Проект: АДАПТАЦИЯ

      ———————————       [ЗАМЕЧАНИЕ К РЕЗУЛЬТАТАМ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ТЕСТА AM-032 / ДОСТУП L4+]       .       Дата: 26.06.2068       Психоаналитическая обработка: включена       ИИ-подсистема эмоционального мониторинга: активна       .       Результаты поведенческого анализа:       Сотрудник AM-032 демонстрирует устойчивые признаки эмоциональной вовлеченности в контакт с Объектом СH-001. Тембр голоса, лексическая структура, паузы и непроизвольные движения в моменте диалога с объектом зафиксированы как непрофессионально мягкие и эмпатически насыщенные.       Ключевые маркеры:       - Повышенная рефлексивность в формулировках отчета.       - Перенос личного отношения в зону протокольной фиксации.       - Признаки формирования эмоционального отклика в ответ на поведение СH-001 (сочувствие, защита, внутреннее противодействие изоляционной политике).       Комментарий ИИ:       Высокий уровень идентификации с объектом. Возможна начальная стадия контактной зависимости.       Психологическая оценка:       AM-032 испытывает раздвоение лояльности: между институциональной дисциплиной и личной эмпатической реакцией.       Отмечена активация защитных механизмов, направленных на рационализацию связи с CH-001.       Текущий риск отклонения от предписанных поведенческих границ: умеренно высокий.       Рекомендуется:       Временное ограничение частоты контактов (не менее 48 часов).       Проведение профилактического диалога с куратором.       Дополнительный мониторинг терминала AM-032 на предмет попыток доступа к закрытым данным о CH-001.       ———————————       Ночи как будто вовсе не было. Юнги не выспался совершенно, и от намека на какое-то умиротворение, появившегося перед сном, ничего не осталось к первому звонку будильника. Он встал еще до того, как проснулся, принял душ, чтобы зацепиться за реальность хотя бы через холодную воду, но у него закружилась голова, и в моменте стало наоборот хуже. Утро не шло, прямо с первых секунд, и это не могло не расстраивать. А еще растерянность, мысленный ступор и боль в шее и в переносице.       Юнги не пошел завтракать в столовую — заварил себе дрип, взял ореховый батончик и провел с ними в тишине все дозволенные минуты одиночества перед началом рабочей смены. Смотрел в стену, пытался думать, но получалось из рук вон плохо, и в голове оставался только Чимин. Его рука с фиксатором на запястье, его пальцы, отчаянно пытавшиеся сжаться и ухватиться за руку Юнги покрепче. Его тяжелое хриплое дыхание. Оно ведь звучало у Юнги прямо над ухом, резкая дрожь обнаженного тела проходила прямо через его грудную клетку, и разве он мог сказать, что это все в пределах нормы?       Когда пришло время одеваться и выходить, Юнги витал где-то между прошлым и будущим, вспоминал вчерашний вечер, думал о том, чтобы попросить встречи с профессором и обсудить с ним результаты последнего эксперимента. Он не почистил ботинки перед выходом, не застегнул пиджак и совершенно этого не заметил. Только когда вышел на улицу, поежился, потому что холодный ветер с изморосью подул ему прямо в лицо.       Но уже в следующее мгновение лифт снова возвращал его под землю, и руки мерзли от тишины L3. Ранним утром здесь всегда казалось, что весь остальной мир давно умер и исчез, но сегодня он был еще более мертвым, чем обычно. Осталась только паутина, и по блестящему чистотой полу идти давалось с большим трудом. Юнги смотрел себе под ноги, ничего, кроме своих шагов, не слышал. Они звенели в ушах, пока мимо не проплыл зеленоватый  силуэт.        Тогда все резко остановилось, и Юнги сам замер, с трудом обернувшись. Мимо него прошел Ли Кенхо и быстро скрылся за углом в холле, свернув не к лифту, а налево. Юнги дождался, когда прошуршала дважды дверь, и выдохнул. «Что он здесь делал?» — вопрос прозвучал шепотом даже в мыслях, и сердце забилось в два раза быстрее.        Предчувствие схватило за горло, будто сдавил ворот, хотя пиджак не был застегнут вовсе. Юнги резко отмер и быстро пошел дальше, ругая себя, что втыкал в пол и не увидел, откуда вышел Кенхо, потому что если из его кабинета, то это не просто плохой знак — это хреновейшее предупреждение.        Юнги же знал такие истории, на Фильтре случалось, и помнил, чем они заканчивались. Сначала тебя просто проверят, просто заглянут в твой терминал и логи действий, а потом ты исчезнешь в один день, и никто не вспомнит, как тебя звали.        Поэтому в кабинет он буквально влетел, а потом застыл у стола, судорожно вспоминая, в каком положении вчера оставил клавиатуру и мышку, как было повернуто кресло, где был планшет — на краю или ближе к середине? Ровно или наискосок он лежал?        Нервное тяжелое дыхание постепенно приходило в норму, потому что вроде бы все казалось нетронутым даже на миллиметр, только разве что он не помнил, как стояло кресло, но… «Да нет, все нормально, — сказал он себе и включил терминал. — Может, он просто уровень обходил?»       И конечно, никаких явных следов вмешательства на терминале Юнги не увидел, зато его быстро отвлекли сразу несколько сообщений. Растерявшись, он даже глянул на время, чтобы убедиться в том, что сейчас все еще раннее утро, а потом посмотрел за стекло, где свет был приглушен и становился ярче очень неспешно. Чимин еще спал, только взъерошенная макушка торчала из-под одеяла.       Юнги засмотрелся на несколько минут, прислушался к мерному сопению и сам подышал спокойно и глубоко, а потом уже вернулся к монитору и открыл первое письмо.        Профессор сообщал о вводе нового рациона, в приложенном файле был список блюд, и такая еда даже по названиям уже звучала гораздо лучше, чем то, что было раньше. Там появлялся вкус, это была маленькая победа Юнги, и он бы хотел улыбнуться и порадоваться, да не смог. В примечании было условие: два из трех приемов пищи приносить лично и присутствовать в камере для более точной фиксации реакции, после чего отправить краткий отчет. Написано это все было сухо, как и всегда, но между строк так и сквозил какой-то странный подтекст.       Отдельно Кан еще отправил короткое письмо о вчерашнем эксперименте.       ———————————       [ВНУТРЕННЯЯ ПЕРЕПИСКА / ДОСТУП L3+]       .       От: проф. Кан Хенсок        Кому: Мин Юнги // AM-032       Дата: 2068-06-28       Тема: Отзыв по результатам эксперимента        .       Юнги, вчера, к сожалению, не смог сказать вам лично: все прошло отлично! Я заметил, что вы волновались, ситуация новая, понимаю, но у вас все получилось прекрасно, благодарю! Результаты впечатляющие, если захотите обсудить их более подробно, приглашаю вас на кофе в свой кабинет после обеда.       ———————————       И еще одно с «просьбой» сократить количество стандартных опросов до одного в неделю и заменить их свободными личными встречами с беседами на темы по усмотрению.        Юнги прочитал все по два раза, мало что понимая, едва успел дойти медленными мыслями до решения заняться расписанием и подправить его, но звякнула доставка завтрака и отвлекла. Он забрал поднос, проверил состав, с удивлением ощущая новые запахи, и собрался было передать через отсек, но опять замешкался.        Свет в камере стал почти «дневным», а Чимин так и лежал на кровати, вроде проснулся, хотя вставать не спешил. Юнги подумал с минуту, а потом включил динамик и сказал осторожно:       — Доброе утро, Чимин. — Тот приподнялся, сонно глядя на стекло. — Я зайду к тебе, принесу завтрак, если ты не против.       Чимин нахмурился, шмыгнул носом и ответил:       — Ладно.       А потом бессильно уронил голову обратно на подушку, и Юнги дождался сначала, когда он все-таки встанет с кровати, только потом взял поднос и пошел к нему.        Руки что-то слегка подрагивали. Когда открывал двери пропуском, Юнги боялся все уронить и все равно отвлекался на тишину коридоров, прислушивался, пока шел несколько жалких метров. Чувствовал себя преступником, нарушителем правил, причем злостным и бессовестным, но только вошел в камеру — и сразу отпустило.        Там было тепло, тихо, но приятно тихо, в ванной шумела вода, а постель с комом одеяла так и шептала не до конца ушедшими спокойными снами. Юнги поставил поднос на стол и присел в ожидании. Праздно бродил взглядом, спокойно и глубоко дышал, и плечи сами собой расслаблялись. А когда из ванной вышел Чимин, весь помятый, взъерошенный и до сих пор сонный, губы и вовсе растянулись в скромную улыбку.        — Доброе утро, — пробормотал он, сел за стол и, облокотившись, потер лицо.        Вздохнул, зажмурился, снова открыл глаза и посмотрел на Юнги без удивления, без смущения, так просто, будто они вместе завтракали каждое утро. Хотя все же спросил, оглядев еду и подняв взгляд обратно:       — Почему так?       — Новое правило, — Юнги пожал плечами и кивнул на поднос. — И кое-что новое для тебя. Надеюсь, тебе понравится.       Чимин еще раз глянул на еду и скептически выгнул бровь.       — Почему новое?       Юнги замялся, не сразу понял, что именно вопрос подразумевал, потому что был сказан без эмоций совсем, а потом усмехнулся.       — Я попросил разнообразить твой рацион, он был очень… скудным на вкус. Тебе ведь очень понравилась та конфета? Вкусная еда поднимает настроение, положительно влияет на мотивацию…       — Понятно, — перебил Чимин и вздохнул.       Ему было скучно это слушать, и Юнги это показалось забавным, особенно то, как мимолетно он недовольно скривился, наморщив нос.        — И ты здесь будешь, пока я не доем все? — спросил Чимин, уже взяв ложку, но еще не решившись притронуться к новой еде.        — Да, но я постараюсь не мешать, не обращай на меня внимания. Приятного аппетита.        Хотя, конечно, было сложно притворяться, что прямо перед тобой никого нет и никто не наблюдает за каждым движением твоей ложки. Юнги старался даже дышать как можно тише, но в итоге это оказалось без надобности, потому что Чимин попробовал рисовую кашу с грибами и зеленью и сразу обо всем забыл.        — А что это такое? — промычал он, не отвлекаясь от еды.        Юнги объяснил, наблюдая за ним с улыбкой, которая уже просто никак не могла сойти с лица. Потом настал черед парового омлета с зеленым луком, и эмоций стало еще больше. Чимин спрашивал между каждой ложкой: что, как, откуда, почему так. Ему было интересно все: от способа приготовления до происхождения каждого ингредиента, а Юнги с удовольствием рассказывал, стараясь говорить попроще и любуясь свободой, проявившейся в его движениях, в голосе, в коротких полуулыбках. Это была разительная перемена, хотя казалось бы, всего лишь вкусная еда.        Чимину она вся понравилась, особенно хрустящая капуста Пак-Чой, политая соевым соусом и кунжутным маслом, и чай с чабрецом тоже, чему Юнги неприкрыто радовался. Правда, потом настал черед хурмы на десерт…        — Ой, а это что?! — простонал Чимин, пережевывая кусочек фрукта с таким смешным лицом, полным непонимания и отвращения, что Юнги едва не рассмеялся, даже пришлось прикрыть рот рукой.       — Это хурма, фрукт такой, — ответил он, сдерживаясь из последних сил. — Если так не нравится, выплюнь в тарелку, не мучайся.       Чимин тут же воспользовался разрешением и выплюнул хурму в пиалу из-под омлета, а потом судорожно запил остатками чая. Кажется, даже покраснел.       — Она же сладкая, так уж невкусно? — спросил Юнги, убрав руку от лица, но все еще улыбаясь широко и по-доброму. — Совсем не понравилась?       — Если честно, — сказал Чимин смущенно, — фигня какая-то. У меня язык онемел как будто.       — Не дозрела, наверное, они не всегда вяжут. А ты откуда такие слова знаешь — фигня?       — Охранники всякое говорят, — Чимин поерзал, смотря на тарелку с хурмой, а потом отвернулся от нее совершенно показательно. — А можно… не доедать это?       — Не доедай, конечно.       Но ему как будто было недостаточно этого разрешения, и он с сомнением снова посмотрел на тарелку. Юнги проследил этот взгляд и взял ее сам.        — Давай я доем, не стоит выкидывать продукты, правильно?       — А тебе нравится такое?       — Да, не самое любимое, конечно, но тоже пойдет, — Юнги улыбнулся ему и съел кусочек, отчего Чимин наконец расслабился и вздохнул с облегчением. — Мгм, и правда не дозрела. У нас на завтрак, наверное, такие же были.       — Наверное? Ты разве не завтракал?       — Не-а, только кофе выпил.       — Почему?       — Не знаю, не хотелось как-то.       — А тебе можно не завтракать?       Юнги посмотрел на него, и сожаление укололо его прямо в сердце. Чимин знал ответ, и это было еще тоскливее.        — На самом деле, — сказал Юнги тише и теперь уже без улыбки, — нежелательно, поэтому завтра не пропущу, даже если снова не захочу есть.       Чимин вздохнул неровно и чуть съежился, но они встретились взглядами, и в воздухе между ними затеплилось робкое «я тебя понимаю». Им обоим приходилось делать многое, чего они не хотели бы, и это было естественной частью жизни, как бы грустно ни звучало. Чимин опустил взгляд и поджал губы, хотя Юнги показалось, что хотел улыбнуться.        — А что такое кофе? — осторожно спросил он, меняя тему разговора сам, и вдруг — это было намеренно и абсолютно по-человечески.        Юнги уловил это и снова улыбнулся.       — Горячий напиток, тонизирующий, — ответил он, — но не всем нравится из-за горького вкуса. Кофейные зерна обжариваются, перемалываются и завариваются разными способами. Правда, теперь трудно достать настоящий, но синтетический в порошке не так уж плох, если ароматизаторы хорошие.       — А ты любишь кофе, да? — Юнги кивнул и Чимин подался чуть вперед, смотря внимательно и слушая так же. — И какой ты пьешь?       — Ну, здесь на работе только порошок, в квартире есть дрипы. Это… такие пакетики небольшие, в них смесь синтетики и натурального, просто заливается водой и получается что-то около среднего.       — То есть, ты просто… когда хочешь делаешь себе такое? И пьешь?       — Да.       Конечно, Чимина это немного удивляло, потому что в его жизни все было совсем иначе, но он не загрустил, к счастью, потому что любопытства в нем становилось все больше, казалось, он хотел знать все и обо всем на свете, и Юнги это показалось голодом. Все эти детские вопросы. И вдруг они кое-что ему напомнили. «А что ты видела, птичка, в тех далеких краях?» — спрашивал мальчик у перелетной птицы, поселившейся под его окном.       — А мне, наверное, нельзя это… кофе? — спросил Чимин и вздохнул, не надеясь ни на что.       — Я спрошу, — мягко ответил Юнги и чуть улыбнулся, ободряя, — может быть, разрешат, хотя бы декаф.       — Де-что?       Юнги тихо рассмеялся.       — Это кофе без кофеина, — сказал он и сразу увидел, что Чимин собрался задать очередной вопрос, поэтому поторопился продолжить: — Ты молодец, что все съел, и все понравилось, да? Ну, кроме фрукта.       — Да, очень… было приятно, — Чимин кивнул и, кажется, немного погрустнел, понимая, что Юнги собирается прощаться и уходить.       — Это отлично! — Юнги встал. — Мне нужно написать отчет сразу, так что я тебя оставлю.       — Отчет про что?       — Про твой завтрак, напишу, что тебе понравилось, и тогда эти блюда оставят, так ведь будет лучше, правда?       Он собирался взять поднос и уйти, но Чимин так смотрел на него, что пригвоздил к месту внимательным взглядом.        — Зачем тебе писать об этом?       — Так нужно, — Юнги растерянно пожал плечами. — Для профессора Кана, для системы.        — Но ведь он и так все слушает и смотрит.       Чимин перевел взгляд на камеру над стеклом, и у Юнги по спине прошелся холодок. Он вроде бы понимал, что Чимин знает о камерах и что они делают, но эти слова прозвучали немного жутко.        — Полагаю, ему нужно и мое личное мнение тоже.       — Зачем? Оно отличается от его?       Юнги неуверенно улыбнулся, хотя даже скорее нервно. Чимин определенно понимал многое, это удивляло и пугало одновременно.        — Да, отличается… — ответил Юнги и только тогда понял суть этих слов. — Ладно, мне пора, — он наконец поднял поднос и сделал шаг в сторону. — Ты пока можешь почитать, я зайду через пару часов, порешаем задачки на логику, ладно?       — Ладно, а… можно мне музыку послушать, пока читаю?       — Конечно, какую хочешь?       — Что-нибудь с фортепиано, но не грустное.       — Будет сделано! — Юнги улыбнулся ему и пошел на выход. Но кажется, Чимин совсем не хотел отпускать его.        — Юнги, — позвал он, но смотрел куда-то сквозь его грудь.       — Да?       — Белый красивый.       Юнги не нашелся с ответом, потому что не понял, о чем Чимин сказал. Он промолчал и нетвердым шагом вышел, не зная, что именно чувствует. Зато явно ощутил, насколько холодно было в коридоре и потом в кабинете тоже. Так, что захотелось поежиться, попрыгать и закутаться во что-нибудь потеплее. Юнги отправил поднос обратно и только тогда чисто случайно опустил взгляд на себя и увидел, что пиджак расстегнут. А под ним белая рубашка.        Он провел по груди ладонью, засмотрелся в пустоту, повторяя про себя последние слова Чимина. И вдруг под ребрами защекотало, и хотя он все еще не был уверен, что они значили, улыбнулся сам себе. А потом сразу же заставил себя перестать это делать.       Юнги расправил плечи, застегнул пиджак полностью вместе с воротом потуже, как всегда, и вернулся к терминалу. Сначала включил Чимину спокойную музыку — современные концерты для фортепиано — потом занялся делами.        Отчет, расписание, подготовка к занятию, ответ на предложение профессора выпить кофе после обеда, мысли о вопросах, которые можно ему задать. Мысли, мысли… Юнги путался, терял концентрацию, нить собственных рассуждений, а потом вспоминал слова или взгляды Чимина за завтраком — и все вообще шло крахом. Юнги поднимал взгляд на стекло, смотрел, как Чимин сидит в кресле, поджав под себя ноги, и читает, и поражался.        Снова и снова тому, каким естественным гибрид был этим утром, несмотря на вчерашний эксперимент, будто и не случилось ничего плохого, как легко говорил, двигался, с каким открытым интересом расспрашивал про еду. Все его «зачем?» и «почему?» действительно напоминали детские вопросы, но при этом совсем рядом с ними, в его глазах, в нотках голоса стояло совершенно взрослое понимание происходящего.       Юнги захотелось порыться в архиве, найти отчеты и записи его сессий с психологом, но дальше этой мысли дело не сдвинулось, он только спросил себя: «Как давно ты понял, что они делают с тобой?» Потом подумал и решил, что должен спросить это лично, ведь кто, кроме него, может сказать об этом правду?       И все же Юнги было непривычно это ощущение, как само собой, незаметно Чимин занял особенное место в его мыслях. Хотя оно ему подходило. Особенное место для особенного существа. Юнги еще не осознавал, кем видит его, но уже замечал, что все чаще хочет на него смотреть.        Поэтому когда настал час занятия, он выдохнул и быстрым шагом пошел к нему, а когда оказался внутри — улыбнулся и расслабился. Там было тепло и хорошо, даже если это была камера заключения, и, ко всему прочему, Чимин был рад снова его видеть.        Занятие в итоге продлилось дольше положенного. Они прошлись по всем задачкам быстро, а в остальное время Юнги отвечал на бесчисленные вопросы по теме и нет, Чимин просто цеплялся за каждый ответ и находил новое «почему». Это было как маленькая игра, ему нравилось такое, и Юнги тоже, несмотря на усталость спустя час такого разговора, потому что он замечал, как все ближе Чимин становится к настоящей, широкой улыбке. Теплой, доброй, счастливой. Ее так хотелось увидеть, Юнги поймал себя на этом ровно в тот момент, когда на браслете звякнуло уведомление. Пришло время обеда.        — Снова также? — спросил Чимин, не отводя взгляда, пока Юнги нехотя шел к выходу.        — Нет, обед будет почти такой же, как раньше, — ответил он, вздохнув и покачав головой. — Но я буду с тобой на ужине, ты не против?       — Против? — Чимин вздрогнул и вскинул брови в удивлении, а потом очень медленно опустил взгляд и сказал смущенно: — Нет.       — Тогда увидимся вечером.       Юнги улыбнулся, хотя Чимин этого не увидел, отвернувшись, и ушел. Обдумывал все заново, пока ждал, подав ему обед, отличавшийся от прежнего совсем немного, а потом продолжил, когда шел наверх и обедал сам.        Имбом подсел к нему, отвлек немного, болтал, как обычно, о всяком несущественном и ни слова не сказал о вчерашнем. Хотя это мелькало в его беглых взглядах, Юнги замечал и только вздыхал, даже немного сочувствуя, — Имбому было очень сложно контролировать свой язык, но это все же было не от недостатка ума, как Юнги начал догадываться, а от все того же почти детского любопытства, живого интереса ко всему, что происходит вокруг.        — Ами говорит, кстати, новое меню для Чи сделали? — спросил Имбом. Оглядывал всех вокруг, грел руки о кружку с чаем, а как понял, что ляпнул опять «Чи», сразу же нахмурился и расстроился на самого себя.        — Да, наконец-то, — кивнул Юнги с легкой улыбкой, не придав значения оговорке. — Эти каши реально жуть, а не еда.        — Это точно! — он нервно рассмеялся и глотнул чая. — И что, ему-то как, понравилось поди?       — Очень, кроме хурмы, его так скукожило от нее, и он ее выплюнул, так что мне пришлось доесть самому.       Юнги говорил легко, с улыбкой, пока брови Имбома ползли вверх, а лицо вытягивалось. Повисло молчание, и в нем они оба почувствовали, как это все было странно и ненормально, ведь речь шла об объекте, но обсуждать не стали и сменили тему. Поговорили еще немного о еде для персонала, потом о погоде, пока относили подносы и шли к лифту.       Прогноз обещал грозу, дожди, серость и тоску, но через неделю должно было прийти тепло и солнечный свет. Юнги вроде бы хотелось надеяться и ждать этого, чтобы насладиться, но, с другой стороны, большую часть времени он проводил под землей, так что какая разница?       — Надеюсь, солнышка дождемся, тогда по-любому опять пикник будет, — говорил Имбом, когда они шли через холл. — Если что, явка принудительно по желанию, ну ты понял.       — Праздник какой-то, что ли? — со вздохом ответил Юнги.       — Ну да, праздник, — Имбом усмехнулся, вызвал лифт и обернулся на стойку, за которой Ами только что спряталась. — День Центра так-то. Ты разве не читал справку о нашем гнездышке, когда перевод получил?       Они вошли в лифт, щелкнули пропуски, и Юнги нажал L2.       — Читал. Просто июль как-то поторопился, нет?       Имбом рассмеялся и хлопнул его плечу.       — Уж как есть, дружище. А ты чего, к Боссу, что ли? — спросил, увидев на панели только второй уровень, и кивнул на нее.       — Да, он пригласил меня на кофе.       Лифт скрипнул тросами и дрогнул, а потом остановился. Они вышли, и Юнги специально отвернулся от друга, чтобы не видеть его хитрой ухмылки. В шутку, конечно.       — Кофе, это хороший знак, Юнги, ты знаешь?       — Могу себе представить, только не в этой ситуации.       — А что не так с ней? Если ты про вчера, то все было супер.       Юнги остановился у двери кабинета профессора и чуть не задохнулся, потому что это последнее слово встало ему поперек горла.       — Супер? Ты прикалываешься? — он глянул на Имбома, скривившись, но тут же вернул обратно на лицо маску спокойного безразличия.       — Поговори с ним, сам поймешь… — тихо сказал друг, сунул руки глубоко в карманы и развернулся, чтобы уйти.       Юнги тяжело вздохнул и нажал на звонок на панели у двери. Сделал это сразу — чувствовал, что еще немного, и мысли заберут его далеко отсюда. Надо было быть здесь и сейчас, ведь дверь почти сразу приветливо открылась, а из-за нее донесся мягкий голос Кана:       — Юнги, прошу, заходите!       Но Юнги вошел, повинуясь не ему, а кружащему голову аромату настоящих кофейных зерен. Он заполнил все помещение и в одно мгновение сделал его лучшим местом на планете. Юнги прошел, сел на привычное место за стол, а сам все смотрел на кофеварку, стоявшую на комоде под картиной Уайета. Иногда профессор заслонял вид, пока засыпал свежемолотый кофе, пока заливал воду, и тогда Юнги просто слушал эти чудные звуки и дышал так глубоко, что у него и в самом деле слегка начала кружиться голова.        Этот кофе оказался самым настоящим, даже лучше, чем в третьем зале столовой, это была стопроцентная арабика, и профессор купил Юнги всего одной кружкой крепкого американо.        — Думаю, вы бы хотели посмотреть на результаты в цифрах? — спросил Кан, когда они оба уже сделали несколько глотков и разомлели от вкуса.        Юнги не горел желанием смотреть на цифры, но кивнул.        — Хотя мне показалось, что я сработал не лучшим образом, — сказал негромко, как будто между делом.       Профессор выводил графики на экран и прервался, чтобы с удивлением посмотреть на Юнги поверх очков.        — Что вы, мой дорогой, — протянул он на улыбке, — вы все сделали лучшим образом, я уверен, никто бы не смог так же.       — В самом деле? — Юнги улыбнулся, принимая комплимент, хотя ему стало не по себе от этого.        — Вы очень смелый молодой человек, поверьте мне, я помню каждого своего ассистента, и ни один не поступил бы так, как вы. Понимаете, большинство вовсе не хотели прикасаться к объекту, кого-то он пугал, кого-то просто смущал, и в таком эксперименте они бы не смогли так эффективно решить проблему. А без помощи вот что у нас было в прошлом году.       Кан указал на экран, вывел последний график и вздохнул, взяв кружку кофе. Юнги чуть наклонился и присмотрелся. Цифры, ломаные линии, данные на черном фоне, которые имели значение лишь здесь, на экране, и абсолютно ничего общего с тем, что произошло вчера в зале №4.        — Как видите, в прошлый раз, когда мы проводили точно такой же эксперимент, стабилизация заняла в три раза больше времени, а показатели адреналина и кортизола пришли в норму на сорок процентов медленнее.        Юнги нахмурился. Разницу цифр он не мог не признать, конечно, но при этом не мог и выбросить из головы ужасную картину: как Чимин метался по полу, как задыхался, как дрожал, — и к этому никак не подходили слова «эффективно» или «лучшим образом». Тут просто не могло быть ничего хорошего, а профессор улыбался, и Юнги пытался тоже.        — А что насчет формы? — спросил он, кое-как вспоминая чужие слова, с трудом удерживая на лице маску.        — О, вы чувствуете суть, Юнги! — Кан просиял и вывел еще два графика. — Проклятая форма, как всегда при стрессе, перешла в активное состояние, и вот как она вернулась в базовое спокойное тогда и сейчас. Видите? Чудесные цифры, согласитесь.       — Да, они… весьма впечатляющие…        — И кстати говоря, вы заметили в нем очень интересное изменение?       — В объекте?       Юнги отклонился назад, пытаясь расслабиться хоть немного, и взял кружку, чтобы отпить кофе. Пальцы немного подрагивали.       — Да, перед началом эксперимента. Через стекло-то было не видно, но на камерах — более чем.        — Прошу прощения, — Юнги нервно улыбнулся и вернул кружку на стол, пока не уронил, — я смотрел только через стекло.        — Ну ничего страшного, — Кан закивал и придвинулся к терминалу. Пощелкал и вывел на большой экран запись с одной из камер, смотревшей Чимину в спину. — Вот, смотрите, видите следы формы по позвоночнику? Если помните вашу с ним первую встречу, они были заметнее, особенно ближе к шее.       Юнги не хотел смотреть, видеть снова Чимина привязанного, чуть ли не распятого, обнаженного и беспомощного. Но прищурился на несколько жутких секунд и увидел, что профессор прав. А еще вспомнил, как вчера случайно увидел полоску кожи Чимина перед экспериментом. «Значит, не показалось», — подумал Юнги, но вслух об этом случае не сказал.        — Так что, как понимаете, — продолжил Кан, — ваше присутствие в целом влияет на него крайне положительно. Именно с вами его показатели стабилизируются быстрее, чем когда-либо. Вы это понимаете, Юнги?        Юнги коротко кивнул, а его взгляд скользнул к экрану и замер на нем. Запись все еще продолжалась. Без звука, только картинка.       — Объект реагирует не на препараты, не на систему удержания, а на вас, — Кан осторожно перемотал запись, явно заметив, как Юнги на нее смотрел, и продолжил тихо, вкрадчиво: — Ваш голос, ваше присутствие, ваше сочувствие — вот что возвращает его форму.       На экране Юнги видел себя. Он держал Чимина, закрывая ему глаза, а потом отпустил и вытянул вперед руку.        — Это редчайший случай и такая удача, Юнги, — голос профессора звучал уже в его голове. — Если позволите, я бы сказал, что вы — единственный для него. Вы понимаете?       Юнги не был готов увидеть со стороны, но не мог отвести взгляд и смотрел, как на записи Чимин переплел с ним пальцы. Потом он сказал «хватит».       — Да, я понимаю, — глухо и хрипло ответил Юнги.       «Единственный» звучало не похвалой, а приговором. И чтобы завершить свою речь, профессор молча переключил запись на вид с другой камеры, смотревший им в лицо в тот момент. Кан ничего не сказал, но это было в тишине: «Посмотри правде в глаза, посмотри на себя, на него». Юнги был напуган на записи, бледный, взгляд темный и почти отсутствующий, а вот то, как посмотрел Чимин на него, когда он расстегнул ремни на его запястьях… в этом взгляде было столько жизни, полной немой отчаянной мольбы.        Юнги сглотнул и отвернулся от экрана, сделал большой глоток кофе и поднял спокойный взгляд на профессора.        — Что ж, я рад быть полезным, сэр, — сказал он и улыбнулся.        Кан ответил ему улыбкой еще шире и слаще, так что и кофе перестал быть горьким на мгновение. Хотел уже было сказать что-то, но Юнги чуть наклонился и спросил:       — Простите, профессор, могу я задать вопрос?       — Да, конечно, — он охотно кивнул, и его взгляд стал внимательным и цепким.       — А зачем все это? Я имею в виду, для чего именно нужен Проект «Адаптация?» — голос прозвучал тише, чем он хотел, но хотя бы не дрогнул позорно.        На секунду лицо профессора дрогнуло, но сразу же вернулось его обычное мягкое выражение.       — Ох, Юнги, это сложный вопрос, вам не стоит о нем беспокоиться, во всяком случае сейчас, — Кан говорил с полуулыбкой, только в глазах никакой теплоты уже не было. Он посмотрел прямо в душу и схватил ее холодными руками. — Пока ваша задача — быть рядом с объектом и дать ему то, что ему необходимо, сосредоточьтесь на этом, хорошо?       — Да, сэр, конечно, — Юнги кивнул, спешно отвел взгляд, когда сам Кан его «отпустил», и судорожно допил кофе.       Хотелось уже уйти, и взгляд убегал к почти единственному здесь, что не вызывало дрожи в пальцах. Кан заметил, как Юнги снова невольно глянул на кофеварку с такой надеждой, будто она могла спасти его от глубины подтекста этой беседы. Улыбка профессора стала мягче.       — Похоже, вам действительно пришелся по душе мой кофе, — сказал он почти заговорщицким тоном. — Знаете что… я дам вам немного с собой, как вы на это смотрите?       Он поднялся, не дожидаясь ни возражений, ни согласия, и достал с полки небольшой запечатанный пакет. Поставил его перед Юнги, как награду, и легко похлопал по плечу.       — Такой же, только молотый, найдете, в чем заварить?        Юнги лишь растерянно кивнул.       — Тогда берите. Вам пригодится, чтобы сосредоточиться… и чтобы меньше тревожиться.       Юнги посмотрел на черный с золотом пакет, на профессорскую улыбку — и не знал, что сказать. Все это походило на мелочь, а по факту было чертовски дорогой взяткой. Чтобы Юнги помнил, что может получить за хорошую службу.       — Благодарю, профессор, — пробормотал он и взял пакет, ощутив цену даже от прикосновения к матовой плотной упаковке.       — Вы очень стараетесь, Юнги, и я это вижу, правда. Не нужно волноваться о неудачах, вам они не светят. — Кан вернулся в кресло напротив и встретил вопросительный, слегка удивленный взгляд Юнги. — Потому что у вас есть то, чего нет у всех остальных.        — И что же это? — спросил почти шепотом, боясь услышать ответ, хотя знал его.        — Ваше сердце, Юнги, — с улыбкой сказал профессор, и Юнги внутренне содрогнулся от жуткого чувства дежавю.        От него некуда было деться, даже когда он ушел из кабинета и вернулся туда, где никто не смотрел в душу, никто в ней не копался. Никто не разбирал на цифры искренность.       Юнги положил пачку кофе в шкаф во второй комнате и постарался о нем забыть. Получить такой подарок было, безусловно, приятно, но и как-то жутко. Вроде бы щедрый добрый жест, а вроде бы… Юнги не хотел быть купленным пачкой кофе, хотя суть была не в ней вовсе, конечно, но глубже посмотреть на ситуацию, в которой оказался, он не решился и просто вернулся на рабочее место. Наблюдал за Чимином, читал, старался думать не слишком много.       Так и закончился день, сам по себе, а потом настало время ужина. Юнги взял поднос, сверил блюда с новым списком и пошел в камеру с чувством облегчения.       А Чимин уже ждал его там и с нетерпением вскочил с кровати, как только дверь открылась.        — Пора поужинать! — с улыбкой сказал Юнги и подошел к столу.        Чимин замялся, смотря на поднос во все глаза и тяжело дыша, будто не мог поверить, что особенный завтрак не был единичным подарком системы. Юнги сел, посмотрел на него и вдруг захотел протянуть ему руку. Короткая вспышка, лишь на мгновение.       — Ну чего стоишь, садись, — позвал он мягко, пряча улыбку. — Или не голодный?       — Голодный, — прошептал Чимин и быстро подошел и сел за стол.       Еще несколько секунд смотрел на еду в нерешительности, но потом все-таки взял вилку и начал есть с таким аппетитом, которому Юнги искренне позавидовал и уже не мог не улыбаться, наблюдая за ним.        На этот раз на ужин был рис, не кашей, как раньше, а рассыпчатый, и пахло от него кунжутным маслом. Запеченные овощи, не пюре — кусочки. Белая рыба, золотистая от специй. Йогурт с наполнителем из джема и слегка газированный напиток с витаминами светло-розового цвета. Даже просто смотреть на все это было приятно, хотя еще приятнее — видеть и слышать, как Чимину нравится.       Он снова спрашивал про все, что пробовал, пусть и меньше, чем утром, а Юнги снова терпеливо рассказывал. И думал про себя: неужели так сложно было сделать это раньше? Дать ему нормальную человеческую еду, позволить ему почувствовать себя хоть немного человеком. Ведь в конце концов он им был, частично, но все же. А они все видели в нем только процент Проклятого.       — А что это под йогуртом? — с задумчивым видом спросил Чимин, подчерпнув джем со дна чашки.        — Это абрикосовый джем, — ответил Юнги.       Взгляд как-то сам по себе провалился в нежном цвете наполнителя, смешавшегося с белым йогуртом на ложке, и он не мог его отвести.       — Красивый, — тихо протянул Чимин. — Абрикосовый, он из абрикосов, это фрукты, да?       — Да, фрукты.        — В какой-то книге про них было, — он все еще рассматривал содержимое, так и не попробовав. — Вроде, там они были домом.       — Домом? Это как?       Юнги наконец смог перевести взгляд и увидел, что Чимин вдруг стал грустным. С такой тоской смотрел на этот джем, будто он для него лично что-то значил.        — Когда герой возвращался домой каждое лето, там всегда были абрикосы и блюда из них, как метафора.        — Кажется, я понял, про какую книгу ты говоришь, — Юнги чуть улыбнулся, но безрадостно, и Чимин посмотрел на него так же, как на абрикосовый джем. — В конце их сад с абрикосовыми деревьями срубили.       — Да, — кивнул Чимин и вздохнул, опустив ложку обратно в чашку. — Дома не стало.       — Тебе грустно из-за этого?       — Мне грустно, что я не знаю, что такое дом, — выпалил он тихо и взялся есть йогурт.       Юнги промолчал и сглотнул горечь этой правды. Ему тоже стало от этого грустно, но в отличие от Чимина, он не мог просто выбраться из этой грусти и отвлечься на что-то, вместо этого он начал в ней тонуть. И хотя боль такого существования не была его личной, она все же ощущалась именно так. А еще казалось, что он лично причастен к худшему, даже если пытается сделать лучше хоть что-нибудь.        — Тебе понравилось? — спросил Юнги, когда Чимин доел, и сам удивился тому, как это прозвучало. Точно мольба: «Прошу, скажи, что да! Пожалуйста…»       — Понравилось, — кивнул он и облизал губы, как будто собирал остатки уходящего вкуса. — А когда такая еда закончится?        Юнги чуть не задохнулся, горло перехватило, сжало. Чимин так просто и смиренно спросил, когда хорошее кончится, и это было ужасно. Ужасно, что он привык к тому, что все хорошее быстро исчезает.       — Я не знаю точно, — растерянно ответил Юнги, но тут же добавил: — Надеюсь, что никогда.        — Почему? — прозвучало все так же наивно.        Юнги не сразу смог ответить. Боль за кого-то другого никогда не была ему близка, как стала сейчас, и он ее испугался.        — Потому что ты этого заслуживаешь… — с трудом произнес он, встретился взглядом с Чимином и замер.        — Правда?       — Да.       Чимин медленно опустил глаза и… улыбнулся. Смущенно, тепло, по-настоящему.        — Спасибо, — прошептал он.       Юнги не мог пошевелиться, не мог глубоко вдохнуть, не мог отвести от него взгляд. Ничего не мог еще несколько долгих мгновений, пока у него в душе происходило что-то непостижимое. И для этого не было никаких существующих слов. Как и любых других, чтобы ответить.       Чимин глянул на Юнги и вздохнул, посмотрел с сожалением на пустой поднос и отодвинул его, как бы заканчивая этот необычный, но приятный ужин. Юнги только тогда отмер, вспомнил о своей работе и собрался уходить. Только, когда брал поднос, коснулся руки Чимина, осторожно провел по тыльной стороне ладони. Не специально, но подсознательно. И это был ответ от самого сердца, ведь иначе оно говорить и не умело.        — Увидимся завтра, — сказал Юнги и постарался улыбнуться. — Отдыхай. Доброй ночи.       Тело пошло к двери само по себе, как заводная игрушка.        — Доброй ночи, — повторил Чимин точь-в-точь, но добавил уже совсем по-другому: — Юнги.       Словно это было чем-то большим, чем просто имя. Или ему так показалось, но и хотелось в глубине души, чтобы оно было так. Юнги ушел, закончил дела и пошел в столовую ужинать.       Шел быстро, не замечая ничего вокруг. Так поел, вернулся в квартиру и снял форму. Умылся, почитал немного в постели и лег спать рано. От этого дня ему больше ничего не осталось, и он хотел, чтобы скорее настал следующий, да только снова долго не мог уснуть. Ворочался, вздыхал. Думал, как ему все еще казалось, думать не должен был, но иначе просто уже не мог.        Уснул с мыслями о камере объекта CH-001 и проснулся с ними же, поспешив вернуться туда обратно. Но в отличие от вчерашнего вечера, тот же путь через коридоры, улицу, лифт и опять коридоры оказался гораздо легче. Потому что хотелось.       — Сразу видно, кто больше всех любит пятницу! — крикнула ему вслед Ами и рассмеялась.       А Юнги покраснел, потому что не сразу понял последнее слово и успел смутиться, но уже около лифта остановился, пожал плечами и развел руками, мол, куда деваться, раз такой хороший день. Но пятница ему была без разницы. Радовался он, потому что у Чимина снова был вкусный завтрак, и втайне ждал снова увидеть его улыбку.       Поэтому даже не глянул за стекло, забежав в кабинет, — время завтрака уже настало, на этот раз Юнги пришел по расписанию, а не раньше, потому что чуть не проспал, и сейчас сразу же забрал поднос и направился в камеру. Краем глаза увидел Чимина, но не успел понять, что происходит что-то странное.        А когда вошел, так и застрял на пороге, с недоумением глядя на ужасно неловкие попытки Чимина побыстрее выбраться из-под кровати. Ему это удалось в конце концов, и он выпрямился по стойке смирно, спрятав руки за спину. Взъерошенный, чуть покрасневший и ничуть не сонный.        — Доброе утро? — пробормотал Юнги и подошел к столу, чтобы поставить поднос.        — Доброе утро, — протараторил Чимин и тяжело выдохнул.       Взгляд подозрительно забегал, будто искал что-то. Пути отхода, вероятно.       — Все в порядке? Что ты делал под кроватью?       — Ничего.       Юнги оглядел его еще раз и нахмурился. Чимин кусал губы и не смотрел на него. Это все выглядело очень странно.       — Раз ничего, тогда садись за стол, — Юнги кивнул на стул, не отводя взгляда от Чимина.        — Да, сейчас, я только…        Он сделал пару неуверенных шагов в сторону ванной, специально не поворачиваясь даже боком к Юнги.        — Ты что-то прячешь?       — Нет!       И тут все стало ясно. Прятал.        — Чимин, покажи, что у тебя в руках, — строго сказал Юнги и пошел к нему, а тот сразу начал пятиться, низко опустив голову.        — Ничего нет!        — Чимин!       Он уперся спиной в закрытую дверь комнаты для упражнений и весь так сжался, как будто его собирались схватить или ударить. Но Юнги на самом деле не злился — он волновался, причем настолько, что сердце билось в горле и шумело в ушах.       — Покажи мне, пожалуйста, что ты прячешь за спиной, — он изо всех сил постарался сказать это мягко и без давления, остановившись в полуметре от него.        Боялся напугать, боялся сделать хуже, но эта странная ситуация заставляла его руки дрожать от неизвестности. Чимин, ко всему прочему, еще и дышал тяжело, начал вздрагивать от каждого звука и выгнул брови, будто собирался разреветься. Но все же поднял взгляд на Юнги, задержал его и медленно убрал руки из-за спины.       — Только не надо… убивать, — пролепетал он, протягивая их вперед.        Юнги не знал, что и думать, пока Чимин наконец не раскрыл ладони и не показал то, что прятал. Это оказалась божья коровка. Красная пятнистая точка ползла по его пальцам.        — Господи, — выдохнул Юнги и весь расслабился, как шарик сдулся. — Где ты ее нашел?       — На полу в ванной, — тихо сказал Чимин, бегая взглядом от своих рук к Юнги и обратно. — Пожалуйста, Юнги, можно оставить? Пожалуйста! Она такая красивая!       — Это насекомое, Чимин, ему тут не место.       Он было протянул руку к нему, но Чимин тут же опять накрыл божью коровку и прижал к груди, смотря на него умоляюще.        — Не убивай ее! Пожалуйста, она хорошая!       Юнги нервно вздохнул и опустил руку, не зная, что делать. Это все казалось абсурдным, он не был готов к чему-то подобному, и, ко всему прочему, его пугала реакция Чимина. Он дрожал, быстро дышал и глаза уже были на мокром месте. Юнги понял, что если просто избавится от насекомого как привычно людям, — для гибрида это будет трагедия.        Пришлось экстренно соображать, как решать ситуацию с наименьшими потерями.        — Ее нельзя здесь оставлять, — сказал Юнги негромко, потерев подбородок.       Чимин не ответил, только посмотрел уже с горьким смирением, почти готовый отдать крохотного жучка на растерзание большому человеку.        — Ее дом в лесу, давай так поступим: я сейчас найду какую-нибудь коробку, посадим ее туда, и я выпущу ее на улице, ладно?       — Не убьешь? — голос Чимина дрогнул, а глаза заблестели. Он смотрел на Юнги и умолял без слов.       — Не убью, честно. Так что, отдашь мне ее?       Чимин подумал, раскрыл ладони и посмотрел на нее, красное пятнышко в черную крапинку.       — Ладно, отдам, — тихо ответил он наконец и кивнул, шмыгнув носом.        Юнги сходил по-быстрому во второй кабинет, порылся в шкафу. Пустых коробок там не было, так что он выложил карандаши на полку, взял упаковку от них и вернулся в камеру. Чимин стоял все там же у двери и с печальным интересом наблюдал, как коровка ползет по его пальцу вверх и вниз.        — Вот, давай, посади ее сюда, — Юнги протянул ему коробочку и не стал подходить слишком близко.       Чимин поджал губы и взял ее, а потом осторожно отправил внутрь божью коровку. С таким сожалением и вздохом, что Юнги не выдержал.       — Слушай, ты знаешь, — сказал он, — люди иногда загадывают желание, перед тем как божья коровка улетит с руки. Если хочешь, скажи ей свое, а когда я ее выпущу, она улетит с ним, и потом желание сбудется.       — Правда? — Чимин посмотрел на него удивленно.        Это была лишь детская сказка, игра, но Юнги сказал:       — Да, правда.        А Чимин улыбнулся и, отвернувшись, прошептал желание в коробочку, прежде чем отдать ее. Юнги не услышал, что он загадал, да и потом не спросил, но отпуская после завтрака Божью коровку на улице за главным корпусом, и сам понадеялся, чтобы желание Чимина сбылось, каким бы оно ни было.        За завтраком он был молчаливым и немного подавленным, хотя вкусная еда и подняла настроение слегка, зато потом, уже за ужином, рассказал, почему утром ему стало так страшно за это маленькое насекомое.        Оказалось, что несколько недель назад через вентиляцию к нему в камеру так же заполз жучок. Чимин хотел вернуть его, попытался поддеть крышку вентиляции, и сработала сигнализация. Пришли охранники, и один из них раздавил жука ботинком. Юнги было жаль слушать об этом, и он не знал, как утешить Чимина, которого все это задевало удивительно сильно. Разве что пообещал ему, что с этой божьей коровкой все будет хорошо, что она будет счастлива снаружи в своем родном мире, хотя не понял, поверил ли в это Чимин. Но больше он ничего не сказал и на «доброй ночи» не ответил.        Юнги вышел от него с тяжестью на сердце, по-быстрому закончил оставшиеся дела, отправил отчет, в котором про случай с божьей коровкой написал всего две сухие строчки, и пошел к профессору на привычную пятничную беседу.       Хотелось, правда, оказаться совсем в другом месте — в лесу. Подышать свежим воздухом, послушать птиц и шум ветра в кронах деревьев, тишину природы, которая ни о чем не волновалась, не расстраивалась, не боялась. И никого ни к чему не принуждала, даже с улыбкой.        Мысленно Юнги уже оказался там, среди столетних кедров, когда двери лифта открылись. Он шагнул вперед и едва не впечатался в профессора, вдруг возникшего перед ним.       — О, Юнги! — Кан всплеснул руками и заулыбался. — Я как раз хотел сам заглянуть к вам. Как насчет снова поговорить во время прогулки?       Он вошел в лифт и щелкнул пропуск, оставив лишь один возможный ответ.       — Конечно, сэр, — кивнул Юнги, чуть улыбнувшись.        — Вот и замечательно! — он нажал на панели L1, и двери закрылись.        Юнги не был готов гулять с ним, но это в любом случае было лучше кабинета, порой становившегося тесным из-за количества смысла в каждом слове.        — Знаете, — задумчиво сказал Кан, — эти серые коридоры, холодный свет, замкнутое пространство. Иногда так давит, правда?        — Пожалуй, да, хотя и к этому можно привыкнуть.        Лифт остановился, и они вышли в общий поток, что делал вид, будто не замечает их, хотя многие украдкой бросали любопытные взгляды. Юнги приосанился, расправил плечи и сцепил руки за спиной, отвечая на взгляды только профессора.        — Вам это уже удалось? — спросил он. — Ведь ваш прежний Центр весь был на поверхности.       — На самом деле, работа так увлекла меня, что я быстро перестал замечать, что нахожусь под землей.       Профессор рассмеялся, и все вокруг, казалось, затаились и притихли, ускоряя шаг. Юнги чувствовал, как невидимые руки трогают его тело со всех сторон, не понимал, приятно это или все же отвратительно, но вздохнул с облегчением, когда они вышли в полутьму летнего вечера и пошли по другой стороне дороги, подальше от общего потока.        — Да, интересная работа всегда закрывает нам глаза на что-то менее значимое, даже если неудобное, — говорил Кан, шагая не спеша, осматриваясь вокруг, и Юнги подумал, что беседа намечается долгая. — Я раньше совсем не замечал шума и запаха столицы, когда еще преподавал в университете, а потом приехал сюда впервые и осознал, насколько тяжело было моим легким! Но признаюсь, порой скучаю по своей родной аудитории и студентам, боюсь, преподавателя из себя никуда уже не денешь спустя столько лет, и я иногда замечаю, что даже с вами говорю как учитель с учеником. Хотя вы совсем другой собеседник, куда более внимательный и понимающий.        — Так вот почему я чувствую себя студентом рядом с вами, сэр, — пошутил Юнги, хотя на самом деле смутился и растерялся в глубине души.       Профессора это рассмешило, он даже придержал рукой свой округлый живот и погладил его, качая головой.        — Да, пожалуй, мне есть, чему научить вас, учитывая объект наших исследований, и все же я бы не хотел, чтобы вы все время думали, что вас ждет какой-то экзамен и оценка, которая решит вашу судьбу.       — А разве результат проекта не будет иметь такое значение, которое можно было бы назвать судьбоносным? — спросил Юнги с улыбкой, но не ожидал, как именно ответит ему Кан.        — Вы удивительно проницательны, Юнги, — протянул он, усмехаясь, только с хищным холодом во взгляде. — Особенно учитывая ограниченность сведений… Да, вы правы, если проект окажется удачным, это изменит очень многое, и не только для нас с вами, для всего мира. Но это не должно давить на вас, будет лучше всего, если вы, наоборот, почувствуете себя свободным в своих действиях, насколько это возможно.        — Свободным, вы имеете в виду в общении с объектом? — осторожно уточнил Юнги.       Тема главной цели проекта была интересна ему больше, но тема свободы задевала сильнее, и Кан, похоже, прекрасно понимал это — знал, что сказать, чтобы разговор шел туда, куда нужно именно ему. А Юнги следовал безропотно под влиянием неоспоримого авторитета.       — Да, именно, — кивнул профессор и жестом указал на жилой корпус, до поворота к которому они как раз дошли. — У вас уже очень хорошо получается выстраивать общение с ним, вы, как никто другой, интуитивно понимаете, как именно нужно говорить, как действовать, и с каждым днем я все больше убеждаюсь, что какие-либо инструкции и правила вам только помешают. Поэтому не думайте о них, чувствуйте, именно это нам нужно сейчас.       Юнги промолчал, задумавшись. Профессор снова говорил ему не думать, и это уже начинало выглядеть подозрительно, хотя, по сути, было вполне логичным, ведь задача поставлена была: выстроить эмоциональную связь с объектом, иначе говоря, вызвать у него чувства в обмен на свои, поэтому «чувствуйте» звучало как нечто ужасно очевидное. Только из уст Кана Юнги это не нравилось слышать. Может быть, из-за того, что для него чувства неизменно превращались в жалкие цифры каждый раз.       «А вы сами-то можете что-то почувствовать?» — тихо спросил себя Юнги, глянув на улыбку профессора, и содрогнулся от налетевшего ветра. Он сразу пожалел о том, что подумал.       — Я постараюсь не подвести вас, — сказал негромко, старался звучать уверенно и легко, а в груди что-то заворачивалось в плотный ком и начинало давить на ребра.        — Я в вас не сомневаюсь, и вам тоже не стоит, — усмехнулся Кан и легко похлопал его по спине.       Такой отеческий ободряющий жест, от которого Юнги почему-то почувствовал, будто его подталкивают к обрыву над бездонной пропастью. Он улыбнулся, кивая, и, открыв дверь в корпус Б, пропустил профессора вперед, даже не собираясь спросить, куда они идут, просто следуя за ним, как бычок на веревочке.        Кан же сразу повернул к лифтам, но остановился у старого, того, что выглядел заброшенным.        — Хочу показать вам кое-что, Юнги, — сказал он негромко, глянул на Юнги и подмигнул. — Другим нельзя им пользоваться, но ваш пропуск я уже обновил.       Профессор нажал на кнопку, и через пару секунд двери лифта с трудом открылись, тихо скрипнув. Юнги обернулся, прошелся взглядом по тем, кто проходил мимо через холл, и удивился, что никто не посмотрел на них. Все знали, что этот лифт работает, понял он, и все знали, что их это не касается.       — Заходите, не бойтесь, — мягко сказал Кан, и Юнги спешно вошел в кабину. — Он только выглядит как рухлядь, но все механизмы новые, даю слово, не упадет.        Его это забавляло, а у Юнги по затылку уже собирались скатиться капельки пота.        — Система такая же, как и в других, только путь всего один: первый или минус первый, — сказал профессор.       Он приложил свой пропуск и нажал на такую же старомодную кнопку, как и снаружи. Двери натужно прошуршали, закрываясь, и лифт с нервным толчком поехал вниз.        — Им пользуемся только мы с мистером Ли, и данные об использовании идут не в общую систему, а на наши с ним терминалы. На самом деле, я вообще думал обойтись без этого, но Кенхо убедил меня не пренебрегать безопасностью взамен на мое предложение сократить расходы по части видеонаблюдения.       Лифт остановился и открыл двери не сразу, сначала будто вздохнул устало и только потом выпустил своих пассажиров. Юнги не совсем понимал, что Кан имеет в виду, но ничего не спрашивал, внимательно слушая и смотря вперед.        Там за дверьми открылась бесконечная на первый взгляд серая, плохо освещенная кишка коридора. Сплошной бетон, две полосы краски на стенах едва ли придавали уюта, потому что вдоль них тянулись трубы. Пахло сыростью, вековой пылью и холодом, который отсюда никогда не уходит. А еще здесь стояла такая глубокая тишина, что даже собственное дыхание звучало оглушающе.        Первым порывом Юнги было нажать «первый» и подняться обратно, туда, где были люди, звуки их голосов и жизнь. Но профессор вышел из лифта, и он сразу последовал за ним.        — Этот тоннель ведет в главный корпус, — сказал Кан, и его голос смешался с эхом их шагов. — Пройдемся, чтобы вы посмотрели, хотя тут не заблудишься, конечно. Знаете, я иногда просто прогуливаюсь здесь, особенно когда хочу подумать о чем-то важном. Есть в этом месте дух свободы.       — Простите, пока чувствую только запах сырости.       Кан засмеялся, а Юнги покраснел и поджал губы. Ему уже становилось неудобно шутить без намерения, случайно, и нравиться профессору все больше. Конечно, с таким, как он, было бы более чем полезно именно подружиться, сблизиться, только Юнги это, наоборот, пугало, как если бы он знал, что Кан — худший человек, которого можно иметь в друзьях.        — Понимаю, здесь не слишком приятно в этом плане, переход очень старый и долгое время не использовался и был заброшенным, но один несомненный плюс в нем есть, помимо более простого прохода на нижние уровни, конечно. Точнее, отсутствие — камер. Ни одной на всем протяжении, так что все, что происходит в этом переходе, остается в нем, понимаете?        Юнги поймал его многозначительный взгляд и кивнул. «Вот уж действительно свобода», — подумал он и засомневался, что она всегда использовалась здесь только для мыслей и разговоров. Было что-то в спертом влажном воздухе, нечто пугающее, словно однажды эти стены впитали в себя чьи-то крики и воспоминания о чем-то ужасном.        Конечно, это были всего лишь ощущения, никаких фактов.       — Думаю, теперь мы можем поговорить с вами о работе немного иначе, как вы на это смотрите, Юнги? Забудем о цифрах, графиках, об уставе и прочем. Обсудим все, как есть?       — Да, сэр, конечно.       — Ну и хорошо. Начнем с еды, — Кан повел плечами, и убрал руки в карманы брюк. Улыбка на его губах потускнела. — Ваши отчеты я видел, но хочу услышать настоящее мнение. Личное.        Юнги приосанился и сделал глубокий вдох, подбирая нужные слова. Намек был понятен, повторение выводов из отчетов не прокатит, Кан хотел увидеть его сердце на своих руках. И раз уж выбора не было, а до лифта пришлось бы бежать с позором, осталось только выдать самое дорогое — личное — и помолиться, чтобы оно не оказалось препарировано, как бедная лягушка в классе биологии.        — Что ж, могу сказать с уверенностью, что смена рациона повлияла на объект положительно. Он очень хорошо реагирует на нее, сразу начал проявлять больше эмоций, больше стал говорить. Особенно задавать вопросов, так что я полагаю, у него просыпается интерес к жизни. — Юнги взял паузу, но профессор ничего на это не ответил, задумчиво смотря вперед. — Но я вижу, что ему тяжело отвыкнуть от старого порядка вещей. Слишком много лет приходилось бояться наказания, чтобы сейчас просто открыться новому. Иногда мне кажется, что я вижу… будто он с минуты на минуту ждет, когда все станет как раньше.        Юнги замолчал, и на этот раз Кан все же отреагировал: кивнул, согласно промычав, а потом ответил:       — Да, некоторые паттерны поведения изменить не так просто, нужно время, чтобы закрепить новые. Думаю, скоро мы продвинемся вперед, если вы, конечно, не собираетесь предать его доверие в ближайшее время.       Он усмехнулся, это, судя по всему, была шутка, но Юнги не смог даже улыбнуться уголком губ, зато его уши загорелись от возмущения. Оно вспыхнуло неожиданно само по себе, и Юнги его смутился.        — Конечно нет, сэр, — ответил он ровно и без эмоций, хотя в нем они медленно закипали.       — Это хорошо, ведь он вам доверился, верно? — Кан посмотрел на него, приподняв брови. Ждал ответ, и Юнги сказал:       — Полагаю, что так.       — Нет, Юнги, — цыкнул он и махнул рукой, будто отмахивался от назойливой мухи. — Говорите по-человечески, прошу вас, и не надо так осторожничать, я не собираюсь вас осуждать, что бы вы ни сказали.        И в подтверждение своих слов профессор улыбнулся широко и с теплом, не оставив другого выбора.        — Да, я думаю, доверяет, — вздохнув, сказал Юнги, и даже его голос зазвучал по-другому. — Он смотрит на меня, прежде чем сделать что-то, и в дни экспериментов, когда надо было идти, тоже смотрел мне в глаза, потому что хотел именно моего подтверждения, что все в порядке.       — И как, по-вашему, почему так происходит?        — Потому что я добр к нему, — не задумавшись, ответил Юнги и только после этого понял, что Кан подтолкнул его именно к тому, чтобы он произнес это вслух. — Потому что я отношусь к нему как к равному и забочусь о нем. Он это чувствует и… понимает.        — Ну, я бы не говорил об этом с такой уверенностью, — мягко не согласился профессор, да еще и с улыбкой, чтобы это не задело так сильно. — Я говорю о степени осознания. Вы ведь понимаете, он скорее действует на уровне инстинктов и паттернов, не совсем как человек, обдумывающий каждое действие и слово.       Юнги промолчал, сглотнул и опустил взгляд. Не чувствовал себя в праве возражать прямо, поэтому проглотил это, а профессор продолжил, увлеченный своей мыслью:       — Взять тот же случай сегодня утром, я видел это в записи и далеко не сразу понял, что у вас там случилось. Он нашел жучка в камере, верно?       — Божью коровку.       — Ах, да, милое создание, кажется гораздо более безобидным, чем есть на самом деле. Детям они всегда нравятся, а наш гибрид, он… хотел защитить ее, верно? Но он так вел себя, у вас есть объяснение? Ведь вы не пугаете его сами по себе.       — Да, он испугался, — кивнул Юнги, — не за себя, а за это насекомое, потому что подобное не так давно уже случалось, и он решил, что я могу поступить так же. Он пытался защитить ее.       — Мгм, помню, даже умолял, можно сказать, — профессор блуждал взглядом в пространстве, ничего не видя, и все теребил пуговицу на своей рубашке. — И что же заставило вас предложить ему выпустить это насекомое на улицу?       А тоннель все не кончался. Бесконечный путь, заполненный гулким эхом неторопливых шагов, холодом и запахом сырости.        — Жалость.       Юнги не хотел отвечать на этот вопрос вовсе и солгал, даже не осознав этого до конца. Ведь на самом деле причиной было сочувствие, чувство близкое, но все же другое.        — Мне стало жаль его, — продолжил он, скрепя сердце, — и я вспомнил, как мне в детстве рассказывали, что божьи коровки исполняют желания. Я подумал, его это утешит.       — Вы хотели утешить его? В самом деле? — профессор посмотрел на него, однако удивления в его глазах не нашлось.        — Да, сэр. Хотел.       И Кан кивнул, довольно усмехнувшись.        — Вот о чем я и говорю вам все время, Юнги. Это прекрасно, честно! Ни один человек, работавший с гибридом, еще не выражал к нему такого удивительного сочувствия, как вы. Но скажите, вы и правда выпустили насекомое на улицу?       — Да. За главным зданием.        Казалось, вот теперь Кан удивился по-настоящему. А Юнги отвел взгляд, чувствуя, как вина давит на ребра. Но за что? За то, что он нарушал правила, вовлекаясь так сильно в жизнь объекта, или за то, что рассказывал сейчас постороннему нечто, что было только между ним и Чимином?       — Какая честность, — сказал профессор и тихо посмеялся. — И что, божья коровка улетела и унесла с собой его желание? Каким оно было? На записи не слышно, к сожалению.        Он откровенно посмеивался над этой детской сказкой, а Юнги стало так горько на душе. Нет, он, конечно, не верил во все это, но Чимин поверил, и разве это было плохо? Разве это было глупо и смешно?       — Я не знаю, — ответил Юнги почти шепотом. Голос переставал слушаться. — Не услышал. И не спрашивал.        — Жаль, очень жаль, — Кан покачал головой и вздохнул. — Было бы весьма любопытно узнать, чего ему хочется. Глядишь, и прогресс бы пошел быстрее.        Юнги понимал, что стоило ответить на это, но не смог заставить себя произнести хоть слово.        К счастью, настала пауза в разговоре, потому что они дошли до двери. Тоннель все же оказался не бесконечным.        — Здесь выход на запасную лестницу, — сказал профессор как ни в чем не бывало и открыл дверь, пропуская Юнги вперед. — Пролет между уровнями два и три, пройдемте.        Юнги ступил на лестницу первым и пошел вниз по ступеням, слабо освещенным старыми лампами в режиме энергосбережения. От них его узкая искаженная тень делила стену по вертикали ровной линией, и шаги звучали еще более глухо и далеко.        Лестница окончилась еще одной дверью, но уже с панелью.       — Здесь пропуск не нужен, — сказал профессор и нажал на «открыть», единственную опцию на небольшом экране. — Но если идете с той стороны, тогда уже необходимо приложить.        За дверью показались знакомые серые стены и белый свет, от которого по первой Юнги даже прикрыл рукой глаза.        — Ну, вот и весь путь, — вздохнул Кан. — Здесь направо, налево и вы сразу увидите двери камеры объекта, не заблудитесь. Теперь, если не против, вернемся обратно тем же путем?       Юнги сглотнул. Тоннель пугал его, в нем было слишком тихо, слишком глубокое уединение, и впервые отсутствие свидетелей в виде немых глаз камер видеонаблюдения показалось минусом. Нет, он не боялся Кана, конечно, точнее… не физически. И все же сказал:       — Да, я не против, — потому что должен был.        Профессор улыбнулся ему и жестом позвал за собой обратно на лестницу, а Юнги пошел за ним, прекрасно понимая, что его ждет все ровно то же самое — вторая половина беседы, только в обратную сторону, как и путь на поверхность в корпус Б.        И снова шаги, когда они оказались в этой бетонной сырой кишке, снова мороз по коже, снова болотная тина липла на кожу, а ил оседал на глубине души. Но Юнги продолжал держать спину ровно, голову — приподнятой, и взгляд оставлял прямым и честным, насколько мог.        — Так вот, если вернуться к мысли о доверии, — продолжил профессор, — пожалуй, оно вам пригодится на будущей неделе. У нас будут два разных эксперимента, и оба очень важны, поэтому вам нужно будет хорошо подготовиться. Скорее морально, конечно.       — Два на одной неделе? — Юнги нахмурился, сразу вспоминая, как Чимину дались предыдущие. — Это не слишком много?       — Ничего страшного, — Кан усмехнулся и махнул рукой. — Один из них будет совсем простым, второй, конечно, более стрессовый, но нам необходимо провести их как можно ближе по времени друг к другу, чтобы результат был правильный.       — И что это за эксперименты? — осторожно спросил Юнги, не был уверен, что хочет слышать это здесь и сейчас, зато чувствовал, что профессор был бы не прочь рассказать лично, а не только через официальный регламент.       — Весьма любопытные на мой взгляд, — хитро улыбнулся он, глянув на него, и от такого взгляда по телу прошлись колючие мурашки. — Первый во вторник, второй в пятницу, все подробности вы получите, конечно, в понедельник утром, и тестирование можете пройти одно на оба сразу, чтобы лишний раз нашего психолога не дергать, окей?       — Окей…       — Да, ну так вот, во время первого нам нужно будет зафиксировать все возможные реакции, которые объект проявляет в вашем присутствии, но не подумайте, это не то же самое, что у нас уже было. На этот раз процесс более тонкий и глубокий. Мы посмотрим не только снаружи, но и внутри, так сказать, и вы будете рядом с ним в спокойной, комфортной обстановке.       Юнги не выдержал и нервно усмехнулся, поморщившись на мгновение. Честно говоря, для него после всего двух экспериментов такие слова, как «комфорт», уже звучали чем-то сказочным, особенно учитывая, как все причастные относятся к Чимину. Каким образом ему может стать комфортно и спокойно в любом зале для экспериментов, Юнги искренне не понимал.       — Мои слова вызывают у вас сомнения, Юнги? — спросил Кан, но без обид, наоборот, заинтересованно шагнул чуть ближе и заглянул в глаза.       — Если честно, да, то есть… я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под комфортной обстановкой. Потому что если речь об объекте, то ему вряд ли будет комфортно во время любого эксперимента.       — Почему же?       — Плохой опыт, — Юнги растерянно пожал плечами, но поздно заметил, что профессор, похоже, спрашивал не потому что не понимал этого сам.       — Да, или отсутствие хорошего, правильно? — он улыбнулся, без охоты и холодно. — Но это уже ваша часть работы, Юнги — попробуйте обеспечить ему хороший опыт эксперимента. Справитесь?       И тут Юнги вспыхнул почти буквально — жар прокатился по всему телу и зажег изнутри, ладони вспотели, в подмышках тоже, даром что по лбу не потекли постыдные капельки. То, как профессор сказал это, как посмотрел, это необъяснимо пугало, хотя головой Юнги понимал, что ничего сверхужасного не случится в случае неудачи.       — Сделаю все возможное, — ответил он сдавленным голосом и с трудом сглотнул.       — Я в вас верю, Юнги! — Кан вдруг хлопнул его по плечу и по-доброму рассмеялся. — И если для этого вам понадобится какая-нибудь помощь, говорите мне, не стесняйтесь. При необходимости можем и условия в зале изменить, и порядок действий поправить, так что вы подумайте в понедельник над этим, а мы все подстроимся, ведь результат для нас самое главное, верно?       — Да, сэр, — глухо отозвался Юнги.       