вещей.       2. Порядок действий        2.1. За 10 минут до начала ассистент AM-032, согласно правилам, переводит объект CH-001 в экспериментальный зал №4 (Психо-эмоциональный) и передает медперсоналу для подготовки.        2.2. Во время начала эксперимента ассистент находится в зале наблюдения.       2.3. По сигналу руководителя ассистент заходит в камеру и снимает фиксаторы с объекта (начиная с запястий).       2.4. Ассистент должен сохранять спокойный, нейтрально-доброжелательный тон и избегать резких движений. Он занимает место на стуле, установленном напротив объекта.       [В течение первой минуты после входа изменения параметров окружающей среды будут произведены автоматически.]       2.5. После освобождения объекта ассистент обязан установить вербальный контакт и удерживать его до завершения эксперимента. Допустимые фразы: «Все будет хорошо», «Не бойся», «Как ты себя чувствуешь?» и т.п.       3. Завершение эксперимента       3.1. По сигналу руководителя ассистент прекращает контакт и покидает помещение.       3.2. После финальных замеров реакции ассистент переводит объект обратно в камеру содержания.       3.3. Все наблюдения ассистента подлежат фиксации в рапорте (форма Е-12) в течение 30 минут после выхода.       Примечание:       Инициатива приветствуется только в пределах сохранения безопасной дистанции.        ———————————       Юнги прочитал внимательно, пункт за пунктом, трижды. И каждый раз взгляд застревал на строке «допустимые фразы».        «Все будет хорошо», «Не бойся»…       Сухие, обезличенные, как пункты из инструкции по сборке мебели. Он не мог не узнать в них собственные слова, которые уже говорил Чимину, слова, сказанные тихо, осторожно, будто на вес золота. Теперь они были встроены в протокол, превратились в команду, рассчитанную на предсказуемый результат.        Верхняя губа вдруг нервно дернулась — мелкая, почти невидимая реакция, а в животе холодно скрутило от отвращения. Казалось, этот документ украл не только его голос, но и сам смысл того, что он когда-то произнес. Изуродованное бюрократическое эхо живых, честных, искренних слов, рожденных из настоящих чувств. Да, Юнги не хотел давать им название, не хотел принимать их всерьез, но теперь, после этой инструкции, он… заревновал их. Они были его, а их записали на камеры и вытащили наружу, запечатлели на экране явно намеренно.       И Юнги знал, кто это сделал, но приказал себе остановиться — перестать думать о том, насколько все это правильно. Это была задача, это был приказ, это была, в конце концов, его чертова работа. Он не должен был ничего чувствовать насчет нее, только готовность выполнять каждый пункт максимально корректно.        Но вместо того, чтобы подписать согласие, отметиться об ознакомлении с инструкцией и узнать расписание местного психолога на сегодня, он медленно перевел взгляд и перестал дышать.        Чимин стоял у стекла и смотрел на него. Не видел, конечно, но, кажется, знал, что Юнги здесь. Именно на этом месте, немного занят. Сердце билось как обычно у них обоих, но когда Юнги встал и подошел к панели, в груди ему стало тяжело, будто вместо мышцы кровь по телу гонял кусок камня.        Он включил голосовой канал, не любил им пользоваться, но иногда так было проще и быстрее.       — Что-то нужно? — спросил Юнги, не узнавая собственный голос. Таким тоном говорила система, а не человек.        — Можно мне… послушать музыку? — тихо и неуверенно попросил Чимин и опустил голову.       — Конечно, какую тебе включить? — Юнги постарался придать словам чуть больше тепла, того, которое в них всегда появлялось само по себе раньше.        — Грустную, — почти шепотом сказал Чимин, отошел от стекла и лег на кровать.        Ни «спасибо», ни хотя бы взгляда с намеком на благодарность. Юнги не успел спросить, почему именно такую музыку он хочет, а потом и вовсе передумал узнавать. Просто включил ему подборку классических произведений по настроению «грусть» и вернулся за терминал. Она началась с Лунной сонаты и погрузила их обоих в тот вид мутной тоски, при которой ты ее даже не можешь увидеть — она лишь пробирается тебе под ребра, пока твои руки и мысли заняты делом.        Да и Бетховен был слишком правильным. Юнги поймал себя на том, что хотел и даже потянулся к планшету, чтобы включить плей-лист, который собрал сам уже больше недели назад, но успел остановить себя и заставить вернуться к текущим задачам. Может быть, думал он, еще слишком рано для живой музыки. А в глубине души боялся, что слишком поздно.        Но так или иначе система каким-то образом знала, что им обоим нужно: Чимин выглядел довольным, хоть и по-грустному, а Юнги с легкостью принялся за дела, оставив чувства и мысли о своих чувствах в стороне, потому что так было нужно.        Он все еще понимал, что должен был делать, и выполнял задачи одну за другой — закончив с документами, увидел свободное окно у психолога и сходил до обеда к нему, чтобы пройти тестирование для эксперимента, отвечал на вопросы самыми безопасными ответами из всех возможных, хотя это, впрочем, не составило труда. Потом вернулся, чтобы подать еду Чимину, и пошел обедать сам.       К вечеру музыка уже не играла, но тоска от мертвых звуков застряла между ребер надолго. От нее оказалось совершенно невозможно избавиться, и она покрывала все — внутри и снаружи — темно-серой пеленой, как та, что затянула небо на всю неделю. Не было солнца, не было ясности, только сырость и мерзкий холод, полный сомнений.        И на следующий день, сидя в кресле в камере объекта, где всегда было тепло и комфортно, Юнги пропадал в своем разуме и чувствовал, что еще немного — и у него начнут трястись руки.       — …я понимаю, но все равно Колфилд показался мне глупым и наивным, — говорил Чимин с безучастным, на первый взгляд, видом.        Он сидел на кровати, как у них уже повелось, обнимал колени и теребил ниточку, вылезшую из покрывала.       — И еще это его «ловить детей»… Зачем? Если там пропасть и они падают, можно просто забор поставить, разве нет?       Юнги вздохнул и отвлекся от планшета, где на экране снова была открыта инструкция для будущего эксперимента. Он все время к ней возвращался, будто искал что-то между строк, но находил только оскорбление собственных неназванных чувств.       — Это метафора, — мягко сказал он, задумчиво смотря в пол. — Поле ржи — это детство. Пропасть — это взрослая жизнь. Он хотел, чтобы дети оставались детьми как можно дольше, чтобы не падали в эту пропасть раньше времени… Да, может быть, и правда глупое желание, потому что некоторые вещи все равно неизбежны. Но оно честное.        Чимин ничего не ответил и так притих, что Юнги наконец очнулся и поднял взгляд, а тот уже смотрел на него, словно ждал, чтобы сказать тихо, признаваясь в сокровенном:       — Я не знаю, что такое детство… Почему люди так говорят о нем, будто это что-то дорогое?        Юнги задумался в замешательстве. Его, конечно, не удивили эти слова, и так уже давно было понятно, что никакого детства у гибрида не было, но еще никогда Юнги не приходилось кому-то объяснять нечто подобное.        — Люди обычно считают детство самым ярким и счастливым временем. Когда мир кажется огромным, светлым и чистым. Дети не знают, что такое смерть и страдания, не знают, что такое предательство. Они не много думают о будущем, и оно их не пугает неизвестностью. Дети верят в сказки, верят, что все возможно. Детство — это свобода, а взрослая жизнь всегда ее отбирает. Поэтому люди ценят детство и скучают по нему.       Чимин помолчал, смотря на свои руки, а потом спросил несмело:       — И так у всех людей?       — У большинства — да, но не у всех. Разные бывают случаи, порой нам приходится взрослеть слишком рано.       — Получается, у меня такого не было, потому что я не человек?       — Нет!        Юнги вдруг повысил голос и даже дернулся вперед. Чимин сказал это так просто и невинно, будто ничего и не было большого в том, что у гибрида не было детства, лишь потому что он родился гибридом. И это задело Юнги сильнее всего, но он сразу осадил себя, потому что увидел — он напугал Чимина, заставил вздрогнуть и сжаться.        — Нет, Чимин, — сказал уже тише и намного мягче, — у тебя не было детства, не потому, что ты не полностью человек, а потому что другие у тебя его отобрали.        И вот, только высказав это вслух, Юнги наконец почувствовал истинный вес правды, что стояла за всем тем длинным списком архивных аудио и видеозаписей, отчетов и протоколов. И правда его придавила, пригвоздила к месту, так что он не сразу смог отвести взгляд, когда Чимин осторожно встал с кровати и подошел к нему. Он сел на пол рядом, сложил руки на коленях и присмотрелся к его лицу, наклонив голову набок. Как будто собачонка, выдрессированный зверек, но любопытный как ребенок.       — Ты недоволен, да? — спросил Чимин, продолжая рассматривать его.        — Да, я недоволен, — ответил Юнги. Странно было признавать такое вслух, но еще страннее — то, как Чимин себя вел. — И не надо сидеть так, на полу…       — Почему? — перебил он и выгнул брови, будто его это жутко расстроило, а Юнги растерялся и не смог объясниться. — Мне нельзя посидеть поближе?       — Пойдем тогда сядем за стол.       И он уже качнулся вперед, чтобы встать, но Чимин упрямо сказал:       — Не хочу за стол, и ты говорил, что тебе тут удобнее.       Юнги посмотрел на него и вздохнул.       — Ладно, тогда давай так, — бросил он, недовольно скривив губы, убрал планшет с коленей и сполз на пол, сел, опершись спиной о кресло.       Чимин такого не ожидал и даже отшатнулся, прижавшись к стене, но в мягкой тишине с теплым светом быстро успокоился и расслабился.       — Почему ты сел на пол? — спросил он и потупил взгляд.        — Не хочу смотреть на тебя сверху вниз, — все-таки пришлось признаться, хотя и одновременно самому себе тоже.        Казалось, Чимин хотел снова сказать «почему?», и Юнги поклялся, что на этот раз уже точно ответа у него не будет. Но, подумав и вздохнув, Чимин спросил другое:       — А у тебя… было детство?       Так ласково и аккуратно произнес это, будто уже знал, что ответ откажется не слишком радостным, но не мог не спросить. А Юнги взглянул ему в глаза и грустно улыбнулся. В них было настоящее сочувствие, на самом деле.        — Недолго, — ответил Юнги и вздохнул, отводя взгляд. — Мои родители погибли, когда мне было шесть лет, и я почти сразу оказался в приюте, потом в младшей Академии, потом в старшей, и там… не принято держать детей в поле, понимаешь? — Чимин кивнул, поджав губы. — Поэтому в основном я помню только уроки, правила, дисциплину и все такое, но… я помню родителей, так что немного детства у меня все-таки случилось.       — А что именно о них ты помнишь?       — Как папа привозил сладости, когда возвращался из поездок, — Юнги широко улыбнулся, вспоминая эти крохотные моменты, как вспышки света во тьме, короткие кадры его счастливого детства. — Как мама показывала мне знаменитые картины и рассказывала про них, как учила рисовать и хвалила, пускай и получалось у меня скверно. Я так и не научился в итоге, хотя она говорила, что я могу стать великим художником… а может, и не говорила, и я уже потом додумал воспоминания, не знаю. Но тогда, мне кажется, верил, что так и будет, что я стану художником, и все в мире будут знать мое имя.       Чимин слушал внимательно, ловил каждое слово и не отводил глаз. Почти не дышал как будто, и только когда Юнги замолчал — неровно вздохнул.        — А почему ты не стал художником?        — Не знаю, как-то… не срослось, что ли. У меня лучше получалось смотреть на картины и понимать их, чем создавать свои.       — Но тебе нравятся картины, да? Ты так говорил о Дали на уроке искусства, как будто сам им был.        — Да, очень нравятся, в них можно многое увидеть, если присмотреться к деталям, это как… маленькое приключение в чужое сознание.        Чимин поерзал в нерешительности и бросил несколько взглядов на стол у противоположной стены. Юнги начал догадываться, что он хочет сделать, и учтиво молчал в ожидании, от которого аж в животе защекотало. Это было оно — шаг, значивший «доверие».        Еще немного подумав, Чимин все-таки встал, сходил к столу и вернулся с несколькими листами бумаги. Он сел обратно, на то же место, прижимая их к груди, посмотрел на Юнги и спросил:       — А ты хочешь посмотреть мои? Это не большие картины, как на холстах, но… я старался.       И так это было мило и трогательно, что Юнги просто не имел права сказать «нет», даже если бы захотел.        — Я бы с радостью посмотрел, что ты рисуешь, — с улыбкой сказал он и почувствовал, что сердце набирает обороты.        Чимин чуть улыбнулся, смущенно, и протянул ему два первых листа. Юнги осторожно взял их, развернул лицом и увидел лабиринты. Сложные, во весь лист и будто механические. Черные линии петляли по бумаге, упирались в тупики, иногда просто обрывались. Юнги задержал взгляд на одном из них: центр пустовал и был замкнутым кругом, ни один коридор в него не входил.       — Я раньше только такие рисовал, — пробормотал Чимин. — Удобно. Никто не спрашивал, что это значит.       — Но ведь они что-то значат, верно?       Юнги поднял взгляд от лабиринтов и на секунду задержал дыхание, увидев лицо Чимина. Кожа на скулах у него стала розовая от смущения, такая по-человечески живая, а губы дрогнули, когда он сказал:       — Ничего особенного… мысли.       И Юнги не осмелился надавить и узнать больше, только послушно принял еще три листа бумаги.       На них рисунки были уже совсем другими. На одном — птица. Неловкая, угловатая, крылья нарисованы слишком тяжелыми. На втором — дерево, с корой, похожей на пересохшие трещины. На третьем — странный цветок, явно срисованный по памяти из какой-то книги: симметрия нарушена. Но все они были живыми, искренними, да, немного неловкими и неумелыми, но сами линии были очень легкими, плавными.       — Они… неправильные, — тихо сказал Чимин, не глядя на Юнги. — Я не видел их по-настоящему, пытался нарисовать по памяти с фотографий, но это трудно, когда не знаешь, какие они на ощупь или как двигаются.        — Непросто уловить суть чего-то живого, увидев это лишь на экране, — задумчиво сказал Юнги и провел пальцами по краям листа, на котором была птица, — не касался ее самой, но будто ощущал скрытое в графитовых линиях движение. — Но у тебя хорошо получилось.       — Разве? Мне кажется, слишком плоско, особенно эта птица.       — Да, здесь нет объема, но даже так, все равно чувствуется, что она может полететь.       Юнги посмотрел на Чимина и увидел, что во взгляде за едва уловимым блеском странным образом смешались удивление, признательность и сожаление. Он ничего не сказал, только протянул последний лист. Его рука дрогнула, когда Юнги его взял.        Этот рисунок оказался совсем другим. Сумбурным, резким, будто сделанным в темноте. Среди множества запутанных ломаных линий, смутно напоминавших очертания комнаты, там был силуэт человека, сгорбившегося внизу листа. Пустой внутри, без лица, без деталей. Из верхнего правого угла такая же белая пустота из полукруга превращалась будто в луч света, который пронзал человека, оставляя черную дыру у него в груди. Или просвечивал его насквозь.       — Этот… сам получился, — тихо сказал Чимин и придвинулся ближе, совсем немного, но Юнги уже смог почувствовать его вздох на своей щеке. — Если ты спросишь, что он значит, то я не знаю, я даже плохо помню, как его рисовал, по-моему, это было рано утром. Может, мне это приснилось. Думаешь, это просто пятна или они что-то значат?       — А ты видишь здесь только пятна? — глухо отозвался Юнги.       Его внимание разрывалось между рисунком, напугавшем до кома в горле, внезапной разговорчивостью Чимина и тем, как впервые близко он сидел. Еще немного — и ведь они могли коснуться плечами. Юнги сглотнул и вернул все рисунки, чуть отодвинувшись.        — Ну, может быть, что-то есть, если издалека посмотреть… — пробормотал Чимин и придирчиво стал рассматривать этот последний рисунок.        Юнги не был готов объяснять, что он, сам того не понимая, нарисовал себя в самом уязвимом положении и взор камеры наблюдения, которая видела все, что у него внутри. К счастью, Чимин так задумался и увлекся своим рисунком, что больше ничего не спросил. Юнги глянул на часы и вздохнул, но сам не понял, с облегчением или с сожалением.        — Скоро обед, мне пора идти, — сказал он негромко и встал с пола.       — Уже? — Чимин вскинул голову и посмотрел на него расстроенно.       — Да, сейчас уже полдень, — Юнги забрал планшет и сделал шаг к выходу, но остановился, обернувшись. — Спасибо, что показал рисунки, они хорошие, мне понравились. А, и кстати, завтра вечером будет проводиться эксперимент, я зайду за тобой после ужина.       Чимин замер, вцепившись в листы бумаги так крепко, что смял края до хруста. Он смотрел на Юнги, не моргал и не дышал.        — Ничего плохого не будет, — поспешно сказал Юнги и вернулся к нему, опустившись на одно колено. — Никакой боли, я обещаю, просто нужно будет посидеть в другом месте недолго — и все.        — Зачем? — прошептал Чимин и все еще не двинулся ни на миллиметр.       Юнги вздохнул. Четкого ответа он не знал и сказал расплывчато:       — Просто так нужно… проверить твои реакции на условия среды. Это не надолго.       Чимин все удерживал взгляд, будто выискивая правду в глазах, и Юнги не отворачивался, пока он не кивнул коротко.        — Ладно…        Вроде бы согласился и расслабился, разжал руки, опустил взгляд, но его недоверие так и осталось висеть в воздухе. Юнги не мог оставаться дольше, хотя поймал себя на том, что хотел бы, а когда вышел, понял — это недоверие заразно.       И еще больше, чем раньше, стал думать об этом эксперименте, сам себе задавая тот же вопрос «зачем?» и не находя ответа, который бы закрыл все дополнительные уточнения. Из-за этого в голове вообще все перемешалось: эксперимент, рисунки, Чимин с его реакцией, камеры, что бесстрастно смотрели чуть ли не из каждого угла, — и Юнги так погружался во все это, что переставал замечать, что происходит вокруг, переставал слышать.        — …так и понимаешь, я ему сколько раз говорил — скажи мне, если надо помочь, что мне, жалко, что ли? И почему он каждый раз доводит до крайности, лишь бы родного сына не попросить о помощи?       Юнги не ответил, медленно жуя маринованную редьку и смотря в пустоту, поэтому Имбом ткнул его в руку обратной стороной палочек.       — Наверное, гордость, — неуверенно пробормотал Юнги, с трудом переводя взгляд на друга. Пытался слушать, честно, но получалось так себе.        Имбом оглядел его, хмурясь, и вздохнул.       — Что-то ты не здесь, дружище, у тебя все нормально?       — Завтра эксперимент, — бросил Юнги, не подумав, а когда подумал, оказалось уже поздно.        — А, вот оно что! — Имбом тут же расслабился и усмехнулся. — Волнуешься, что ли? Хотя я понимаю, в первый раз и сам уснуть не мог накануне, а у меня еще это был блок модификаций. Ой, я все думал, мало ли что, а если он мне руку откусит, когда превратится!       Его, кажется, это забавляло, и он снова начинал болтать без задней мысли, но все-таки заметил, что Юнги ни капли не весело, и придержал коней, вернув на лицо маску серьезности и сочувствия.        — Так и… что за эксперимент у вас завтра? В каком зале?       — В четвертом, — Юнги отложил палочки и сдался перед едой, ему даже стакан воды допить сил не хватало. — Наблюдение за реакцией объекта на условия среды и мое присутствие, как я понял.        — Ну так вообще ничего страшного же! Поди минут десять, ну максимум пятнадцать займет, не волнуйся ты так, тут просто невозможно накосячить.        — Меня не это волнует…        — А что тогда?        — Чи… — Юнги осекся и оглянулся мельком, вроде бы никто этого не услышал. — Он спросил меня, зачем все это нужно, и я сам до сих пор не понял этого до конца.       — Ты хотел объяснить ему эксперимент?       — Ну да, — он нахмурился, не понимая вопроса, а друг смотрел на него ровно с таким же непониманием в ответ.        — А зачем?       — Он испугался одного слова «эксперимент», надо же было его как-то успокоить.       Для Юнги это было само собой разумеющимся, а вот Имбом растерянно улыбнулся и качнул головой.        — Да уж, и правда ты какой-то особенный. Мы все ему просто говорили через динамик что-нибудь типа «приготовиться к эксперименту через десять минут», а ты вот как, даже заранее предупредил… — он так говорил, будто это все не имело большого значения, болтовня, не более, но так посмотрел, и Юнги это заметил, — внимательно и задумчиво. — Ну, если не понимаешь чего-то, просто спроси у Босса, он тебе все разжует.        — Может быть, и стоит…        — Если боишься показаться не слишком умным, забей, ему вопросы и потупее задавали. Лучше уж спросить и узнать, чем потом из-за этого задачу завалить.        Юнги усмехнулся, наконец-то ощутив хоть что-то кроме замешательства, а потом Имбом рассказал историю о том, как чуть не испортил весь эксперимент, перепутав и зал, и порядок действий, так что стало еще легче.        И вскоре после обеда Юнги поднялся на L2 и пришел к профессору в его кабинет. Стоило, правда, уведомить и попросить встречи заранее, но он так задумался в очередной раз, что начал «просыпаться» уже внутри, и повезло, что профессор не был занят и с радушием принял его.       — Проходите-проходите, Юнги!       — Надеюсь, я не помешал вам?       — Что вы, ни чуть!        Кан улыбался, выходя из-за стола навстречу, пожимая руку и приглашая присесть. Настроение у него было хорошее, как будто даже еще лучше, чем обычно. Юнги растерянно прошел к столу и сел, как марионетка, блуждая взглядом по стопкам бумаг и папок, удивляясь их количеству.       — Сегодня не пятница, инцидентов не было, поэтому я полагаю, у вас есть какие-то вопросы, верно?       Профессор вернулся на свое место, поправил пиджак и сложил руки на столе, смотря на Юнги прямо и открыто.       — Да, верно, — пробормотал Юнги, экстренно собирая мысли в кучу. Под внимательным и неестественно добродушным взглядом это было непросто.        — По поводу эксперимента, да? — профессор помог ему очень мягко и тактично.        — Да, я… не вполне понимаю его суть. И для чего он нужен?       — Резонный вопрос, Юнги, — закивал Кан и сразу повернулся к терминалу. — И это похвально, что вы интересуетесь деталями. На самом деле, ничего гениального в этой механике нет, но есть определенные тонкости.       Он пощелкал мышкой, включил экран на стене, но не спешил ничего выводить на него —  посмотрел на Юнги.        — Цель данного эксперимента, — сказал четко и медленно, — это подтвердить и закрепить в сознании объекта связь между понятием комфорта и вашим присутствием.        — Закрепить? То есть, эта связь уже создана?       — Да, именно так, — Кан улыбнулся и вывел на экран графики за последние несколько дней с тремя линиями. Они шли ровно, за исключением нескольких периодов, когда значения изменялись чуть больше с каждым разом. — Смотрите, это показатели температуры, освещения и насыщения воздуха кислородом. Система изменяла их автоматически, когда регистрировала ваш пропуск на входе и выходе из камеры. Как вы можете заметить, условия становились более комфортными, пока вы находились внутри.       Юнги наклонился ближе к экрану, чтобы рассмотреть цифры и убедиться самому в словах профессора.        — А теперь добавим сюда линию состояния объекта, — продолжил Кан, щелкнул мышкой, и на графики наложилась еще одна линия, ярко-красная. Не нужно было долго всматриваться теперь, чтобы увидеть, как она изменяется сразу же вслед за остальными. — Это совокупные данные, собранные автоматической системой. Она учитывает как сердцебиение и дыхание, так и вербальные и невербальные реакции, уровень напряжения и эмоциональное состояние. Как мы можем видеть, объект чувствует себя лучше в периоды повышения комфорта через условия среды, и это логично, но что важнее в нашем случае — это именно ваше присутствие для положительных изменений. Проще говоря, мы вырабатываем для объекта установку: вы, Юнги, равно комфорт, безопасность, спокойствие. Понимаете?       Юнги сдержанно кивнул. Профессор будто читал лекцию, расходясь на витиеватые усложненные конструкции, но и без последнего пояснения было понятно, что тут происходит.        — То есть, вы его дрессируете? — уточнил Юнги и отвел взгляд от графиков.        Ему от них вдруг стало тошно. Приятные ощущения превратились в цифры, а чувства живого существа — в обезличенную механику.        — Мы формируем привязку, — мягко поправил профессор. — И в этом нет ничего плохого, даже наоборот — когда мы ее закрепим и перестанем подстраивать условия, будет достаточно лишь вашего появления рядом, чтобы объект почувствовал себя лучше. Разве вы бы не хотели, чтобы он хорошо себя чувствовал? После всего, что с ним было.       — Хотел бы, — через силу ответил Юнги. Соглашаться ему было трудно как никогда, пусть Кан и говорил правду, с которой не поспоришь.        — Вот и я так думаю! — кивнул профессор и улыбнулся. — К тому же, вы ведь помните мое мнение насчет процесса адаптации в принципе?       — Она должна пройти естественно, — ответил, но не очень уверенный, правильно ли понимает намеки.        — Да, для наилучшего результата именно так. Конечно, для ускорения процесса мы немного помогаем, но это мелочи, я вас уверяю, всю основную работу вы с ним делаете сами.       — Мы с ним?..       Юнги поерзал и поправил форму, отвел плечи назад, но ощущение, что ткань сжимает его в тиски, никуда не делось. Казалось, еще немного — и затрещат кости, а взгляд профессора был все таким же теплым и нежным, словно и правда отец говорил со своим сыном и старался успокоить его волнения.       — Ваш сегодняшний урок прошел весьма нетривиально. Я как раз решил глянуть одним глазком, как вы с нашим гибридом поживаете, а потом не смог оторваться, — сказал Кан тише, и его взгляд изменился, стал темнее и внимательнее. Он задержался им на руках Юнги и улыбнулся своим мыслям, довольно, но не как всегда. Эта короткая улыбка была острой, как лезвие, правда, почти сразу исчезла и сменилась привычной, мягкой, полуулыбкой. — Показатели состояния объекта были просто чудесными! Давно не приходилось такие видеть. А как вы пришли к решению сесть на пол, Юнги?       — Он сам сел рядом, когда мы говорили о детстве, и… мне стало просто некомфортно смотреть на него так, поэтому я пересел, чтобы быть с ним на одном уровне.       Ничего сложного в этом ответе не было, врать смысла — тоже, и все равно Юнги буквально тисками вытащил из себя каждое слово, хотя вида не подавал, держал обычное спокойное лицо и бесстрастный тон. Профессор закивал, задумчиво промычал, проходясь взглядом по кабинету.       — Очень нетипично, — пробормотал он, — весьма, весьма… Юнги, вы, кстати, заметили его реакцию в моменте?       — Да, сэр.       — И как она вам? Что думаете?       — Для него это было неожиданно, но приятно, я полагаю, — задумчиво ответил Юнги, вспоминая этот момент. — Никто раньше не относился к нему как к равному, так что этот жест должен… способствовать увеличению доверия.       Он словно писал отчет вслух. Старался говорить так же, как это делал профессор, видеть ситуацию так же. У него получалось, конечно, но в глубине души все же закололо это чувство, старое, уже давно забытое, — Юнги испытывал его, еще будучи подростком, когда на занятиях в Академии они обсуждали технику письма на картинах, и никто, кроме него, кажется, не замечал, что все эти «характерные мазки» — ничто по сравнению с эмоциями, заключенными в них.       — Да, именно так, — тихо согласился профессор и вдруг намеренно поймал взгляд Юнги, прежде чем продолжить: — Он показал вам свои рисунки, знаете, почему это очень важно?       — Он не любит их показывать кому-то?       — Мягко говоря, — Кан усмехнулся, холодно и жестко. — Раньше мы могли получить их, только когда его не было в камере, хотя он пытался их прятать, а если кто-то пробовал взять их в его присутствии, он сразу проявлял яркие признаки агрессии, всегда, независимо от общего состояния формы, будто что-то щелкает в нем, и все человеческое отключается. Имбом однажды в шутку захотел умыкнуть один рисунок, когда объект отвлекся, и получил за это укус в руку, пришлось накладывать швы. Он вам, кстати, не рассказывал?       Юнги нервно выдохнул и сглотнул, перед тем как ответить.       — Как-то обмолвился, что гибрид чуть не откусил ему руку, — сказал он и неуверенно усмехнулся, но только потому что профессор сдержанно рассмеялся.       — Да-да, так и было, ему повезло, что в целом гибрид относился к нему вполне благосклонно и пришел в норму сразу же, как его рисунки оказались в безопасности. Потом даже умолял о прощении, пытался вызвать жалость, имитируя слезы.       Кан с такой праздной легкостью говорил об этом, последнее даже с пренебрежением, а Юнги сразу вспомнил то утро, когда нашел Чимина спящим на полу, вспомнил, как он испугался, что ударил его, как просил прощения.       — Вы считаете, это была лишь имитация? — спросил Юнги, с трудом услышав собственный глухой и чужой голос, таким холодным и пустым он никогда еще не был.       — Да, у него очень хорошо получается манипулировать, — твердо ответил профессор и кивнул. — Вам, может быть, показалось, что все его эмоции настоящие, но я вынужден разочаровать вас. Если хотите, можете поискать записи по ключевым словам и убедиться сами, о чем я говорю. Мы проводили опыты, но даже и без них в обычном взаимодействии видно, как неумело он обращается с тем, чему научился у людей, в простых ситуациях, но при этом как эффективно начинает манипулировать абсолютно осознанно в более сложных и опасных. Например, тот же случай с Имбомом: объект тут же упал на пол и стал умолять о прощении, заплакал и уверял, что он не специально, а когда ассистент дал ему понять, что наказания не будет, знаете, что гибрид сделал? — Кан ухмыльнулся, холодно-довольный, а Юнги коротко мотнул головой. — Он улыбнулся и засмеялся. Понимаете, гибрид не сожалел об этом, и потом, когда я спросил у него, искренне он просил прощения или нет, он только усмехнулся и забегал взглядом, явно скрывая ложь. Поэтому, не стоит верить всему, что вы видите. Хотя я не отрицаю, что некоторые его реакции могут быть около-настоящими.       — Я учту это в дальнейшей работе, — тихо и спокойно сказал Юнги, а потом поднял взгляд и улыбнулся профессору. — Спасибо, что предупредили, один раз он уже чуть не обманул меня.       — О, думаю, я понимаю, о чем вы! — профессор щелкнул пальцами и заулыбался широко и тепло. — Тот случай, когда он оттолкнул вас, верно?       — Да, именно.       — Да-да, я помню, тоже извинялся, и вы наверняка не заметили его ухмылку. Да, вы уже уходили, и кстати, судя по данным системы мониторинга, он ведь не спал, когда вы вошли.       — В самом деле? — Юнги изобразил удивление, но с усмешкой.       — Да, вот так он иногда играется, — профессор развел руками и вздохнул. — Что-то детское, я полагаю, не обращайте внимания, но и не позволяйте ему обмануть вас, а то ладно укусит за руку, но если сердце разобьет, будет совсем печально.       Юнги рассмеялся, профессор тоже. Это была шутка, конечно. Глупость ради смеха, никто не мог ведь подумать всерьез, что к объекту можно испытать чувства от всего сердца, правда?       — Но если серьезно, — добавил Кан, — я бы все-таки дал вам совет не думать слишком много обо всех этих механиках и цифрах, ваша сильная сторона как раз таки в обратном. Доверяйте своему сердцу, так сказать, и все будет отлично.       — Весьма поэтично сказано для рабочей задачи, — бросил Юнги, наполовину шутку, наполовину лесть, и профессору она пришлась по вкусу, судя по взгляду.       — Да, я конечно, не имею в виду отдаваться эмоциям без оглядки, но факт в том, что у вас очень необычное и сильное чувство ситуации, вы хорошо подсознательно понимаете, как нужно действовать с объектом. Так что… доверьтесь своему чутью, хорошо?       — Будет сделано, сэр! — Юнги чуть не отдал честь, но все-таки сдержался, еще только нащупывая истинные границы доброжелательности, в которых стоит держаться.        — Завтрашнего эксперимента это тоже касается, вам нужно следовать определенному алгоритму действий и слушать мои команды, однако, если вы почувствуете, что нужно сделать или сказать что-то еще, что будет полезно для нашей главной цели — прошу вас, Юнги, вы свободны в этом.       — Главное — сохранять безопасную дистанцию?        — И знать, где она заканчивается, — почти хищно, хитро улыбнулся профессор, и Юнги постарался не уступить ему в этом.       Хотя они оба говорили не о физическом, и оба понимали намеки, скрытые между строк. На короткий миг в кабинете повисла тишина, вязкая, как мед, и Юнги ощутил себя застывающим в янтаре жуком. Кан первым откинулся в кресле, легко, будто разговор был всего лишь дружеской беседой.       — Вы очень проницательный человек, Юнги. Думаю, рано или поздно, вы бы и сами поняли все, что я объяснил, но это было приятно, вы знаете, мне нравится просвещать в свободное время, — он улыбался, и Юнги улыбнулся тоже. — Может быть, есть еще вопросы?        — Нет, на данный момент.       — Ну хорошо, тогда на этом можем закончить, верно? Завтра увидимся на эксперименте, и думаю, можем обойтись без нашей привычной встречи, чтобы вы сразу могли отдохнуть.       Юнги кивнул, чувствуя, как в груди неприятно тяжелеет то ли предвкушение, то ли тревога.       — И еще, — добавил профессор, уже выключая экран и возвращаясь к своим делам на терминале, — задавайте вопросы, не стесняйтесь, но и не ищите простых ответов. Этот проект не про правила. Он про то, как далеко мы можем зайти, прежде чем они перестанут работать.       Эти слова потом вертелись в голове у Юнги дольше, чем он бы хотел. Когда он вышел в коридор, дверь за спиной мягко закрылась, а в душе осталась странная пустота. Разговор прошел хорошо на поверхности, но внутри… Кан словно надломил что-то, при этом совершенно намеренно, но Юнги не понимал, что именно. Для этого еще было слишком рано, хотя он все равно не переставал пытаться, неосознанно мысленно возвращаясь раз за разом к Чимину. К его глазам, рукам, сжавшим листы бумаги так сильно, что чуть не порвал их, к его звенящему в тишине недоверию.       В конце дня в отчете Юнги написал о том, как они поговорили, честно, как было, потому что понимал — профессор уже знает все до последнего вздоха и заметит, если захочет, любую неточность или сокрытие. Но на камерах вряд ли можно разглядеть, что именно было нарисовано на тех листах. И об этом Юнги написал лишь одно: «рисунки отражают достаточно высокий уровень художественного навыка». Никаких чувств, просто факт, и никакого личного мнения.       Юнги начал замечать, насколько уязвимо само понятие личного в ЦИА-8, особенно когда что-либо касалось объекта. Ему не хотелось копать глубже это ощущение, но к ночи оно все же заняло свое законное место в подсознании, посадив семечко для чувства, что все личное, по-настоящему близкое к сердцу, нужно защищать.        На следующий же день все казалось смазанным, будто он смотрел на мир сквозь тонкую матовую пленку. Слова профессора не отпускали: «Этот проект не про правила…» Они то и дело всплывали на фоне любых дел — за завтраком, во время монотонных проверок показателей, даже когда он машинально мешал ложкой растворимый кофе.        Но чаще всего мысли возвращались не к Канy, а к Чимину. К его глазам, тихому, почти упрямому напряжению в плечах, к рисункам, которые он сжал в руках, словно это были не листы бумаги, а последняя защита. Юнги ловил себя на том, что думает не о том, как выполнит задачу, а о том, что почувствует Чимин сегодня вечером.       Он пытался уговаривать себя, что это просто работа, просто эксперимент, и что тревога в груди — это обычное волнение перед новым событием. Но сердце не слушалось. С каждым часом оно билось быстрее, будто торопило время.       Когда цифры часов наконец приблизились к назначенному часу, Юнги заметил, что пальцы дрожат, едва заметно, но все же.        Вернувшись после ужина на L3, он шел по коридору слишком быстро, потом замедлялся, словно давал себе время отдышаться, но все равно оказался у нужной двери раньше, чем рассчитывал. Охраны еще не было, и на этаже стояла тишина, в которой далеко и приглушенно шуршала подготовка к эксперименту в зале №4.        Юнги прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и только после этого приложил пропуск к панели.       Холодный голос системы сказал:       — AM-032. Доступ разрешен.       И дверь скользнула в сторону.       Потом очистка, еще одна дверь, а там, за границей стерильного света, его ждал Чимин. Встревоженный, застывший посреди комнаты, сжимал край рубашки и едва дышал. Увидев его, Юнги понял, что сделал все правильно — пришел раньше, один.        — Уже готов? — он улыбнулся, подходя ближе.       Чимин коротко кивнул, прожигая его взглядом, будто требовал сказать правду о том, что с ним собираются сделать. И вдруг Юнги впервые заметил это: как стал теплее и тусклее свет вокруг них, как зашумела вентиляция, — и ему захотелось расстегнуть ворот пиджака, что давил как удавка.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Юнги, остановившись перед ним, коснулся шеи, но не расстегнул.        — Нормально, — произнес Чимин на выдохе заученное слово, самое безопасное из всех возможных.        — Волнуешься? — Юнги вздохнул и чуть нахмурился.       Чимин отвел взгляд, переступил с ноги на ногу и сказал уже иначе, смущенно и честно:       — Теперь меньше.       «Неужели и правда это работает? — с досадой подумал Юнги. — Всего лишь механика».        — Не волнуйся, сегодня ничего плохо точно не случится, я обещаю.       — Хотя бы сегодня, — с иронией прошептал Чимин и глянул на Юнги, будто проверяя реакцию. А тот горько, но широко улыбнулся. Это была шутка. Болезненная, но такая простая и живая.       — Да… Хотя бы… — Юнги прошелся взглядом по комнате, растерянно потер подбородок. — Я отведу тебя в зал для эксперимента, оставлю ненадолго и вернусь. Это не займет много времени, они просто посмотрят, как ты реагируешь.        — Ладно, — кивнул Чимин, вздрогнул, услышав, как открылась первая дверь, и быстро добавил: — Я буду ждать тебя.       Открылась вторая дверь, двое охранников вошли в камеру — один остановился у входа, все тот же, с непроницаемым лицом, а второй, помоложе и попроще, подошел и протянул фиксаторы. Юнги взял их и надел на Чимина, как в прошлый раз, но механически, даже не заметил, как все сделал, потому что в голове все еще звучало эхо шепота «я буду ждать тебя». Сказанное так осторожно, на грани слышимости, будто скажи чуть громче — и мир, нет, ЦИА-8, отберет не только это, но и все, что стоит в душе за этим крохотным признанием.        Юнги защелкнул последний замок и кивнул охране, дав знак, что все готово. Вчетвером они вышли из камеры и направились в другой конец этажа, в зал №4. Чимин шел спокойно, опустив голову, смотрел в пол, а Юнги не отходил дальше, чем на шаг, и звон цепи, соединяющей фиксаторы, отбивал набат у него в голове, стучал прямо по черепной коробке изнутри, будто адский птенец проклевывал скорлупу.       Мысли терялись весь день и теперь дошли до крайности, но вдруг это сработало, наоборот, в плюс — Юнги почти перестал думать вовсе, зато на автомате делал все, что нужно, четко по сценарию. Он привел Чимина в зал, передал лаборантам, смутно узнав их лица, вышел и прошел в комнату наблюдения, где его уже ждали профессор Кан, доктор Хан и глава охраны Ли Кенхо.        Юнги подошел к столу, за которым сидел профессор, и встал рядом, готовый выполнить любое указание, пока у самого внутри медленно разрасталась странная, неестественная пустота. И не сразу смог поднять взгляд, чтобы увидеть за стеклом Чимина.        Его пристегивали к креслу: руки, ноги, даже шею. Он не дергался, позволил сделать все это с собой настолько покорно и спокойно, что это было слишком даже для него, загнанного и замученного бесконечной чередой экспериментов, а когда лаборанты вышли, он лишь немного поежился и поерзал.       — Начинаем эксперимент №02-A-III, — строгим, холодным тоном объявил Кан. — Время 20:10, начальные показатели: температура воздуха 20, влажность 40, кислород 19, освещение 10. Начинаем снижение первых двух показателей на 5 пунктов, освещение увеличиваем на 2.       Каждое слово было словно удар молотка: холоднее, суше, тяжелее… За стеклом медленно становилось светлее, и это все, что Юнги мог увидеть явно, все остальное — лишь по реакциям объекта. Остальные наблюдали это в цифрах, выведенных на большом экране на стене справа, и, кажется, один Юнги смотрел прямо на Чимина. Не мог отвести взгляд, замечая, как тот напрягается, несмело дергает фиксаторы, тяжело вздыхает и хмурится. А когда Кан объявил о следующем шаге и снизил температуру и влажность еще на два пункта, Чимин задрожал, и Юнги поймал себя на том, что почти не дышит и стоит так напряженно, будто воздух собирается смять его, как консервную банку.        — Отмечено повышение пульса, легкие изменения цвета кожных покровов, ускоренное дыхание, — задумчиво констатировал профессор, рассматривая цифры на экране, сверяя их с цифрами на мониторе.       А Чимина потряхивало уже безостановочно, мелкая дрожь становилась все более крупной и нервной. Дыхание стало сбитым, тяжелые глубокие вздохи не насыщали его тело, а взгляд помутнел — бродил по стенам, потолку, несколько раз спотыкался, будто он забывал, куда смотрит, и возвращался с усилием. Холодный свет делал кожу из серой болезненно-бледной, почти белой, подчеркивая впалые тени под глазами, когда он ронял голову на грудь. Не надолго, потому что ремень на шее его душил, но Чимину все равно нужно было двигаться, организм знал, что ему срочно нужно добыть тепло, и он начал вяло дергаться, сжимать и разжимать руки, поджимать пальцы на босых ногах.       — Интересно, правда, — Соен вдруг оказалась рядом и тихо сказала Юнги это почти на ухо, — что от пониженной температуры он не синеет, как люди, а наоборот, становится почти как мы.       Юнги с трудом перевел на нее взгляд — это было физически непросто сделать, глаза словно не слушались, — а она усмехалась, пусто и безразлично, будто смотрела на вещь. Подумаешь, всего лишь кружка, на которой проявляется рисунок, когда наливаешь в нее горячую воду, та же механика.       — Кью, кстати, тоже не любит слишком низкую температуру, становится очень нестабильным.       Соен говорила это со знанием дела, но Юнги было совершенно наплевать сейчас на Кверион и как он реагирует на температуру, потому что, черт возьми, перед ним за стеклом от холода и недостатка кислорода мучилось живое существо!       И он оглянулся на остальных в надежде увидеть хоть каплю человеческих чувств, но все смотрели то на цифры, то за стекло мельком. Двое охранников у двери вообще от скуки чуть ли не зевали, смотря в пустоту без единой мысли в глазах. Кан увлеченно следил за показателями, все время смотрел на время и на свой план на одном из мониторов, диктовал для протокола вслух свои наблюдения и мысли. И разве только Ли Кенхо, стоявший в углу темной комнаты, смотрел прямо за стекло осознанно и внимательно. Даже моргал редко, а лицо сохраняло плотную маску сосредоточенности, но в отличие от Юнги он просто следил, чтобы объект вел себя согласно правилам, и ничего не чувствовал от того, что видел. Ну или почти ничего.       — Может, достаточно? — спокойно, но не слишком громко спросил Юнги, снова повернувшись к стеклу, и чуть не ослеп от яркого света на контрасте с почти полным его отсутствием у себя за спиной. — Он не потеряет сознание?       — Не бойтесь, — глухо усмехнулась Соен, — он не такой слабак, каким кажется. Тринадцать градусов для него это…       — Ассистент Мин, направляйтесь к объекту, — перебил ее Кан, будто даже не заметил, что она что-то говорила.       А Юнги только того и ждал и, как только услышал заветную команду, сразу же отмер — скинул браслет на стол, оставил рядом очки и быстро вышел из комнаты.        Коридор до зала №4 от смотровой комнаты был длиннее, чем всего несколько минут назад, хотя эти восемь метров от двери до двери остались восемью метрами. Лампы мигали над головой, и каждый шаг отдавался в черепе так же, как звон цепи. Бил по вискам, пульсировал тупой болью, а перед глазами стояли строки инструкции, одна за другой, по порядку, что он должен сделать.       Юнги почти не думал и не хотел ни на чем сосредотачиваться, но, само собой, поганое ощущение, как ворот сдавливает горло, заполнило все пространство вокруг за мгновение до того, как он вошел в зал. Готовился к холоду, что вгрызается в тело, к яркому свету, слепящему глаза до боли, и тяжелому воздуху, которым невозможно надышаться. Готовился терпеть все это, но это был лишь щелчок в момент, когда дверь с тихим шорохом съехала в сторону.       Как во сне Юнги сделал несколько шагов вперед, и атмосфера уже стала легче: свет постепенно приглушался и теплел, температура повышалась. Воздух был точно таким же, как и всегда, в любом другом помещении Центра. Казалось, все прошло быстро, всего несколько минут, но Юнги подошел, присел перед Чимином и увидел в его глазах, что могут сделать каких-то жалких пять минут даже такого простого эксперимента.       — Эй, я здесь. Почти все закончилось, давай снимем с тебя это, — он говорил мягко, негромко, как написано в инструкции. И хорошо, что так было написано в инструкции, потому что иначе и не смог бы.       В первые мгновения взгляд Чимина еще оставался мутным, не мог сфокусироваться, пока Юнги снимал ремни с запястий, но когда он отстегнул их с ног и посмотрел на него, встретил взгляд уже полностью осмысленный. Чимин смотрел на него с едва уловимым облегчением, хотя в основном в посветлевшем голубом море его глаз была лишь усталость.       — Как ты? — спросил Юнги и зашел за спину, чтобы снять последний ремень с шеи.       Как только сделал это, вместо ответа Чимин качнулся вперед и начал падать. Юнги успел придержать его за плечо и вернуть в прямое положение, а потом сел на стул перед ним. Знал, что как минимум один взгляд сейчас раскладывал по полочкам каждое их слово и движение, но все это вдруг потеряло всякий смысл.       — Лучше, — запоздало ответил Чимин, прошептал так тихо, что последовавший вздох показался оглушительным в сравнении с этим.       Дрожь постепенно успокаивалась, цвет кожи возвращался к сероватому, дыхание выровнялось. И до сих пор, даже свободный от фиксаторов, он сидел прямо, не двинулся ни на сантиметр. Юнги ожидал, что он хотя бы уберет руки с подлокотников, а в идеале — обнимет себя за плечи и подтянет замерзшие ноги, чтобы согреть их, — и это ввело его в замешательство, отчего он не мог придумать, что сказать, зная, что должен был вести беседу еще несколько минут до завершения эксперимента. Вместо этого они опять просто смотрели друг другу в глаза слишком долго.       — А где твои очки? — вдруг спросил Чимин, и Юнги встрепенулся, вспоминая, где он находится.       — Правило эксперимента, пришлось оставить в комнате наблюдения.        Чимин нахмурился и потупил взгляд, выглядел смущенным и немного недовольным, но наконец потер запястья и свел колени.       — Непривычно без очков, да?        — Да… как-то ближе… — он повел плечом и коротко глянул на Юнги. Будто боялся, что больше нельзя, но хотел.       — В каком смысле «ближе»?       — Твои глаза ближе к моим, когда нет очков.        Юнги задумался, никогда не придавал значения ощущениям, когда смотрел на кого-то сквозь очки, потому что за многие годы просто привык к ним и почти не замечал, что видит мир через линзы.       — Посмотри на меня еще раз, — неловко попросил он.       Просто хотел убедиться, а Чимин тут же снова поднял взгляд и как-то расстроенно сжал губы. Да, без этой маленькой преграды и правда они как будто были ближе друг к другу, да только Чимин словно испугался этого. Его глаза заблестели, и Юнги первым отвел взгляд, чтобы прекратить это, — дистанция между ними сокращалась сама собой, будто пространство вокруг размывалось и сужалось.       — Я устал, когда это закончится? — тихо спросил Чимин и поерзал. В любом положении ему было неудобно сидеть, и Юнги знал, что он хочет лечь, но не мог ничего решить, только сказать:       — Скоро, немного осталось, — а сам про себя понадеялся, чтобы профессору не взбрело в голову вдруг продлить эксперимент и оставить их тут вдвоем на несколько часов, просто чтобы посмотреть, что будет. Юнги уже казалось, Кан более чем способен на нечто подобное.       — Только не обещай.       — Что?       Юнги действительно не расслышал и наклонился чуть ближе, потому что Чимин говорил очень тихо и малопонятно, то ли специально, чтобы затруднить «доктору» работу, то ли и правда у него уже совсем не было сил.        — Ты сказал, сегодня плохо не будет, — он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, роняя голову на грудь. — Но мне было плохо. Пока ты не вернулся.        — Прости, я не хотел врать, просто… — но объяснения Юнги найти не смог, наткнувшись на внезапно выросшее в душе чувство вины. Ведь и правда — сказал «я обещаю», а зачем?        — Ты знал, что он хочет сделать, — вдруг изменившимся тоном сказал скорее, чем спросил, Чимин и поднял взгляд на Юнги. Зрачки почему-то сильно расширились. — Уверен?       На мгновение эти слова показались бессвязными, а в следующее проскочила мысль, как молния, что он все понимает. Понимает, что происходит.        — В общих чертах, — ответил Юнги глухо и бесцветно и поймал себя на том, что не может пошевелиться.        — Понятно.       Чимин едва заметно дернул бровью и перевел взгляд на стекло. Уставший, смирившийся, но осознанный взгляд. У Юнги по спине прошелся холод, в горле встал ком, но он услышал в динамиках голос профессора: «Эксперимент окончен» — и как ни в чем не бывало встал и пошел за фиксаторами, лежавшими на железном столе у входа, чтобы надеть их на Чимина и вернуть его в камеру содержания.       Все по инструкции, все по протоколу, кроме, конечно, кожи Чимина, которая оказалась ледяной, когда Юнги несколько раз ее коснулся, пока застегивал ремни. Вроде бы температура в зале поднялась сразу и быстро стала очень комфортной, когда Юнги зашел, а для него в форме даже чуть перебор, но Чимин не согрелся, и в моменте так захотелось сжать его руки, чтобы он потом сказал то смущенное «тепло».       Юнги абсолютно проигнорировал эту вспышку, как теперь начинал делать все чаще со многими другими. В сопровождении охраны вернул объект обратно в камеру, дождался, когда мужчины выйдут и дверь за ними закроется, и остался стоять рядом. Время близилось к девяти, ему еще нужно было написать отчет, сходить забрать очки и браслет и, возможно, поговорить с профессором, если тот захочет. И все равно Юнги остался. Потому что кое-что ему не давало покоя.        — Я заметил, — сказал он, не слыша себя, — ты все время спишь на заправленной кровати.        Юнги все смотрел на нее, идеально ровную, ни единой складочки на покрывале и одеяле, и наконец-то понял, что это совершенно ненормально для кровати, на которой кто-то спит, — быть такой всегда.        Чимин ничего не ответил, стоял, не шевелился и дышал очень тихо.        — Тебе не нравится спать под одеялом? — Юнги сделал над собой усилие и вернул взгляд на Чимина. А тот смотрел в пол, будто его отчитывали за проступок.       — Не знаю, — нехотя ответил он.       Юнги вздохнул и с неудовольствием предположил, что за всю жизнь гибриду никто не удосужился объяснить, для чего нужно одеяло, хоть оно и было здесь, но как будто просто потому что. Да, эта комната была жилым помещением для человека — не клеткой для животного, во всяком случае, они так это задумывали, а потом поместили сюда молодого гибрида и продолжили считать его животным. Юнги поморщился, ему стало противно от того, что все так и было на самом деле, от этого бездушного лицемерия, и даже не хотелось верить, что такое действительно возможно, но все же он сказал мягко и осторожно:       — Ты замерз в том зале, так что ляг под одеяло, закутайся в него, чтобы согреться быстрее, и… — Юнги сглотнул горечь на языке и отвернулся, чтобы уйти. — Попробуй поспать под одеялом.       Он сделал шаг к двери.        — А зачем?        Юнги остановился и неровно выдохнул. Это прозвучало так наивно, чистое непонимание, и, обернувшись, он увидел все это на его лице.        — Это приятно, — ответил Юнги. — Просто попробуй.       И снова уже собрался шагнуть к выходу, как Чимин позвал его:       — Юнги. — Хотя он понял, что уходить не хочет, все-таки должен был. — А ты придешь снова?       — Конечно, — Юнги удивился такому вопросу и неуверенно улыбнулся. — В понедельник встретимся, как обычно.       — Ладно…        Чимин набрал воздуха в легкие, но ничего больше не сказал и остался стоять на месте, пока Юнги не ушел, с каждым шагом погружаясь в свои мысли все глубже. Он хотел сказать «я буду ждать», конечно, и даже немного иначе, чем до эксперимента, потому что профессор Кан прав и его методика работает.        Возвращаясь в комнату наблюдения зала №4, Юнги не видел перед собой коридоров, видел только, как в голубых глазах стремительно расширяются зрачки и как теплеет их взгляд. Его туда тянуло, что-то внутри пыталось сказать нечто важное, чего-то он не мог увидеть, но должен был. И это было личное. Очень личное, поэтому Юнги чуть не выругался вслух, когда перед ним вдруг возникла хрупкая фигура и остановила его быстрый шаг.        — Не благодарите, — улыбнулась Соен, протягивая ему браслет и очки. — Мы уже там закончили, а вас все нет.       — Прошу прощения, — пробормотал Юнги, забирая свои вещи из ее рук. Теплых, нежных рук.        — Профессор уже ушел, но если хотите поговорить, он побудет в офисе еще какое-то время.       — Да, спасибо.        Юнги надел очки, браслет и, пока Ли Кенхо проходил мимо них и заходил в лифт, старался на Соен не смотреть вообще, хотя она, наоборот, не стеснялась — чуть ли не пожирала его взглядом.        — Все в порядке, Юнги? — тихо спросила она, подступив еще ближе, когда они остались совсем одни наедине с глухими камерами наблюдения. — Выглядишь бледным, неужели так волновался за гибрида?       — Вероятно, я просто… не совсем понял степень воздействия, которую профессор планировал применять, поэтому… не был готов.       Эти слова дались ужасно трудно. Соен так внимательно смотрела на него, так и хотела засунуть руки ему в грудь и пощупать сердце, узнать каждую мысль и каждое чувство, и при этом Юнги старался хотя бы не выглядеть последним идиотом. Но именно таким ощущал себя, потому что все остальные вели себя совершенно иначе, один он какого-то черта волновался из-за простого короткого эксперимента.        — Ох, я понимаю, в первые разы это неизбежно, — Соен ласково улыбнулась и погладила его по плечу. — Все теряются, а потом привыкают, но ты хорошо все сделал, четко по инструкции.        — Разве?        Она не убирала руку, медленно спускаясь к запястью, и улыбалась, но так осторожно, будто просчитывала каждое микродвижение, и Юнги не мог поверить в них.        — Конечно, Хенсок был крайне доволен, когда уходил.       — А мне показалось, он всегда чем-то доволен, независимо от происходящего.        Соен рассмеялась, и ее смех показался таким же пустым, как все остальное.        — Ты у него в любимчиках, — вздохнула она и наконец-то убрала руку, потому что Юнги так и не ответил на эти прикосновения. — И я надеюсь, не увидишь его в гневе, зрелище не из приятных.        — Постараюсь вести себя хорошо, — он бросил это наивно и просто, специально, чтобы она снова тихо посмеялась, отвернувшись.        — Поздно уже, ты закончил? Можем пройтись вместе до корпуса.        — Нужно еще отчет написать, — Юнги повел плечом и состроил несчастный вид, будто ему ужасно жаль отказываться от прогулки с ней, что поделать — работа есть работа, но потом сразу улыбнулся, ободряя ее: — Так что идите без меня, доктор Хан, доброй ночи.        — Доброй ночи, Юнги, — протянула Соен и покачала головой.       Он чувствовал ее взгляд на своей спине, пока не завернул за угол, и с каждым шагом ему становилось чуть лучше, а когда раздался звоночек лифта и шуршание его дверей, вовсе отпустило. Юнги зашел в кабинет и выдохнул, расслабляясь, а потом все-таки резко дернул ворот пиджака и расстегнул, освобождая горло, только ради того, чтобы понять — дышать легче не стало и ком в горле все еще давил.        Но он взглянул за стекло и улыбнулся. Отчет, оказалось, мог и подождать, и Юнги присел на край стола, наблюдая.        Чимин как раз только что вышел из ванной, немного взъерошенный, зевнул и сел на край кровати. Собрался уже лечь, но замер, раздумывая. Юнги с замиранием сердца ждал и дождался: он осторожно взялся за край покрывала, стянул его в изножье, а потом так же аккуратно приподнял одеяло за уголок и залез под него. Это выглядело забавно, Чимину было очень непривычно, и все движения были неловкими, а Юнги все улыбался и неровно вздохнул, когда гибрид наконец улегся на спину и расслабился. Лицо казалось задумчивым, но спокойным, а потом он вовсе прикрыл глаза и начал засыпать.        Свет совсем погас, вскоре показатели мониторинга изменились, и через динамики послышалось тихое сопение. Только тогда Юнги встал и сел за стол, чтобы написать уже отчет и пойти отдыхать. Заполнил форму быстро, только сухие факты словами профессора Кана, подписал и отправил. Выключил терминал, проверил время — почти половина десятого, — вздохнул и… не встал.        Еще несколько минут сидел так и смотрел за стекло в темноту, очень слабо освещенную ночными светильниками по периметру пола. Ни о чем не думал, пока Чимин не вздохнул во сне и не перевернулся на бок, натянув одеяло до ушей и сжавшись в комочек под ним. Юнги ощутил удивительное умиротворение за мгновение до жгучего стыда. Он сидел тут и смотрел, как Чимин спит, и это вдруг показалось просто ужасно некрасиво, потому что тот не давал ему разрешения на такое вторжение в личные границы.        Спохватившись, Юнги встал и вышел, быстрым шагом направился к лифту, а его уши горели огнем, хотя головой он прекрасно понимал, что в ЦИА-8 это нормально и у объекта нет личных границ, которые можно нарушить. Не должно было быть, их никто не видел. А Юнги почувствовал и устыдился.        И призрак стыда, казалось, будет преследовать его еще долго, но уже в субботу все привычно вернулось к обыденности. Он ел в столовой, читал и пил кофе в своей квартире, бесцельно бродил по коридорам общежития под мерный шелест дождя снаружи. Сходил с Имбомом в тренажерный зал, с Ами поиграл в настольные игры.        Все это он делал раньше и никогда не задумывался, что чего-то не хватает. Но на этот раз все изменилось как-то по-тихому, само собой, и каждый час теперь оставлял внутри пустое эхо. Даже привычные звуки ЦИА-8 раздражали: чужой смех, звон посуды, короткие разговоры в коридоре. Все казалось слишком громким, ненужным, неподходящим. А тишина в его комнате, наоборот, душила.        Юнги ловил себя на том, что взгляд упорно тянет к часам, и что мысли возвращаются к темной камере за смотровым стеклом, где Чимин спал, свернувшись в клубок, как котенок. Стоило вспомнить этот вздох во сне, и внутри поднималось странное, почти детское желание снова оказаться рядом, проверить, как он там. Спросить «как ты себя чувствуешь?», ведь это к тому же по протоколу, это безопасно и так можно. Только Юнги не принимал во внимание, думая об этом, причину такого желания. А она была не в работе.       Так и прошли выходные: в рутине, но с новым беспокойством. Полные обыденных действий, но с налетом вопросов, которые он так и не задал, чтобы честно ответить. Юнги не признавался себе, что ждал понедельника по одной определенной причине, у которой было имя, хотя все вокруг пытались притвориться, что нет, а когда утро настало, понял это слишком ясно — впервые за все время в ЦИА-8 он шел по коридору, почти не скрывая улыбки.       Тело казалось таким легким, почти невесомым, в голове заиграла какая-то старая песня о радостях жизни, и Юнги так увлекся, вспоминая текст дальше припева, что не сразу заметил рядом с собой Имбома, когда брал завтрак.        — Нет, ну ты прямо светишься, — усмехнулся друг, но посмотрел на него исподлобья с подозрением. — Только можешь не искать ее, она ж уехала.        Они уже доедали, и Юнги не замечал за собой, как все время оборачивается и вертит головой, хотя никого не пытался увидеть.        — Ты про кого? — спросил Юнги, резко замерев, и выпрямил спину.       — Про Ами, про кого еще, — Имбом нахмурился и пригляделся к нему.        — Она уехала?       — Ну да… Вы же весь вечер вчера в игры играли, она тебе не сказала?       — Не сказала.        Имбом прочистил горло и забегал глазами по столу.       — А, ну тогда, значит, не хотела, чтобы ты знал, прошу прощения.       — Куда она уехала?        Юнги не то чтобы особенно хотел узнать подробности, но как-то случайно надавил на Имбома взглядом так, что парень даже покраснел, смутившись.        — Спроси сам, наверное, когда вернется…       — Раз начал, так договаривай.       Друг тяжело вздохнул, и Юнги в очередной раз убедился, что продавить его проще просто, одного взгляда хватает.        — Ну… я не знаю подробностей, вроде к маме поехала.       — А почему не в выходные?       — Случилось чего, видимо, она же у нее… — Имбом глянул на Юнги, и видимо у него запоздало проснулась совесть, поэтому он спешно перевел тему и закрылся, как смог, от неудобного вопроса.        Юнги не стал выпытывать правду дальше, сделал вид, будто даже не заметил, как они замяли этот вопрос, хотя это ощущение — «что-то происходит, но тебе нельзя об этом знать» — зацепилось накрепко в глубине души, как пиявка. И хотелось бы думать, что его это не касается, не надумывать слишком много, но оказалось нелегко, ведь Юнги просто не мог не замечать все, что происходит вокруг него. Все эти нити тонкой, почти невидимой паутины.       И она ему почудилась снова, когда он вошел в камеру к Чимину. Там было все как обычно, и Юнги не сразу понял, что эта нить зацепилась как раз это — все ровно так же, как и всегда, как абсолютно каждый день. И кровать была заправлена идеально ровно, как всегда.       — Я видел, что ты попробовал поспать под одеялом в пятницу, — сказал Юнги, проходя в комнату, и чувствовал себя крайне неловко сегодня. — Понравилось?       Чимин сидел на краю, готовый встать, но потом, наоборот, расслабился и забрался на кровать с ногами, поджав их под себя.        — Да, — ответил он негромко, наблюдая за каждым шагом Юнги. — Было теплее.        — Только теплее?       Юнги прошел на свое привычное место и сел в кресло, пристроив планшет на коленях. Чимин перебрался поближе и прислонился к подушке в изголовье.        — Еще мягко, — сказал он, подумал и добавил: — И тяжело, но приятно.       — Так оно и работает, — Юнги чуть улыбнулся и заметил, как Чимин потер запястье и натянул рукав рубашки до костяшек. — На выходных тоже под одеялом спал?       Но тут прежде явно заинтересованный и открытый взгляд скользнул вниз и стал темнее.        — Да… — прозвучало очень тихо и неуверенно.        — Точно? А то я могу проверить.       Юнги хотел пошутить, сказал это несерьезно, но Чимин вдруг вспыхнул и вздрогнул:       — Не надо!       — Почему? — Юнги растерянно усмехнулся. — Врешь мне?       Чимин не ответил, только задышал тяжело и поджал губы, будто готовился разреветься, как маленький ребенок, и Юнги поспешил сменить тему, чтобы не волновать его еще больше.       — Ладно, у нас сегодня занятия нет, но я кое-что принес тебе. Хочешь послушать новую музыку?       — Музыку?..        — Да. Я заметил, что тебе давали только классическую инструментальную, и считаю, это большое упущение, так что я договорился с доктором о расширении твоих познаний в музыке. Так что, если есть желание, послушаем, что думаешь?       — Я не против.       Вроде бы Чимин успокоился, а потом Юнги включил первую песню из новой подборки, и это был легкий джаз, так что он совсем отвлекся и забыл обо всем, что было до этого.        Сначала слушал осторожно, замерев и чуть сжавшись от непривычных звуков, но очень быстро почувствовал их и оживился. Взгляд загорелся, зрачки расширились, лицо посветлело, и это было красиво. Юнги наблюдал за ним, стараясь отметить каждую микрореакцию, чтобы потом записать ее в отчете, а по факту только любовался с растерянной улыбкой на губах и думал про себя: что случилось в выходные? Снова… От этого вопроса внутри все дрожало, словно он дернул, как струну, одну из нитей паутины, и вся она задрожала, скрытая во тьме.        — А что это так красиво воет? — спросил Чимин на одной из композиций и посмотрел на Юнги с таким живым интересом во взгляде, что мысли в голове спутались на мгновение.        — Саксофон, это один из главных инструментов джаза.       — Саксофон… джаз… — повторил Чимин, пробуя слова на вкус, и снова внимательно прислушался к музыке.        Она ему понравилась, и даже не нужно было спрашивать, Юнги и так все увидел по его эмоциям, что раскрывались, точно цветок, которого коснулись лучи солнца. И не мог не улыбаться, наблюдая за ним, тем более когда на блюзовой песне Чимин начал слегка покачиваться в стороны в такт, прикрыв глаза. Он наслаждался музыкой, а ведь это была даже не самая лучшая, скорее, просто базовая, без слов.       Юнги не отводил взгляда от него, не «наблюдал», нет, именно смотрел и к тому же угадывал в его реакции что-то удивительно похожее на собственные чувства. На все то, что он сам находил в своем сердце, слушая что-то новое и красивое в первый раз. И так тепло стало на душе, не хотелось прекращать это, но пришлось.        Они просидели так почти два часа — просто слушали музыку, иногда Чимин что-то спрашивал, Юнги объяснял, а потом снова молчание, и все другие слова были совершенно лишними. Все прошло хорошо, даже отлично, и по завершению этой встречи мог получиться весьма позитивный отчет. Вот только Чимин продолжал потирать руку и держаться за рукав, не позволяя ему задраться выше.       Юнги устал на это смотреть, хотя смотрел на него в целом всю встречу, и, уже уходя, спросил:       — Ты ударился?        — Что? — Чимин искренне не понял, о чем речь, а когда Юнги указал на руку, смутился, потупил взгляд и завел обе за спину. — Нет.        — Точно? Я же вижу, как ты ее прячешь и потираешь.        В ответ — упрямое молчание, оно было точь-в-точь как в первую неделю. Юнги вспомнил об этом, и внутри похолодело.        — Чимин.       — Хватит, — прошептал он и опустил голову еще ниже.        У Юнги в груди все сжалось, но он проглотил это, не стал продолжать выпытывать, сказал только:       — Ладно. Зайду к тебе перед ужином для опроса.       И ушел, не обернувшись.       Юнги знал, что должен был оставить это без внимания, потому что если бы что-то случилось и это касалось его работы, еще утром, когда он только пришел в кабинет, на терминале уже висело бы уведомление о происшествии, письмо профессора или хоть что-нибудь, намекавшее или говорившее бы прямо, что ему необходимо что-то предпринять по этому поводу. Так всегда было, в армии, на Фильтре, и здесь, конечно же, — тебе говорят, что ты должен что-то сделать, а если о чем-то не сообщают, значит, это не твое дело. Юнги прекрасно это помнил, негласное правило, но очень важное, и все равно после обеда оказался на L2 за дежурным терминалом и двумя мониторами, на которых воспроизводились записи со всех четырех камер наблюдения комнаты гибрида.        У них не было начала дня, у тех, что с субботы. Юнги недовольно смотрел, как Чимин сидит в кресле, обнимая колени, как достает фиджет и начинает щелкать им на протяжении целого часа без остановки, смотрел и дергал ворот пиджака, отстегивая кнопку и снова защелкивая. Это было не намеренно, да он и не замечал, что делает, потому что чувство тошноты поднималось к горлу и забирало на себя все внимание даже от экрана, на котором Чимин спрятал лицо и закрыл голову руками.        Картинка вовсе поплыла в глазах в какой-то момент, и Юнги выключил записи, оставил в покое ворот и уже пошел к двери, чтобы вернуться на свое рабочее место, но остановился на полпути, задержав дыхание. Из-за двери, ведущей в смежный зал и закрытой почему-то не до конца, послышался грубый, холодный голос. Смутно знакомый.       — …камеры смотрит, причем уже второй раз подозрительно вовремя. Надо проверить его окружение, потому что если кто-то сливает информацию…       — Я сам этим займусь, — прервал его строгий, но спокойный. Голос Ли Кенхо. — Мин не твоя забота.       — Уверен?       — Да, не лезь в это.        Судя по голосам, они уходили вглубь зала, и когда слова стало совсем не разобрать, Юнги вышел в коридор и неспешным шагом направился к лифту. Он едва не разучился дышать за эти несколько секунд, потом вроде бы вспомнил, но легче не стало. Уши горели, во рту пересохло, сердце билось тяжело, а в голове зашумело. «Твою мать, что я делаю», — подумал Юнги, вышел из лифта на L3 и приказал себе прекратить отходить от прямых инструкций, потому что именно это он и делал в последнее время — нарушал чертовы правила.        «Неправильно, это неправильно», — все крутилось у него в голове до самого вечера, а потом тяжелый взгляд Ли Кенхо это подтвердил.        Юнги провел вечерний опрос быстро и сухо, как будто спешил куда-то, хотя потом в ожидании ужина для Чимина просто сидел и смотрел в потолок. Помимо смутных волнений по поводу нового эксперимента, назначенного на среду, в нем боролись друг с другом такие разные чувства: должен и хочу, — и впервые в жизни «хочу» становилось настолько сильным. Он ведь привык к системе, она его и вырастила, воспитала, как строгая, но справедливая мать, и раньше проблем не возникало, даже если желания противоречили правилам, их все равно можно было как-то подстроить, а то и вовсе от них отказаться. Потому что Юнги прежде никогда не хотел чего-то особенного. Теперь же его желания цеплялись за нечто даже слишком особенное, и это просто не укладывалось в голове.       Он не знал, что ему делать, и эта была такая странная, почти детская растерянность, для которой нужен был взрослый голос, сказавший бы: «Вот так будет правильно». И Юнги бы его послушался, сделал, как надо, и все, никаких проблем, только успех, о котором когда-то мечталось. Это было бы идеально, если бы, как раньше, он мог просто переключить свои мысли в другую сторону и жить дальше.        Но этого не случилось, пусть и голос, который он услышал, был более чем убедительным и внушающим уважение.       — Ты заметно волнуешься за CH-001, — сказал Кенхо, — это не плохо, но…        Они встретились перед входом в корпус А после окончания рабочего дня. Ли курил, стоя в стороне в глубокой тени, и огонек его сигареты описал дугу и засветился ярче. Юнги застыл в ожидании продолжения, а внутри все задрожало, готовое обрушиться.        — …прежде, чем копнуть слишком глубоко, тебе стоит подумать — а ты потянешь то, что найдешь?       Он смотрел на свою сигарету, будто вовсе говорил сам с собой и больше не собирался. Юнги же ничего не ответил и вошел в здание, чувствуя, как пол проваливается в бездну под его ногами.        «Тебя поймали», — сказал он себе мысленно так тихо, будто глухие камеры видеонаблюдения могли просветить его голову и увидеть страх, вспыхнувший внутри. Страх осуждения, плохой характеристики, рапорта, выговора, наказания, увольнения.       То, что он сделал сегодня, то, что он делал в последнее время, конечно, не тянуло на жесткие санкции и уж тем более не могло стать причиной увольнения, но это был первый шаг в неправильную сторону. И Юнги прошиб холодный пот, пусть он и старался не выдавать своих чувств, пока ужинал в одиночестве.        Еда не имела вкуса вовсе, просто что-то проскальзывало в горло, и спасибо, что не застревало. Он быстро съел все, что смог, вернулся в квартиру и постарался притвориться перед самим собой, что ничего не изменилось в нем и в его жизни с переводом в ЦИА-8.        Это оказалось бессмысленно, сплошное вранье, но оно хотя бы помогло ему уснуть не позже часа ночи, а потом на автомате проснуться вовремя и вернуться к работе. Как робот. Одни и те же действия, те же маршруты и тайминги, минимум эмоций, и во вторник, пересекая бесконечно длинный коридор корпуса Б, Юнги уже не улыбался, и песен в его голове не играло. Всего лишь работа, так он себя настраивал, разве что заново пытался выстроить нужную линию поведения с объектом с учетом поставленной профессором цели.       Она, конечно, совсем не вписывалась в устав и кучу негласных правил, из-за этого в какой-то момент даже показалась вовсе невыполнимой. «Да уж, — думал Юнги, спускаясь на лифте на L3, — теперь понятно, почему оклад здесь в два раза выше». Надо было лавировать между «можно» и «необходимо», искать новые пути, но при этом обязательно безопасные, приближаться, но сохранять дистанцию. Юнги опять думал об этом слишком много, все утро прошло незаметно, смазанным пятном, а в итоге мысли вообще пришли к тому, что все в его работе как-то неправильно. То ли само по себе, то ли это он не так все понял. В любом случае опять — тупик и только потраченное зря время. На занятие к гибриду Юнги пришел позже обычного и ко всему прочему не особо к нему подготовился.       Темой в этот день была японская литература. Юнги принес новую книгу, которую выбрал сам, и сборник поэзии для занятия. Чтобы облегчить себе задачу и выгадать время для размышлений, в которых вечно было это чувство, будто еще немного, и что-то найдется, какое-то решение, то самое, он дал Чимину почитать справочные статьи, потом несколько хокку, но обсудить все это потом смог постольку поскольку. Впрочем, минимум он сделал: дал материал, проверил степень понимания, в конце попросил пройти небольшой, заранее подготовленный кем-то другим тест. На этом можно было заканчивать.       Но когда он выключил терминал, Чимин вдруг спросил:       — Я сделал что-то не так? — И рука Юнги замерла над планшетом, который он собирался взять, прежде чем встать и уйти.       — Почему ты так решил? — спросил глухо, без эмоций. Руку опустил, но это все.       — После вчера ты больше не смотришь на меня, — Чимин говорил тихо, обиженно, но словно готовый принять любое замечание и наказание. Или то был приглушенный грохот разрушенных надежд. — Это очень… холодно.       — Если ты замерз, я могу прибавить температуру.       Юнги все еще не смотрел на него, медленно забирая со стола планшет и закрывая крышку, и прекрасно понимал, что несет чушь.       — Я не про это!.. — казалось, Чимин очень хотел повысить голос, но, наоборот, прошептал это еще тише и тяжело вздохнул. — Я думал, ты понял…        — Что понял?       — Про тепло.       И наконец Юнги на него посмотрел. Это давно надо было сделать, а еще не строить из себя дурака, потому что на самом деле он прекрасно понял сразу, почувствовал, что значат все слова про тепло и холод. А еще понял, что своей отстраненностью, жалкой попыткой удержать безопасную дистанцию, резко увеличил ее и все испортил, и, подняв взгляд, увидел главное своими глазами — он сделал Чимину больно. И даже больше, заставил его почувствовать вину.       — Я буду спать под одеялом, если нужно, — пробормотал Чимин, а Юнги захотелось себя ударить, по лбу хотя бы, но он все еще не мог пошевелиться. — Или покажу руку, скажи мне, что надо сделать, я сделаю.       Это была какая-то совершенно ужасающая реакция, выученная годами принуждения, давления, насилия. У Юнги все внутри похолодело от того, как Чимин выглядел и говорил: как забитый щенок, что вертел хвостом и поджимал его, подползая к ногам хозяина, который его только что жестоко наказал. Какая дикость! Между ними ведь все было совсем не так, но для Чимина… это было так, и хуже всего — он к такому привык. Просить, слушаться, чтобы не было больно, холодно, и теперь методы профессора давали плоды, теперь все эти привычки Чимин переносил на Юнги и говорил ему вот это.       — Чимин, посмотри на меня.       Голос не слушался, дрогнул и свалился в шепот, и Юнги бы не смог произнести это снова. Но Чимин поднял виноватый взгляд и посмотрел ему в глаза. Весь сжался, зажал руки между коленей.        С самого начала все пытались дать Юнги понять, что с гибридом нужно быть осторожным, что он может быть опасен, но сейчас он на него смотрел и думал: и что же это? Несчастное, травмированное существо, у которого отняли почти все, что можно было, или чудовище, манипулирующее его чувствами?       — Что случилось на выходных? — спросил Юнги безжизненным пустым голосом. Пожалуй, ему стоило сказать что-то другое, но он все еще пытался уложить в голове мысли и чувства, наперебой друг с другом спорившие.       Чимин вздрогнул и опустил голову, но ответил сразу, хотя слышалось, как это оказалось нелегко:       — Я спал под одеялом, и мне так понравилось, что я не хотел вставать. В субботу надо вставать обязательно, потому что они приходят проверить и убрать. Я подумал, что мне разрешат лежать, но он закричал и заставил меня встать. Потом женщина заправила кровать, и я не стал больше спать под одеялом, чтобы никто не ругал меня.       Юнги выслушал все это, а потом молча протянул руку ладонью вверх, дав знак жестом. Чимин понял и дал ему свою руку, которую до этого прятал. Стыдливо, как оказалось. Юнги аккуратно сдвинул рукав рубашки и увидел на запястье след — не резкий, уже выцветший: по краю расползались желтовато-зеленые оттенки, а в центре держался тусклый бурый. Не слишком серьезно выглядело, но все равно бросалось в глаза на фоне сероватой кожи, как немой след чьей-то хватки, причем явно сильной.       — Такое быстро заживает, мне уже не больно, честно, — пролепетал Чимин и мягко убрал руку. Юнги отпустил, хотя не хотел этого.        Наоборот, вдруг показалось — надо сжать эту мягкую ладонь, погладить и сказать, что все совсем не так, что это неправильно и ненормально, что к «такому» нельзя привыкать. Но вместо сотни слов, которые он мог бы сказать, Юнги лишь прошептал:       — Прости меня, — и это наконец-то было самое правильное. — Я не хотел, чтобы было холодно, это не твоя вина.       И он дождался, когда Чимин снова поднимет голову и посмотрит ему в глаза. Теперь удивленно и смущенно, отчего Юнги стало полегче.       — Ты знаешь, как зовут человека, который сделал тебе больно?       Прежде чем ответить Чимин бросил короткий взгляд к потолку у Юнги за спиной. Посмотрел на камеру.       — Джексон, — ответил негромко и снова потупил взгляд. — А зачем тебе имя?       — Поговорю с ним.       Вдруг Чимин рассмеялся, коротко, но звонко, и тут же прикрыл рот ладонью. Юнги посмотрел на него с непониманием и удивлением. От того, как мило и естественно у него это получилось — засмеяться и улыбнуться.       — Извини, я не специально… — смущенно пробормотал Чимин и быстро глянул на него, будто проверяя, не злится ли.       А Юнги подумал, и в разум закралось сомнение.       — И часто у тебя такое бывает? — спросил осторожно и, облокотившись о стол, наклонился ближе, чтобы заглянуть в лицо.        — Что я смеюсь?       Юнги кивнул и поймал его взгляд. Чимин, казалось, собирался снова поддаться выученному чувству вины, но наконец вздохнул и стал смелее и спокойнее, потому что Юнги его ни в чем не обвинял даже взглядом.       — Иногда, — ответил Чимин, убрав руку от лица, и опустил, расслабляя, плечи. — Обычно если волнуюсь или не понимаю, что у меня внутри, оно само как-то получается. Ты ведь не злишься? Другим не нравится.       — Нет, совсем не злюсь, — сказал Юнги мягко и улыбнулся.       «Так вот оно что, — подумал про себя, — ты просто не всегда понимаешь эмоции».        — А зачем ты хочешь поговорить с тем человеком? — неловко прервал молчание Чимин и поерзал.       — Договорюсь, чтобы такого больше не было, — легко сказал Юнги, но встретил немой вопрос и сразу объяснил: — Они не должны применять к тебе силу, это было лишнее.       — А ты думаешь, он тебя послушает?       — По-твоему, не послушает?       Юнги хотелось видеть в этом вопросе наивность, но взгляд Чимина изменился, и невозможно было игнорировать жуткий факт, что вот уж что, а иерархию этого места он прекрасно понимал.       — Все слушают только доктора, — тихо сказал он, и это прозвучало как предупреждение.       — Значит, я поговорю с доктором, — невозмутимо ответил Юнги, хотя у самого уже начало сохнуть во рту от жуткого предчувствия. — Теперь я за тебя отвечаю, и я не буду закрывать глаза на подобное обращение. И ты можешь спать, как тебе больше нравится, а если хочешь весь день лежать под одеялом — лежи, договорились?       Чимин кивнул не сразу, кажется, ему понадобилось время, чтобы поверить, что эти слова правда и нисколько не шутка, не какая-нибудь очередная проверка, а потом он даже улыбнулся в ответ на улыбку Юнги. Совсем чуть-чуть, едва заметно уголок губ приподнялся. Чимин отвернулся, скрывая свои чувства, но Юнги все равно их все увидел. И поверил в них.       Чаши весов снова сошлись, вроде бы все наладилось, и вот теперь уже можно было спокойно уйти, да и время обеда пришло, но кое-что оставалось. Юнги не хотелось говорить об этом, и все же он понимал, что если не сказать, будет только хуже.       — Завтра еще один эксперимент, так же после ужина я приду за тобой, будь готов.       Каждое из этих слов встало поперек горла, Юнги сглотнул — не помогло, а Чимин перестал улыбаться и вздохнул.       — Такой же, как последний? — спросил он, но так обреченно, до горечи на языке.       — Похожий, — ответил Юнги и сам чуть отвернулся, нахмурившись. — Боюсь, будет не очень приятно, но это ненадолго.       — Ты точно знаешь, что он сделает со мной?       — Да, знаю.       ———————————       [ВНУТРЕННИЙ СЛУЖЕБНЫЙ ДОКУМЕНТ / ДОСТУП L3+]       Регламент проведения эксперимента №03-A-III       Фрагмент. Инструкции для ассистента AM-032       <...>       Примечание.         В ходе предстоящего эксперимента у объекта CH-001 возможны проявления кратковременной дезориентации: потеря чувства времени, спутанность речи, эмоциональные всплески, непонимание текущей ситуации. Подобные реакции не являются критичными и рассматриваются как часть нормального спектра адаптационных ответов.       Ваша задача — сохранять спокойствие, не усиливать тревожность объекта резкими замечаниями или невербальной агрессией. Важно мягко, но уверенно вернуть его в рабочее состояние — простым напоминанием о месте и времени, заданием короткого вопроса или предложением выполнить знакомое действие.       Помните: дезориентация не угрожает ни вам, ни объекту. Это всего лишь временный сбой, возникающий под нагрузкой. Правильный тон и последовательность помогут объекту быстрее восстановиться.       ———————————       Но если бы его спросили, готов ли он к этому, ответ «да» был бы бессовестной ложью. Потому что, даже почитав дополнительные материалы по теме, изучив механику временной дезориентации вследствие воздействия световых и звуковых раздражителей, Юнги все равно сомневался, что сможет сделать все правильно, когда это случится. А если по-честному, боялся. Боялся сделать только хуже, боялся, что не справится с, казалось бы, простой задачей.        Эксперименты начинали походить на проверку не только объекта, но и ассистента, и Юнги понимал, что если профессор не будет доволен их результатами, вполне возможно, что рано или поздно придется попрощаться с должностью как минимум, с ЦИА-8 и светлым будущим как максимум.       Утром среды он особенно глубоко задумался об этом, о своем положении, вспоминал слова Ли Кенхо и то, что случайно услышал из-за двери, и когда вошел в главный корпус, встретил Ами. Она так и не сказала, по какой причине уезжала, но улыбалась, и Юнги не решился лезть не в свое дело. Они поговорили немного, и на пару минут стало легче дышать, тяжесть слегка отпустила плечи, а потом Ами подбодрила его и сказала, что эксперимент пройдет отлично, не стоит переживать.       Это действительно вернуло сил и веры в себя, и после этого Юнги вполне удачно сходил к профессору и поговорил с ним насчет применения физической силы к объекту без веской на то причины. Кан, как всегда, улыбался и кивал, сказал, что обязательно поговорит об этом с Кенхо, они решат вопрос и такого больше не повторится.       А потом Юнги пришел в кабинет после всего и внезапно осознал, что все его мысли до этого не имеют никакого значения рядом с тем, что придется испытать Чимину, и что приходилось многие годы до. Так что все снова начало путаться, и не было лучшего момента для Соен, чтобы оказаться рядом.       Юнги встретился с ней у лифта после обеда, когда возвращался в свой кабинет, и почувствовал себя беспомощным под взглядом, забиравшимся в самую суть.       — Могу поспорить, примечание тебя смутило, верно? — с колкой усмешкой спросила Соен, и они вошли в лифт. — Я ему говорила, что это лишнее, но разве он меня послушает. Поэтому у тебя такое лицо, будто на восемь часов у нас твоя казнь назначена?       Юнги посмотрел на нее и растерянно промолчал, но, видимо, его лицо говорило за него, и Соен рассмеялась. Вроде по-доброму, и погладила его по плечу, а вроде не слишком приятно, и было бы лучше, если бы этой встречи не случилось вовсе.       — Не переживай так, Юнги, — она вздохнула и убрала руку как раз, когда двери открылись на L2. — Объект не сахарный, ничего с ним не будет, и хуже ты уж точно не сделаешь, поверь мне.       Соен ушла, обернувшись и подмигнув ему, а Юнги смог только выдавить из себя слабую улыбку. Когда лифт поехал дальше вниз, он выдохнул, но ощущение липкой паутины прямо на лице не отпустило до самого вечера, которого он дождался с большим трудом, ко всему прочему наблюдая, как за стеклом Чимин нервно ворочается под одеялом.       Когда Юнги пришел за ним, он все еще лежал, прячась, не хотел вылезать, но оно и понятно. Кто в здравом уме по своей воле променяет теплую постель на холодный зал для экспериментов? Даже если бы знал, что там ничего плохого не произойдет.       — Эй, нам пора, — позвал Юнги, подходя к кровати.       Одеяло вздрогнуло, зашуршало, комочек оживился, но жителя из кокона не показалось.       — Я понимаю, что не хочется, но так надо.       Юнги присел на край кровати и осторожно поднял одеяло, заглядывая внутрь. Чимин лежал там, сжавшись в комочек, взъерошенный, чуть румяный и сонный. Беззащитный, как ребенок. Он посмотрел на Юнги большими глазами и протянул:       — Еще минуту. Ты разрешишь?       — Одну минуту, ладно, но потом встанешь, окей?       Чимин кивнул и дернул одеяло на себя, снова закрываясь, а Юнги не осталось ничего, кроме как усмехнуться и просто ждать. Время у них было, он ведь снова зашел раньше, чем нужно, поэтому дал даже чуть больше одной минуты, так и оставив руку лежать на живом одеяльном комочке. Чувствовал ладонью тепло и легкое дыхание и почти ни о чем не думал, что было к лучшему, потому что представлять, что их обоих ждет через несколько минут, совсем не хотелось, а оно настойчиво лезло в голову весь день.       — Ладно, пора, сейчас придут за нами, — сказал Юнги, когда прошло уже три минуты, и вздохнул, наконец убирая руку.       Чимин зашевелился и выполз из одеяла так аккуратно, что оно почти сохранило прежнюю форму, как норка для зверька. Встал и потянулся руками вверх, отчего помятая рубашка задралась и обнажила поясницу. Юнги скользнул взглядом совершенно случайно, но замер, потому что ему показалось, что очага Проклятой формы, который тянулся по всему позвоночнику в первый день их встречи, уже не было.       — Чимин…        Но он не успел договорить, как послышались шаги и шорох открывающейся двери. Чимин выпрямил спину и встал лицом к выходу, держа руки перед собой, а голову — опущенной. Когда вошли все те же охранники, он чуть вздрогнул, но вид быстро стал отсутствующим, будто все это происходило вовсе не с ним.       Юнги надел на него фиксаторы и отвел в зал №4, снова слыша лишь звон цепи и гулкое эхо шагов троих, в котором совсем терялось тихое шарканье босых ног четвертого. Там, в зале, все было почти так же, как в прошлый, те же лаборанты забрали Чимина и с недовольством посмотрели на Юнги, когда тот на мгновение задержался и шагнул вперед, вместо того, чтобы сразу выйти.        Чимин обернулся на него со странным взглядом, напуганным и одновременно смиренным, хотя казалось бы, как эти чувства могут стоять так близко. Юнги хотел сказать ему, что все будет хорошо, но не стал врать и просто ушел туда, где по инструкции должен быть сейчас.       В комнате наблюдения на этот раз компания оказалась та же, но чуть больше. Ли Кенхо снова стоял в темном углу с серьезным видом, Соен прохаживалась со скучающим перед стеклом, а профессор был погружен в мониторы, только сегодня еще что-то объяснял Имбому.        В анонсе эксперимента было указано присутствие дополнительного ассистента, но без имени, так что Юнги удивился, хотя вида не подал и спокойно подошел к ним обоим, сдержанно кивнув каждому, когда на него обернулись по очереди.       — Вы готовы, Юнги? — спросил профессор и почти сразу перешел к другому монитору.       — Готов, — ответил он уверенно, хотя это было ложью.       — С ассистентом Чон вы знакомы, верно? — Кан усмехнулся, будто собственной мысли.       — Знакомы, — протянул Имбом и крутанулся в кресле, чтобы глянуть на Юнги и подмигнуть ему. — Моральная поддержка, а?       Последнее он бросил тихо и усмехнулся, но его шутовство не продлилось долго, потому что Соен подошла и ткнула парня в плечо. Тот повернулся обратно к терминалу и притворился, что пришел в полную готовность к работе.       — Я тебя отстраню, если болтать будешь, — строго сказала Соен Имбому, но подняла взгляд на Юнги и тепло улыбнулась ему.       А он по ней только скользнул невидящим взглядом, посмотрел на Чимина и с трудом сглотнул от того, что увидел. За стеклом уже закончили подготовку объекта, манжеты на запястьях защелкнулись с сухим металлическим звуком — лаборанты зафиксировали его к вертикальной стойке и поспешили выйти. Он был без рубашки, с маленькими датчиками на груди и руках. Как бабочка, приколотая булавками к ткани.       — В этот раз стоя? — неуверенно спросил Юнги и не успел понять, что произнес это вслух.       Кан даже не посмотрел на него, спокойно проверяя данные на мониторе.       — Сегодня нас интересует устойчивость, — сказал он так, будто речь шла о чем-то незначительном, вроде проверки качества пола. — Без опоры видно чище: баланс, мышечные реакции, рефлексы при дезориентации.       Юнги нахмурился, и Соен уловила это сразу. Подошла ближе, чем следовало бы, и тихо, но с интонацией, будто объясняет очевидное, сказала:       — Нам нужно узнать, как меняются границы его реакций в связи с новым стимулом. Не переживай, это нормально, он уже это проходил. Мы его не ломаем, просто прощупываем, понимаешь?       Юнги молча кивнул, но взгляд все еще держал на Чимине. Тот стоял неподвижно, только дыхание чуть сбивалось от сдержанного напряжения. Манжеты держали его руки высоко, так, что он не мог ни прикрыться, ни опереться.       — И раздевать его тоже было обязательно? — чистые мысли вслух, потому что Юнги был уже там, в зале, а не в темной комнате наблюдения.       Соен сдавленно усмехнулась и отошла в сторону, хотя своей непосредственностью все равно задела Юнги, и это было малоприятно.       — Юнги, вас это смущает? — спокойно, даже буднично спросил профессор, не посмотрев на него, и слава богу.       — Нисколько, просто интересует причина, — он постарался звучать так же, но получилось скорее грубо.       — Она весьма проста, — сказал Кан и оглянулся с едва заметной улыбкой, ледяной, пугающей в полутьме комнаты. — Так лучше видно.       — У него меняется форма при стрессе, — добавила Соен, хотя ее никто не спрашивал, и это замечание повисло в воздухе без внимания.       — Начинаем запись. Старт эксперимента: 20:22, — негромко приказал профессор и отвернулся к большому экрану. — Ассистент Чон, приглушите стекло и запускайте фазу первую.       Имбом бросил механическое «так точно», коснулся панели, и в зале изменился свет — резкий, пронзающий глаза белый, но он тут же приглушился, потому что прозрачность стекла снизилась. Следом раздался тонкий гул, который будто вибрировал под кожей. Он прокатился по стенам, по полу, едва уловимый, но уже неприятный.       — Увеличиваем интенсивность шума на 15 процентов, — сухо отчитался Имбом, бегая глазами от монитора к панели управления, действовал четко по инструкции. — Частота в диапазоне 800–1 200 герц. Свет — +3 единицы. Стабилизация камеры включена.       Кан быстро глянул за стекло, без особого интереса, и вернулся к экрану, по привычке начал перечислять параметры, как будто зачитывал погоду: «Фаза первая — базовая, далее — усиление светового контраста, потом шумовое давление, через три минуты — тактильная вибрация пола». Его голос был ровный, без тени сомнения. Для него это было рутинным.       Чимин стоял там, и сначала казалось, что он справляется, но с каждой секундой становилось хуже. Плечи напрягались все сильнее, вздрагивали, взгляд уже нервно искал опору, проскальзывая по стенам, полу, потолку. Юнги видел, как мелкие тики расходились по поверхности кожи, как рябь от ветра по стоячей воде. Одна рука дернулась, другая, бедро сжалось, мышца на шее встала полосой и вены на ней набухли.       — Видите? — прошептала Соен, снова оказавшись рядом с Юнги, и в ее голосе не было ни жалости, ни удивления. — Ничего серьезного, а человек бы уже стонал и просил прекратить.       Юнги коротко кивнул, но легче ему от этих слов не стало.       — Начать фазу вторую, тросы отпустить, — сухо скомандовал профессор.       Имбом все выполнил, только быстро глянул на Юнги, и показалось, что в этом коротком взгляде было что-то вроде сожаления.        Звук стал чуть громче, вибрация усилилась, приглушенные вспышки света за стеклом стали резче и чаще. Чимин сделал несколько быстрых вдохов, грудная клетка подрагивала. Он инстинктивно дернул тросы и пошатнулся, потому что они больше не держали его. Опустил руки и начал вертеть головой, как будто пытался понять, откуда идет шум, а взгляд бродил неровно, дергано, натыкался на стол, на лампы, на стекло и ни на чем не задерживался дольше секунды.       — Пульс 110, — проговорил Кан ровно. — Повышение уровня стресса — 23 процента. Дыхание — нерегулярное,  отмечаются признаки дезориентации. Продолжаем. Ассистент Чон, разводите частоты осторожно.       Юнги ощущал, как в груди у него поднимается паника и одновременно странная тупая злость: как так можно? Какие еще, к черту, границы они проверяют? Ему было попросту больно смотреть, как Чимин, который вчера засмеялся совершенно случайно, потому что запутался в собственных чувствах, который всего несколько минут назад просил полежать под одеялом еще минуту, потому что ему так сильно это понравилось, теперь едва держался на ногах и почти задыхался, пытаясь спрятать хотя бы глаза руками от резких вспышек света.       Юнги неосознанно сжал ладони в кулаки за спиной, сдавленно вздохнул, но продолжал наблюдать, пока на экране справа одна цифра сменяла другую. Всего лишь цифры — для всех происходящее сводилось только к ним, и Юнги не нужно было оглядываться, чтобы быть в этом уверенным. Он почувствовал себя лишним в комнате наблюдения, потому что понял, что должен быть по другую сторону стекла.       — Активация Проклятой формы, — заметила Соен, тон почти скучающий, ведь этот факт едва ли что-то менял.        Очаг на шее Чимина потемнел, и синеватые линии короткими вспышками стали чертить извилистые линии по всей коже. Он начал шататься сильнее, то закрывал глаза, то уши, и ничего не помогало. Ноги перестали быть ему опорой, тросы не держали: он сделал шаг, потом еще, нетвердо, совсем неуверенно, и что-то словно искал у себя под ногами. И тут его колени подкосились — он не удержался и рухнул на пол.        Казалось, время застыло, остались только металлический скрежет манжет, натужно скрипнувшая вентиляция, ровный мониторный писк и тихое, едва уловимое «он больше не может» в воздухе, который Юнги не мог вдохнуть.       — Отмечено падение вертикальной стабильности, — спокойно сказал Кан, просто констатировал факт для записи. — Переходим к фазе третьей. Ассистент Мин, вернитесь в зал и примите меры для стабилизации объекта.       Юнги сорвался с места и направился к выходу, не сняв очки, не оставив браслет, как положено. Как только ступит за порог, думал, побежит сломя голову, но нет — он шел ровно, один шаг под один удар сердца. Не потому что был спокоен, а потому что все внутри у него застыло в страхе, окаменело, зазвенело, как перетянутые струны гитары, что должны были вот-вот оборваться.        Ноги еле двигались, кафельный пол стал топким болотом, сердце билось, но словно по привычке и не хотело этого. Юнги не понял, как добрался до заветной двери и вошел в зал №4, все расплывалось перед глазами, и стало бы еще хуже, если бы свет и звук внутри не выключили за секунду до того, как он зашел внутрь.        Реальность тут же прояснилась и сузилась до одного единственного существа. Чимин метался по полу, шарил руками, крупно дрожал, даже дергался, точно от судорог, и мотал головой в стороны. В каждом жесте читалось: «я не понимаю, что со мной».        У Юнги сердце упало, рухнуло вниз, дыхание перехватило, и он наконец побежал. Упал перед ним на колени, схватил за плечи и ужаснулся еще больше — глаза Чимина ничего не видели, светло-голубые, с узкими зрачками-полосками, они метались из стороны в сторону, будто пытались поймать что-то, быстро мелькавшее перед ними.        — Все закончилось, я здесь, посмотри на меня, — бормотал Юнги. — Чимин, ты слышишь? Это Юнги…       Но он не слышал и не видел его, а потом так резко дернулся и отскочил, как от удара током. Юнги больше не думал. Он перебрался через трос ему за спину и обхватил за плечи, пытаясь остановить судорожные движения. Чимин замахал руками, дыша тяжело и сдавленно, ударил Юнги по лицу так сильно, что сбил очки, и пришлось сменить и усилить хватку.       Это был ужас. Юнги чудом смог зафиксировать его и закрыл ладонью глаза.       — Тихо, тихо, сейчас пройдет, слышишь меня? Сейчас все пройдет, — бормотал он ему и себе тоже.       И сам тяжело дышал и дрожал вместе с Чимином, но, к счастью, тот начал успокаиваться. Дрожь уходила, руки в конце концов упали без сил на колени. Юнги держал его крепко, прижимал к себе, как мог, пока Чимин вовсе не замер. Только грудь вздымалась от тяжелого, сбитого дыхания, и редкие судороги чуть дергали мышцы.       — Все хорошо, я здесь, — прошептал Юнги ему на ухо и ослабил хватку, убрал руку от лица и вытянул ее перед ним. — Постарайся сфокусировать взгляд, смотри на мою руку. Видишь ее?       Чимин вздохнул, открыл глаза и посмотрел на нее.        — Она… — хрипло прошептал он и снова глотнул воздуха, — …дрожит? Правда?       — Да, дрожит, — тихо сказал Юнги и горько усмехнулся. Пальцы ходили ходуном, в самом деле. — Я здорово испугался за тебя, если честно.        Он уже хотел опустить руку, но тут Чимин вдруг потянулся к ней и прикоснулся. Провел по внутренней стороне ладони, убеждаясь, что она настоящая. А потом прижался к ней своей и медленно, очень осторожно переплел их пальцы. Юнги наблюдал за этим с замиранием сердца, боялся даже вздохнуть слишком шумно и спугнуть.         Мягкая, теплая рука, Чимин попытался сжать покрепче, но не смог, и Юнги сделал это сам. Только фиксатор на запястье и трос, тянувшийся от него по полу, как змея, напомнили, кто они и где.        — Хватит, — сдавленно пробормотал Чимин. — Холодно.       — Да, да, сейчас пойдем обратно, — Юнги встрепенулся и расцепил их руки. — Давай снимем ремни, ладно?       Он не решился лишить Чимина опоры, чувствуя, как бессильно было его тело, поэтому аккуратно освободил руки, продолжая придерживать его на своей груди, и снял фиксаторы. Оказалось, они были затянуты так крепко, что оставили яркие полосы на запястьях.       Закончив с ними и откинув в сторону подальше, Юнги глянул на стекло, и сразу послышался голос профессора:       — Эксперимент окончен. Можете вернуть объект в камеру.        В нем было жуткое довольство, и Юнги был уверен — Кан улыбался, смотря на заветные цифры на своих мониторах. Это было важно для него, но для Юнги лишь то, что все закончилось.        — Ты можешь встать? — спросил он тихо, перехватывая Чимина. — Я помогу, давай попробуем.        Тот не ответил, но чуть пошевелился. Неловко и неуверенно, Юнги в итоге почти сам поднял его и поставил на ноги, не отпуская ни на секунду. Чимин сначала выпрямился, а потом снова привалился на него, уткнувшись лбом в плечо. Даже сжать руку и держаться за нее у него сил не было, пока двери не открылись и в зал не вошли охранники.        Не посмотрев в их сторону, только услышав, Чимин резко отстранился, роняя руки по швам, пошатнулся и чуть не упал снова. Юнги поймал и придержал под локоть и за талию. Это было рефлекторно, но дальше он продолжил держать его уже осознанно, когда вошла Соен и скептически посмотрела на них.        — Да прям уж так плохо, — она цыкнула языком и подошла.       — А на что это еще похоже? — сквозь зубы ответил Юнги, не сдержавшись.       Соен глянула на него и будто смягчилась, достала из кармана фонарик, но совсем не мягко взяла Чимина за подбородок, поднимая голову, и посветила ему в глаза, проверяя реакцию зрачков, потом пощелкала пальцами над ушами, оглядела очаг Проклятой формы на шее.        — Нормально все, — вздохнула Соен и закатила глаза, разворачиваясь. И уже уходя, тихо добавила: — Не ведись, Юнги. И очки не забудь.        Он хотел бы ей поверить, да не смог.       До камеры Чимин дошел сам, но это было на грани — он запинался, шаркал, сутулился и не поднимал головы, дыхание оставалось тяжелым, а когда охрана ушла, просто упал на кровать, сломав свою норку из одеяла.        Юнги чувствовал себя не лучше, ему как будто кто-то засунул руки прямо в душу и все там переворошил, раскидал и запачкал. Среди этого беспорядка и затеплилось жгучее чувство вины, окутанное беспомощностью. Он сглотнул, оглянулся на дверь и сделал было шаг к ней, но остановился. Должен был просто уйти — время позднее, надо написать отчет и идти отдыхать.       Он знал свои обязанности, и эхо голосов Соен, профессора, немые взгляды Имбома и Кенхо вторили всем этим простым и обыденным «надо». И все же Юнги подошел к Чимину и сказал:       — Ложись поудобнее, давай, я помогу.        И он помог ему лечь на подушку, а потом прикрыл одеялом.       — Отдыхай, увидимся завтра.       Чимин ничего не ответил, оказавшись под одеялом, даже не пошевелился, и Юнги наконец ушел, забрав с собой неприятный тяжелый груз и слабую надежду, что все слова Соен — все-таки правда. Что не так все страшно, что не так плохо и больно, хотя, конечно, выкинуть из головы сдавленный шепот «хватит» и «холодно» было абсолютно невозможно.        Юнги начинал все яснее понимать, что это значит, начинал это чувствовать на себе, и, честно говоря, на сегодня с него было достаточно. Он быстро написал отчет, сухо, коротко, чужими формулировками, и выбрался из подземелья на поверхность в таком смятении, что не сразу понял, что голос, донесшийся из темноты у входа в корпус Б, звал его по имени.        — Мин Юнги? Простите, можно с вами поговорить?       Он запоздало остановился и обернулся, приглядываясь. Это была Хван Енхва, она вышла на свет, но не подошла слишком близко. Стояла, мелко вздрагивая и держась за плечи, и смотрела на него с немой мольбой. Юнги не смог отказать ей, хотя и сил на разговоры у него не было — хотелось просто упасть на кровать и вырубиться.        — Да, — ответил он без эмоций.       — Вы ведь новый ассистент профессора, — она переступила с ноги на ногу и оглянулась как-то боязливо. Юнги никак не отреагировал, даже не кивнул, продолжая смотреть на нее. — Я хотела только спросить у вас… о нем.       — Говорите конкретнее и побыстрее, пожалуйста.       Он не хотел быть грубым, но женщина вздрогнула от такого ответа, поджала губы, и пришлось подождать еще несколько долгих секунд, пока она наконец не сказала, резко выдохнув:       — Ч… гибрид, он… как он? Как он себя чувствует?       — Гибрид? — Юнги нахмурился, вот уж совсем не ожидая чего-то подобного. — А вам какое дело до него?       — Простите, я знаю, это не моя работа, просто… пожалуйста, скажите, с ним сейчас все хорошо?       Юнги молчал в замешательстве и все смотрел на эту дрожащую маленькую женщину, уже и не пытаясь понять, какое отношение она имеет к Чимину, а только бессильно наблюдая за ее волнением. Искренним, неподдельным. Он все не мог взять в толк почему? Почему она это спрашивает?        — С ним все в порядке, — ответил он наконец.       — Ох, правда? — Енхва вздохнула и приложила руку к груди. — Спасибо! И за тот раз… с конфетой, вы ведь никому не сказали, спасибо…        — Я дал ему эту конфету, — зачем он это сказал? Но женщина натурально просияла и улыбнулась с такой светлой радостью, что он растерялся еще больше.        — В самом деле?! И как, ему понравилось?        — Да, понравилось.       — Это замечательно! Ох, Юнги, спасибо вам! — она даже поклонилась, прикрыв рукой улыбку на губах. — Ему ведь совсем ничего вкусного не дают, такая тоска — одни пюре и каши есть.       — И не говорите… — Юнги медленно перевел взгляд на стеклянные двери, и свет, горевший в них, звал его строкой устава о распорядке дня. — Мне пора, доброй ночи.        — Доброй ночи, Юнги!        Енхва прошептала это очень мягко и тепло и так улыбалась, будто хотела снова сказать «спасибо», но еще один раз Юнги бы не выдержал услышать это в свой адрес, поэтому побыстрее ушел, поднялся по лестнице через одну ступень на второй этаж и быстрым шагом пересек чудовищный коридор.        Не считал он себя тем, кого можно благодарить за отношение к гибриду после того, как стоял и наблюдал за тем, как бездушная машина ЦИА-8 «проверяет границы». Границы дозволенного. До какой степени можно замучить живое существо, прежде чем оно погибнет. На самом деле, вот как обстояли дела. Но при этом все говорили: это нормально, так нужно, все в порядке, не так уж ему плохо — и Юнги слушал. Слушал с первого дня здесь, слушал эти последние три дня и, казалось, мог продолжить слушать и слушаться дальше.        Если бы эта добрая женщина не спросила у него: «Как он себя чувствует?» Будто единственный живой человек среди сотни шестеренок, человек, которому, несмотря на все правила, оказалось не все равно на существо, которому подписали приговор быть объектом как только он появился на свет.        Юнги разделся, повесил форму на плечики, умылся и лег в постель. Холодную, жесткую и неудобную. Но посмотрел в потолок и вздохнул, а призрак улыбки скользнул по его губам. Ему вдруг стало легче, в особенном смысле. Это было не физическое — его тело стонало и тянуло от усталости, — но что-то внутри. То ли камень с души, то ли какая-то крепкая нить паутины оборвалась и растворилась.        Он все-таки чувствовал, причем многое, к Чимину и был в этом не один. ЦИА-8 оказался вечной мерзлотой, ледяной пустыней, но это не значило, что на ее каменной земле ничего не могло вырасти.       И как заведено, если росток пробился на свет в таком месте — он обещал стать самым сильным.