Кан довольно кивал и улыбался сам себе, а он вдруг так ярко осознал, где они находятся, что даже дышать стало трудно. Под землей в узком старом тоннеле, все-таки бесконечном в некотором смысле, холодном и пустом. Немой и слепой, он мог с легкостью стать чьей-нибудь могилой. Юнги подумал, что, может быть, те два жучка так и ощущали себя, пока ползли по вентиляции, не зная, что их ждет в конце — добрый человек или жесткая подошва армейского ботинка. Свобода или смерть. И он выдохнул шумно и неровно, когда поднял и сфокусировал взгляд на дверях лифта впереди. Они были уже совсем близко. Один бог знал, как сильно ему хотелось подняться на поверхность и закончить этот разговор.       — А что насчет второго? — спросил Юнги через силу, и в короткой тишине его сердце сжалось.       — Ах, во втором мы поместим его в триггерные условия, — легко ответил профессор, — посмотрим, как он отреагирует на них в этот раз, когда рядом будете вы. Это будет первый эксперимент второго этапа, где мы включаем проверку сдерживания формы.       — Но ведь раньше он тоже… терял контроль над ней, разве нет?       Они остановились у лифта. Юнги растерянно посмотрел на профессора и увидел лишь праздную полуулыбку на его лице.       — Не совсем. Но вы поймете в процессе разницу, не волнуйтесь, — он нажал на кнопку, и двери неохотно открылись, натужно скрипнув. — И пока не забивайте себе этим голову, сосредоточьтесь на ближайшем эксперименте и текущих задачах, ладно?       Они вошли в лифт, поехали обратно наверх, но никакого облегчения Юнги не ощутил.       — Да, конечно, — сказал он, чувствуя легкую вину за неправильные ответы и вопросы.       И все же, в конце концов, этот разговор подходил к концу, а когда двери лифта открылись снова, можно было выдохнуть и расслабиться. Хотя Юнги это удалось далеко не сразу.        Профессор закончил беседу сам и пожелал хорошего вечера, сделал вид, будто у него уже есть важные дела, или они на самом деле были и вдруг заставили его посмотреть на часы. В любом случае Юнги был рад остаться один.       На ужин он так и не пошел в итоге, представил на секунду, как запихивает в себя еду, и стало тошно, поэтому сразу поднялся на второй этаж и кое-как доплелся до своей квартиры. Пока шел по коридору, подумал, что если бы встретил Имбома, сошел бы с ума от первой же его шутки. К счастью, на пути попались только малознакомые лица, не обратившие на него внимания.       Юнги вошел в квартиру и только тогда смог хотя бы расслабить плечи, а они уже так болели, будто он проходил тест на выносливость с грузом на них, как в армии. Он разулся, устало скинул пиджак на спинку кресла и сел на кровать, роняя голову, подпер ее руками и тихо выругался себе под нос.        Его выжало просто досуха, но винить в этом профессора он себе не позволил. Сказал мысленно лишь «просто устал», а потом просидел так на кровати в тишине еще двадцать минут с закрытыми глазами, способный только дышать и слушать, как шумит кровь в ушах. Каменные мышцы тянуло, голова начинала болеть, а за ребрами внутри будто что-то испортилось, сгнило, и это было отвратительно.        Ко всему прочему, еще и ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни читать или смотреть что-то. Когда смог все-таки встать, Юнги сходил в душ, отмыться от прошедшего разговора не смог, конечно, и потом просто лег в постель. Думать ни о чем не хотел тоже, и хотя от этой привычки избавиться было совсем невозможно, мысли хотя бы текли вяло и ни к чему не приходили. А потом он взял наушники и включил музыку, так что она вовсе запутала и отвлекла их, и в итоге день закончился не настолько уж и плохо.       Юнги начал засыпать очень рано, о времени намеренно не думал, долгого беспробудного сна ему не хватало в последние недели, поэтому он просто позволил этому случиться, ни о чем не беспокоясь. И вибрацию на браслете пропустил мимо внимания, было ли там что-то важное или мелочь, ему стало без разницы. Он уснул в наушниках и вполне был этому рад.       К тому же и сны так стали ярче.       А ему приснилось море. То, которое он не видел уже очень давно, считай одну жизнь назад. Море, побережье, где они всего однажды были с родителями в тот год, когда их не стало. Папа учил плавать, мама помогала построить замок из песка. Кто-то рядом заливисто смеялся.       Юнги, на самом деле, почти не помнил эти дни, даже сомневался, что они действительно были, но в этом сне все вернулось и оказалось таким настоящим, что дух захватывало. И проснулся он с удивительно светлым чувством, похожим на счастье, которого он никогда не испытывал.        Жаль, что оно быстро растворилось в серости субботнего утра. Открыв глаза, Юнги попытался его удержать, насладиться уходящей тенью, но пасмурное небо взяло свое, когда он встал и умылся. Что ж было делать, он пошел завтракать, позволяя привычному порядку вещей забрать себя обратно в реальную жизнь, хотя это было не то место, в котором хотелось быть.        Юнги держался как привык. Поболтал с Имбомом, поулыбался Ами, съел все, что было на подносе, а когда вернулся обратно к себе, заварил дрип и подумал: что стало с тем замком, который они с мамой построили? Он развалился сам по себе, его смыли морские волны? Или кто-то пришел после них на этот пляж и сломал его? Юнги не понимал, почему это вдруг возымело какой-то смысл, ведь прошло столько лет, да и к тому же… может и не было никогда замка из песка на морском берегу. Но он пил кофе, смотрел на густые вечнозеленые кроны на фоне серой пелены облаков, и представлял то место.        В нем что-то было особенное, какое-то необъяснимое тепло, спокойствие и красота. Шум волн, запах соли, синева. За свои считанные отпуска Юнги так и не выбрался на побережье, хотя мог бы, и теперь вдруг пожалел, как если бы знал, что больше шанса не представится.        Чего уж еще ему не хватало, размышлений о скоротечности жизни, конечно. Он такие не любил, но иногда просто не мог устоять и поддавался течению, уносившему его очень далеко. В этих дебрях никогда не находилось чего-то хоть относительно приятного, все сводилось к закономерному концу всего, и Юнги оказывался снова в худшем дне своего детства, когда впервые всерьез задумался о том, что значит смерть, и попытался представить, каково это — перестать существовать. Ему тогда было десять, сейчас уже почти тридцать, а чувство мороза по коже осталось все тем же.        Пришлось приложить огромное количество усилий, чтобы выбраться из этих мыслей, и сразу, как сделал это, Юнги заставил себя отвлечься на реальность. Некоторая растерянность и слабость преследовали его теперь, и он уже не мог сказать, как давно это началось, как и не знал, когда закончится. Из-за этого, увидев сообщение, пришедшее прошлым вечером, он ответил «Окей» еще до того, как подумал, хочет ли вообще соглашаться. Ами звала его погулять до обеда, а потом поесть вместе, и вот он согласился, а она прочитала ответ почти сразу же.        Юнги глянул время и вздохнул, потому что надо было собираться. Не то чтобы у него были какие-то дела, никаких в общем-то не было, но все же такое случайное согласие ему самому не понравилось. Потому что должен обдумывать такие вещи, он привык это делать, а теперь привычка куда-то испарилась и оставила его одного наедине с ответственностью перед своими словами.        Так, оделся он без особого желания, в окно не выглянул и пошел вниз, чтобы встретиться с Ами и улыбнуться ей самой приветливой улыбкой, на какую способен.       Она была очень рада его видеть, настолько, что чуть не влетела в него и обняла крепко, так, будто они делали это каждый божий день. Юнги ответил тем же, но только чтобы удержать неловкость этого момента на расстоянии.        — Если честно, я думала, ты не согласишься, — сказала Ами со смущенной улыбкой.       — Почему?       Она посмотрела на него растерянно, а потом вдруг усмехнулась.        — Там дождь идет, ты не заметил?       — Дождь… — ее это забавляло, а Юнги внутри загорелся от стыда. Совсем разучился готовиться к свиданиям, а ведь это оно и было. — Прости, мне тогда… стоит пойти и найти зонт.        Вместо ответа Ами прокрутила перед ним своим зонтиком и рассмеялась. Он его не заметил в ее руках, потому что едва ли на нее вообще смотрел. Понял это и устыдился еще больше. А ведь сегодня подруга была особенно красива: в свободной белой рубашке с расстегнутыми на груди пуговицами, так чтобы открыть, но не слишком, в брюках, идеально подчеркивающих ее бедра, с укладкой и макияжем.        — Под одним будет даже лучше, — протянула Ами довольно и, взяв его под руку, повела к выходу.        Юнги возражать не стал, впрочем, уже и не мог, готовый соглашаться на что угодно.       — Красиво выглядишь сегодня, — сказал он, знал, что надо было сразу, но лучше поздно, чем никогда. — Сама-то дождика не боишься? Или тушь водостойкая?       Ами вздохнула, будто от удивления, и засмеялась.       — А ты, я смотрю, разбираешься? — бросила она несерьезно, а Юнги пожал плечами и ответил:       — Немного, — вполне серьезно.       Они вышли на улицу, он взял ее зонт и раскрыл над ними. Ами прижалась еще теснее, чтобы не попасть под легкий дождик и заодно дать Юнги понять, чего она на самом деле хочет. Хотя это, в целом, было очевидно, если открыть глаза, правда, что с этим делать, Юнги пока так и не решил.       Пока они просто гуляли по парку, дождь играл им незамысловатые мелодии по полотну зонта и всему вокруг, болтали неспешно. Ами много смеялась в этот раз, потому что растерянный Юнги превращался порой в шута, пусть и совершенно неосознанно. Главное, что подруге нравилось, было весело, и она, к счастью, совсем не замечала, как тяжело Юнги дается хвататься за реальность, упуская ее на короткие мгновения — и снова по кругу. Все потому что не хотел он быть здесь. Ни гулять под зонтом, как бы романтично это ни выглядело со стороны, ни смешить эту красивую девушку, что прижималась к нему с явными обещаниями.       — Слушай, а можно спросить? — мягко и растянуто сказала Ами и погладила его по руке, может, не увидела, но точно почувствовала, что он вот-вот пропадет от нее.       — Спроси, — Юнги улыбнулся и глянул мельком, но не в глаза, всего лишь на губы, блестящие даже без солнца.       — Не хочу задеть, просто любопытно, почему ты не смотришь людям в глаза?       — Разве? — и, как пойманный на лжи мальчишка, он тут же посмотрел ей в глаза, будто пытался загладить вину, не зная еще, обижает это ее или нет.       — Ну, — Ами смутилась и сама отвела взгляд, — не всегда то есть, но так редко, особенно во время разговора.       — Я этого не замечаю, — Юнги вздохнул и пожал плечами, но глянул снова на подругу и заметил, что все-таки ее что-то слегка расстроило. — Если тебе от этого некомфортно, я могу постараться и смотреть тебе в глаза чаще.       Он сказал это вполне искренне, но Ами повернулась к нему и посмотрела с недоверием. Хмурые брови, отголосок тревоги в глубине карих глаз.       — Юнги, а тебе… люди вообще нравятся? — спросила так, будто предыдущих слов вовсе не услышала, хотя взялась за его локоть уже двумя руками и прижалась еще ближе. Юнги чувствовал запах ее духов, яркий цветочный аромат, запах волос — далекие нотки фруктов. Он мог бы поцеловать ее в висок, если бы просто повернул голову.       — Вполне неплохие существа, — бросил он в шутку. На этот раз Ами не рассмеялась. — А ты думаешь, что не нравятся?       — Просто… я все думала, может, ты не смотришь людям в глаза, потому что на самом деле их не любишь, что они тебе не нравятся.       — И откуда такие мысли?       — Потому что гибриду ты постоянно смотришь в глаза, — вдруг прямо и четко сказала Ами и остановилась. У нее вдруг сбилось дыхание, щеки покраснели, а маленькая ручка судорожно вцепилась в свитер Юнги.       — Подсматриваешь за нами? — тихо спросил он, без эмоций вовсе, потому что еще сам не понял, что звенит в образовавшейся пустоте в его душе.       — Нет! — Ами вскрикнула, но тут же смутилась и стушевалась. — То есть, да, но… — слова путались у нее на языке, пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сказать уже спокойно: — Об этом уже все болтают. Сначала эти 17 секунд, потом эксперименты…        — В самом деле? — хмыкнул Юнги и ухмыльнулся. — Хотя неудивительно: чем меньше люди знают, тем больше придумывают сами. И ты во все слухи веришь?       — Нет, — Ами вздохнула так устало, что и плечи ее упали и ссутулились. Она мягко потянула Юнги дальше. — Я верю тому, что вижу на камерах, но… я не буду осуждать, что бы там… все равно, если это так, значит, так должно быть для проекта. Просто, понимаешь, это все… ненормально, и все так считают, поэтому тебе лучше не подходить к нему слишком близко.       — А иначе что? — осторожно уточнил Юнги. Прекрасно понимал смысл этих слов, и он ему совершенно не нравился, потому что задевал за живое.       Но Ами не ответила, только посмотрела на него задумчиво, поджала губы и отвернулась. Они уже дошли до конца парка и повернули обратно, а дождь тем временем становился все сильнее. Юнги подождал, думал, может, она соберется с духом и все-таки выскажет свои мысли, как есть. Молчание затянулось в итоге, поэтому он решил сменить тему, чтобы эта встреча не закончилась вот так.       — Ты пьешь кофе? — спросил Юнги, притворяясь, что предыдущей части разговора не было вовсе, и к счастью, Ами его в этом поддержала:       — Да, а что? — она подняла на него взгляд и улыбнулась.       — Погода совсем портится, так что приглашаю тебя к себе на кофе, что думаешь?       Ами ответила не сразу, но ответ был понятен уже по румянцу на скулах и попытке сдержать счастливую улыбку.       — Было бы здорово, — тихо сказала она, — я не против.       И Юнги повел ее к себе, поставил спокойную музыку на фон, заварил хороший кофе на двоих, пока за окном разошелся нешуточный ливень. В пасмурной полутьме это был романтичный час, который они провели за простыми разговорами. Ами рассказала «по секрету», что Имбом сегодня сразу после завтрака уехал в город к подруге, которую ждал два месяца — она уезжала, и перед этим они расстались не на лучшей ноте, так что теперь ему надо было заглаживать вину.       — Но он, по-моему, совсем ничего в женщинах не понимает, — говорила Ами. — Я ему сколько советов дала уже, а все без толку. Говорю, езжай к ней, встреть на вокзале с самым большим букетом цветов, какой сможешь найти, а он мне: а цветы зачем? Ты представляешь?       Юнги посмеялся, покачал головой, хотя не удивился. Имбом был не большого ума парень, это правда, зато большого сердца. И вполне честный.       — Вот ты бы как извинялся? Могу поспорить, не простым «извини, я был не прав», так ведь? — и так посмотрела на него, будто на секунду засомневалась, так что Юнги быстро согласился, чтобы не падать в ее глазах, хотя и не солгал.       — На самом деле, зависит от девушки, кому что нужно, — с улыбкой ответил он. — Моя бывшая не любила цветы, они оказывались в мусорном ведре в тот же вечер, зато после вкусного торта с настоящим кремом через пять минут уже не помнила, о чем была ссора.       — Ну вот! — заулыбалась Ами. — О чем и речь, ты все понимаешь, все чувствуешь, а этот… — она цыкнула языком и закатила глаза. — Пень пнем, честное слово.       — Но ты же все равно ему помогаешь.       — Да, — вздохнула подруга, — куда деваться, друг все-таки, а меня учили ценить друзей, особенно когда их так мало.       Юнги не решился спросить, сколько у нее друзей, но заподозрил, что всего двое — Имбом и он сам, потому что за все время так и не увидел, чтобы она близко общалась с кем-то еще вне рабочего времени. От этой мысли стало немного грустно, Ами казалась ему очень приятной и отзывчивой, а выходило, что такая доброта здесь никому особо и не пригодилась. Хотя он ее понимал, у самого друзей за жизнь было не больше трех, и тех судьба забрала, развела их по разным дорогам.       Конечно, Юнги вполне неплохо чувствовал себя один, и все же тотальное одиночество человеку не свойственно, ему всегда кто-то нужен, нужны разговоры, тепло, участие. Поэтому он провел с Ами весь день до самого вечера. Они пообедали вместе, поиграли в настольные игры в общей комнате, много говорили, но и помолчать тоже получилось, причем весьма комфортно.        И все было хорошо, кроме того, как порой Ами на него смотрела, как в ее глазах мелькало желание большего, и прикосновения, будто невзначай, становились другими. А Юнги на них ответить не мог. Не так, во всяком случае, как она того хотела, и день этот ничем особенным не закончился. Они просто попрощались, обнялись и разошлись в разные стороны. Ему нравилось с ней разговаривать, проводить время, но на этом все. Может быть, потому что она была слишком доброй.       Ведь на следующий день его чувства и настроение оказались совсем другими, когда после ужина он встретил Соен.        Дождя в воскресенье уже не было, солнце начинало припекать и согревать холодный хвойный лес. Такая чудная погода, а на закате даже более романтичная, чем дождь и прогулка под одним зонтом. Соен позвала его пройтись, Юнги согласился. Впрочем, отказать не мог под таким взглядом, как у нее. Ей даже не нужно было уговаривать, она просто подошла, сказала «прогуляемся?» и посмотрела ему в глаза, почти заставила удержать взгляд и сказать «да».       В отличие от Ами Соен не выглядела как женщина, которая провела значительное время перед зеркалом, прежде чем выйти на встречу мужчине, который ей нравится, но Юнги вдруг понял в этот вечер, что она просто выглядит так всегда — будто в любой момент готова стать героиней собственного любовного романа, и ей не нужно было стараться для этого, выбирая наряды и накладывая макияж. Как будто ничего не скрывала, всегда была такой, какая есть, и это Юнги подкупало, несмотря на то, что ее взгляды порой пугали и заставляли нервничать.       Соен была лисицей чистой воды, и говорить с ней снова стало игрой на выживание, на которую он безропотно согласился, пусть и началось все вполне обыденно. Простые вопросы, простые темы, пока они уходили все дальше от основных зданий Центра вглубь леса. Соен не сказала, куда ведет его, только намекнула: «Покажу тебе кое-что», и любопытство все решило за Юнги.       С ней было иначе, и она не прижималась к нему, пока они шли, не искала встречи глазами, лишь иногда только покачивалась в его сторону, невзначай касаясь плечом. Выжидала, как он понял позже, знала, что нужно подобрать удачный момент. Ну или создать его.       Вечерние сумерки уже понемногу сгущались, а заходившее где-то за лесом солнце начинало окрашивать небо и пушистые обрывистые облака в чудные цвета: нежно-розовый, теплый оранжевый. И только Юнги подумал, что не прочь увидеть весь купол неба целиком, уловить каждый оттенок заката, как Соен сказала:       — Вот и пришли!       За рядом молодых пушистых елей показалось старое строение. Темный металл уже весь покрылся ржавчиной и грязными подтеками, он почти сливался со стволами высоких сосен и кедров, окружавших небольшой пригорок, на котором оно стояло. Трубчатый каркас напоминал клетку, а внутри него шла вверх лестница. Юнги поднял голову и увидел площадку на высоте. Это была смотровая башня.       — Ее построили вместе с первым корпусом Центра, но в итоге забросили, — сказала Соен. — Не пригодилась, такое место… Хотя я думаю, они ее в проект добавили по привычке, архитектором был столетний старик. — Она тихо посмеялась, а Юнги промолчал, не отводя взгляда от вершины башни. — Про нее уж все забыли, никто дальше парка и главных ворот не уходит, но я люблю пройтись по лесу, когда надо подумать, вот и нашла ее однажды. Хочешь забраться наверх? Вид — просто чудо.       Юнги неровно выдохнул и опустил взгляд на Соен. Она улыбалась немного хитро.       — А можно?       — Конечно, пошли, — она подмигнула ему и позвала за собой.       Полезла вверх по вертикальной лестнице первая, ловко перебирала руками и ногами и даже не оглянулась. Юнги чуть замялся и последовал за ней, удерживая расстояние между ними и стараясь не смотреть вверх, хотя вид ее ягодиц в облегающих джинсах так и манил. Но когда они выбрались на платформу, сильный ветер тут же выбил весь воздух из легких и все мысли из головы. Юнги замер, смотря вперед.       Вид открылся не просто «чудо», это было невероятно. У него закружилась голова от красоты с такой высоты. Лес внизу расстилался, как зеленое море, птицы стаями летали над самыми кронами, а небо залило закатом от края до края. Юнги не сразу смог выдохнуть и вспомнить, что не один здесь. Глаза разбегались, хотелось рассмотреть каждую деталь, каждое облако, крохотное здание города вдалеке и каждую дорогу. Их было мало, все пространство вокруг Центра занимал огромный лес, но одну он все-таки заметил, и начиналась она не так далеко от главного корпуса. Отсюда был виден только кусочек крыши, но Юнги машинально прикинул и понял, как пройти к ней по земле.       — Ну как тебе? — спросила Соен и медленно пошла к перилам.        — Невероятно…        — О чем и речь! И никто не знает, представляешь? — она оглядела вид с легкой улыбкой. — Даже не думают, что можно посмотреть с другой стороны.       Юнги отвлекся от видов вовремя — Соен оперлась и хлипкие перила и только наклонилась, смотря вниз, как они опасно дернулись со скрежетом.       — Осторожно! — воскликнул Юнги, схватил ее за руку и резко потянул на себя.       Совершенно инстинктивно прижал ее к себе под налетевшим порывом ветра, а Соен вдруг взяла и рассмеялась.       — Ты специально, да? — вздохнул Юнги, ослабив хватку, но не отпустив ее насовсем.       — Прости, — она все посмеивалась, но перестала, когда подняла взгляд. — Не удержалась.       — Да ну? Так хотелось напугать меня?       — Нет, просто, знаешь, — она приподнялась на носочки, чтобы дотянуться до него, — порой так хочется, чтобы кто-то сильный защитил…       Соен поцеловала его, легко, осторожно, и Юнги ответил.       — …обнял, согрел и все такое, — она улыбнулась и отстранилась, даже слегка засмущалась.       Юнги снисходительно покачал головой и не стал ничего говорить, только прижал ее к себе, когда она повернулась спиной, хотя все еще сомневался, что ей на самом деле нужна чья-то защита «и все такое».       Они постояли так, наблюдая закат, пока солнце не спряталось за горизонтом, отбросив последние лучи на бегущие облака. Правда, Юнги на ту дорогу смотрел больше, чем на небо, каким бы красивым оно ни было. Эта едва заметная полоса среди лесного моря не давала ему покоя, ведь не была той же дорогой, по которой он сюда приехал. Она вовсе казалась случайной, может быть, даже заброшенной, и невозможно было разглядеть, откуда и куда ведет.       Когда стало темнеть, они спустились и пошли обратно, но вид с высоты так и остался перед внутренним взором. Удивительное чувство свободы было там, наверху, хоть от страха и покалывало в груди. Соен пыталась отвлечь Юнги на себя, держала за руку, шла очень близко, но все равно ее голос уплывал и терялся среди его мыслей и шума ветра в кронах над головой. Он старался отвечать, говорил с ней, но все же, когда они вернулись, на предложение продолжить встречу не согласился.        — Прости, — сказал он с виноватой улыбкой, — неделя будет непростая…       — Да, конечно, — ответила Соен и кивнула. — Тебе нужно отдохнуть, но знаешь, не волнуйся о работе слишком много. У тебя все получается, пожалуй, даже слишком хорошо.       Что-то странное скользнуло в ее голосе, но Юнги не придал значения и попрощался с ней. Подарил нежный поцелуй, когда они ехали в лифте только вдвоем, отпустил ее за мгновение до того, как двери открылись.        Не собирался ничего обещать, но этот поцелуй именно тем и стал — обещанием большего чуть позже. Юнги понял это, когда лежал в постели и не мог уснуть. Тепло сгущалось и покалывало внизу живота, когда он думал о Соен, но… что-то еще глубже шептало ему, что не стоит.        Поэтому, когда наступил понедельник, Юнги был рад, что работа снова заполнила его голову до краев. Да и как иначе — с самого утра его уже ждало столько дел.        На почте лежало непрочитанными целых пять писем, в смежном кабинете звякнул лифт с завтраком, Чимин уже проснулся, умылся и в нетерпении наматывал скромные круги перед дверью, а Юнги не успевал соображать. Ему понадобилась все-таки одна крохотная минутка, чтобы выдохнуть и набросать в уме порядок действий и пригладить слегка растрепанные волосы. Сегодня он чуть не проспал, и укладкой пришлось пожертвовать, чтобы не пропустить свой завтрак и не остаться голодным, и пиджак снова не застегнул, но едва ли успевал сильно поволноваться о том, как выглядит.       Юнги быстро глянул письмо по поводу ближайшего эксперимента, чтобы узнать время, и тут же сокрушенно вздохнул — 14:00, а это значило, что нужно еще не забыть и успеть пройти тест у психолога до обеда. В душе сразу поднялась волна недовольства и спешки, поэтому он взял себя в руки, откинул на время все лишние мысли, чтобы не вгонять себя в ложную панику, что ничего не успеет, и пошел за завтраком для Чимина.       Никаких четких указаний не было, какие именно приемы пищи Юнги должен приносить ему лично и находиться рядом, но он догадался и сам, что сегодняшний завтрак входил в их число. Омлет выглядел слишком красиво и аппетитно, чего уж говорить о тосте с джемом и темном травяном чае, пахнущем чем-то сладким. Такому завтраку Юнги был рад едва ли не больше, чем тот, для кого он предназначен.       Чимин ждал почти у самой двери, но спешно отошел на шаг назад, когда Юнги вошел, и замер, принюхиваясь и впиваясь взглядом в поднос с едой.       — Доброе утро, — сказал Юнги и улыбнулся. — Вижу, что голодный, садись за стол, не стесняйся.       — Доброе утро, — пробормотал Чимин и быстро перебрался за стол, хотя не сразу решился притронуться к завтраку.       Пришлось чуть подвинуть поднос еще ближе, чтобы он наконец взял ложку и начал есть, а потом остановился, только когда все кончилось. Сегодня говорил меньше, впрочем, оно и понятно — болтать с набитым ртом на всем свете удобно, наверное, только Имбому. Юнги тоже больше молчал, любуясь картиной простого человеческого счастья, ему отрадно было видеть, как Чимин наслаждается едой, слышать его вздохи и стоны, которые он тщетно пытался сдержать. Больше всего, конечно, понравился хрустящий тост с джемом, но и чай приятно удивил после череды безвкусных витаминных коктейлей и горьких настоев на травах.       — Сладко! — воскликнул Чимин, когда попробовал.       Юнги улыбнулся, удивляясь и радуясь вместе с ним, а про себя думал, решились ли они добавить сахарозаменитель или что-то еще дало сладость. Хотя в любом случае эффект был на лицо — Чимин был доволен и чуть улыбался, прикрывая губы, будто улыбаться раньше ему тоже запрещали.       — Все понравилось? — спросил Юнги для верности, когда последняя тарелка опустела.       — Да! — Чимин выдохнул и откинулся на спинку стула, запрокинув назад голову. — Только почему?       — Что? — он не ожидал такого вопроса, и встретил взгляд Чимина с растерянным непониманием.       — Почему еда такая вкусная? Ты знаешь?       Юнги уже было открыл рот, чтобы ответить, но понял, что вопрос мог быть о другом, и уточнил:       — Хочешь сказать, почему тебе поменяли меню?       Чимин кивнул, взгляд не отводил, но у Юнги не хватало смелости удерживать его сегодня дольше пары секунд. Только они встретились ими, как сразу вспомнилось это колкое «гибриду ты в глаза смотришь».       — Я попросил изменить рацион, чтобы ты почувствовал себя лучше.       — А почему ты рядом, когда я ем новую еду?       Юнги хотел ответить «такое правило», но поднял взгляд, встретился им с Чимином и понял, что это был не просто вопрос. Это был намек на мысль, которую им не стоило произносить вслух здесь. Правда, все еще было непонятно, полностью ли Чимин понимает, о чем хочет сказать, или только догадывается? О том, что это механика, введенная профессором для укрепления эмоциональной связи, а не приятные совпадения или изменения, возникшие сами по себе.       — Так нужно, — ответил Юнги после долгого молчания, ответил, потому что должен был, но взглядом постарался сказать другое — «да, это все не просто так».       — Понятно, — пробормотал Чимин и отвел взгляд подальше.       — Прости…       Это вырвалось само собой, но Чимин вдруг сразу перебил:       — Спасибо, — и посмотрел так открыто и честно. — Мне нравится эта еда, спасибо, что попросил ее для меня.       Юнги опешил. Почувствовал себя беспомощным и виноватым во всем, несмотря на слова и факты. Потому что видел: Чимин все понимает, что и зачем происходит, чувствует, что хорошо будет, только пока это нужно кому-то другому, но все равно искренне сказал «спасибо». Не только для камер наблюдения, для Юнги тоже. А ему было обидно, что все так, и теперь это ощущение стало колючим комком прямо в животе, надувалось, как шарик, покрытый иголками. И в итоге он так и не ответил ничего на благодарность, не знал, как ее принять, не знал, имеет ли право, поэтому сказал:       — У нас на этой неделе будет два эксперимента.       — Два? — прошептал Чимин, и Юнги показалось, что где-то вдалеке раздался грохот разрушенных надежд.       — Да, один завтра, профессор обещал, что ничего болезненного или неприятного, даже наоборот, а насчет второго пока точно не знаю.       Чимин помолчал, блуждая взглядом по столу, а потом снова посмотрел на Юнги и спросил тихо, едва заметно усмехнувшись:       — Доктор тебе обещал, что будет приятно?       — Я тоже выразил сомнение, когда говорил с ним, но это правда, — сразу ответил Юнги и неуверенно улыбнулся.       Хотел успокоить, на этот раз точно уверенный, что ничего плохого не будет, но увидел, что это бесполезно. Чимин не верил словам, просто мирился с неизбежным.        — Это будет зависеть от меня в этот раз, — добавил Юнги, не надеясь ни на что, а Чимин глянул на него с немым вопросом. — Он поставил мне задачу обеспечить тебе хороший опыт эксперимента.       По этому поводу Юнги на самом деле волновался, а Чимин взял да и рассмеялся, причем внезапно и громко, но быстро заставил себя замолчать, пусть и сдавленно похихикал еще немного в ладони, прикрывая лицо.       — Прости, — пробормотал смущенно, и вроде бы «прости» было честным, но он все еще смеялся.       Юнги это задело в первое мгновение, пока до него не дошло, что смеялся Чимин не над ним или его желанием сделать этот эксперимент приятным, в отличие от всех остальных. На самом деле было в его смехе что-то на грани болезненного отчаяния, поэтому когда Чимин окончательно успокоился, Юнги лишь вздохнул и продолжил:       — Ты дочитал книгу, которую я тебе давал?       — Почти, страниц десять осталось, — ответил Чимин и потупил взгляд, пока на щеках под светло-серым теплел нежно-розовый.       — Тогда, если ты не против, проведем занятие сегодня и обсудим ее, чтобы оставить завтрашний день посвободнее. Я бы зашел после обеда, успеешь дочитать?       — Да.       — Тогда увидимся на занятии.       Юнги взял поднос и встал, чтобы уйти. Хотя вдруг почувствовал, что не хочет, как будто он еще что-то не сделал, что-то еще не сказал, и его сердце дрогнуло, когда Чимин позвал:       — Юнги… Извини, я правда не хотел смеяться.       — Разве? — он обернулся и усмехнулся.       — Ну, то есть, хотел, но…       Чимин забегал глазами, да так и не нашел подсказки в окружающем пространстве и не договорил.       — Нет ничего плохо в том, что ты смеешься, когда хочешь посмеяться, — мягко сказал Юнги, а когда Чимин поднял на него взгляд, улыбнулся по-доброму. — Тем более, у тебя очень милый смех.       Юнги вышел и готов был поспорить — звук, что донесся ему вслед, не был шорохом закрывшейся двери. Это был громкий вздох Чимина, которого засмущали последние слова.        Он вернулся в кабинет с такой довольной ухмылкой, будто ему снова десять и он совершил какую-то шалость, оставшись безнаказанным. Хотя сказал чистую правду, не знал, у кого гибрид научился, но его смех на самом деле казался ему милым и красивым. До такой степени, что мысль о том, что хочется слышать его как можно чаще, прозвучала в голове до того, как Юнги успел ее остановить.       Он становился несдержанным и заметил это сейчас, застряв в дверях между двух кабинетов, краснея и украдкой поглядывая за стекло, хотя не было рядом никого, кто сказал бы перестать это делать так часто. Одно вырывалось вслух, другое — мысленно, и в любом случае чувства и эмоции бежали вперед разума. Юнги знал, что это лучше бы взять под контроль, многое могло случиться, случайно оброненное необдуманное слово порой стоит очень дорого, но… он смотрел за стекло и не чувствовал в себе желания заковать себя в кандалы логики и фактов. Они как будто здесь были не нужны, в этой клетке, где их теперь двое.       Единственное только, как осадил себя — сказал мысленно «надо работать» и нехотя сел за стол. Письма ждали его там, важные и не особо приятные, кроме последнего. Юнги с него и начал, увидев тему «Празднование дня рождения ЦИА-8» и подумав, что этот анонс написала Ами. Прочитав, он сразу добавил себе в заметки: «пикник, суббота, 13:00». Обещали солнце, особое меню и алкогольные напитки для желающих, что в целом действительно звучало, как праздник, но про него, конечно, пришлось забыть до выходных, пока оставались дела поважнее.       Дальше письма Юнги открывал уже по порядку. Сначала анонс и регламент завтрашнего эксперимента, который пришлось прочитать трижды. Он все никак не мог отделаться от липкого ощущения призрачного стыда и смущения, и в свете подробностей предстоящего задача профессора обеспечить Чимину комфорт и положительный опыт заиграла новыми красками, гораздо более темными.        Юнги долго еще смотрел в монитор невидящим взглядом и не мог представить себе, каким образом ее выполнит, потому что суть состояла в том, что в течение нескольких минут их обоих будут исследовать, как букашек под микроскопом. Главное условие — быть обнаженным по пояс — выглядело странно и уже заранее дискомфортно, хотя учитывая количество датчиков и страсть профессора видеть каждую возможную деталь, в то же время и логичной. Сразу по завершении эксперимента Юнги еще должен был взять у Чимина кровь на анализ, и это, пожалуй, было самым простым.       «Ну и каким образом я должен обеспечить комфорт ему?» — удрученно спросил он себя и вздохнул, недовольно хмурясь. А потом прочитал следующее короткое письмо от профессора, и еще больше скривился. «Надеюсь, вас не смущают условия эксперимента, — писал он, как будто посмеиваясь. — Жду ваших предложений, если таковые найдутся, до 12 часов вторника». Юнги закрыл письмо, снял очки и потер лицо, сильно надавив на переносицу. Никакие толковые мысли по этому вопросу у него в голове не складывались, хоть ты тресни, так что пришлось на время оставить это.       Надев очки обратно, он просмотрел по-быстрому оставшиеся два письма: в одном было описание дополнительного занятия, которое нужно провести в среду под запись, но хотя бы в камере, а в другом был регламент на второй эксперимент в четверг. Его Юнги пролистал, выхватив только основное, и оно ему настолько не понравилось, что он тут же постарался забыть о прочитанном, чтобы не забивать себе голову лишним беспокойством, а потом, подкорректировав расписание, проверил свободные лоты записи у психолога и почти сразу к нему пошел, потому что ближайшее оказалось свободно.       Не хотел затягивать с формальностями, голова уже начинала побаливать от количества мыслей, которые надо было разложить по порядку, а они, как сумасшедшие, прыгали и убегали в разные стороны. Одна, другая, среди них Юнги совершенно не заметил, как настало время обеда.       На этот раз тоже решил дать Чимину поесть в одиночестве, а сам посидел в тишине в дальнем кабинете, уткнувшись лбом в стол. Рядом стыл нетронутый кофе, не настоящий, подаренный Каном, обычный. Ни тот, ни другой Юнги пить не хотел, налил по привычке и насладился в итоге лишь запахом, единственным, что создавало иллюзию чего-то хорошего и приятного.       Зато по-настоящему выдохнул и расслабился, когда пришел к Чимину для обсуждения книги. Сами собой все остальные мысли остались за порогом, и это было ужасно приятно после такого сумбурного утра.       Чимин сидел на кровати и смотрел на последнюю страницу книги в читалке, хмурился, покусывая губы, пока Юнги по его просьбе включал тихую спокойную музыку на фон. А потом, когда молчание уже требовало хоть каких-нибудь слов, сказал негромко:       — Мне не понравилось, — и вздохнул.       — Почему?        Юнги отложил планшет и посмотрел на него, поерзав в кресле, чтобы устроиться поудобнее.       — Глупость какая-то, — бросил Чимин и откинул в сторону читалку. — И нечестно.       — Что именно тебе показалось глупым и нечестным?       — Да все! Вся жизнь героя, она… почему так все неправильно?       Чимин наморщил нос недовольно, залез рукой под подушку и достал фиджет, но щелкать не стал, только держал и смотрел на него. Он выглядел расстроенным не на шутку, или даже обиженным.       — Порой жизнь складывается совсем не так, как мы хотим, — спокойно ответил Юнги. — Есть истории, в которых не случается ничего хорошего, в глобальном смысле, но ведь и они тоже должны быть рассказаны.       — Да, но… он же сам себе все испортил! Зачем? Я понимаю, когда был ребенком, ничего не понимал, и мне его жалко, только почему никто не объяснил ему ничего? У него же была семья, потом и друзья были, хотя он их такими не считал. Они все только хуже сделали, особенно когда думали, что помогали, и что в итоге? Фигня какая-то, а не книга.       Последние слова он пробормотал совсем тихо и нервно щелкнул несколько раз фиджетом, с виду недовольный даже им.       — Тогда люди многого еще не знали о самих себе, — сказал Юнги, подождав усталого вздоха Чимина. — Герой не знал, почему чувствует то, что чувствует к миру, и мир не знал, что у него внутри. Те, кто был с ним рядом, пытались помочь, как умели. Ты ведь понял, что герой поступал так по определенной причине?       — Понял, — нехотя ответил Чимин и отвернулся. — Он был болен.       — В некотором смысле, поэтому не стоит винить его за то, что он не смог прожить жизнь лучше или как-то по-другому. Как и всех остальных персонажей, которые просто не понимали, что именно нужно сделать, чтобы по-настоящему помочь ему.       Чимин тяжело вздохнул и обнял свои колени. Юнги понаблюдал за ним немного и спросил осторожно:       — Почему тебя расстроила эта книга?       — Потому что жизнь людей может быть такой глупой, — ответил он, но не сразу. — Просто бессмысленная глупость и несчастье. А у него она могла быть другой, если бы в детстве хоть кто-нибудь ему помог.       — Тебе жаль, что никто не помог ребенку?       — Да, — вздохнул Чимин уже устало и вдруг встал и подошел.       Юнги смотрел на него невидящим взглядом и все еще пытался принять услышанное именно таким, каким оно было, — Чимин мог сочувствовать, мог понимать все, что касалось людей, и помимо ума у него было сердце, полное сострадания к людям, несмотря на то, что они сделали с ним самим.       — На, подержи его, — сказал Чимин, всунув ему в руку фиджет, и сел рядом на пол.       Юнги растерянно сжал игрушку, и только потом спросил:       — Зачем?       С голосом что-то случилось, горло сжало, в груди заболело, будто что-то придавило. И мысли о книге и Чимине вдруг перемешались. «Ему никто не сказал, что так неправильно. Никто не сказал, что так быть не должно. И никто не помог».       — Хочу, чтобы было тепло, — ответил Чимин, прижался щекой к подлокотнику кресла, а потом поднял взгляд. — Что-то не так? Я не то сказал?       Юнги усмехнулся, и ему стало еще больнее. Сердце билось так тяжело, будто вмиг ослабело и вот-вот собиралось сдаться.       — Ты все правильно сказал, Чимин-и, — прошептал он, смотря в пустоту, и сам себя не услышал. — Но ты даже не представляешь, насколько ты удивителен.       Чимин смутился и фыркнул.       — Почему?       — Потому что тебя задела эта книга. Потому что тебе стало жаль ребенка.       — А разве не всем жаль детей, если с ними происходит что-то плохое? Они же как чистый лист, беззащитные. Тебе жаль?       — Да…        Хотя о герое «человека недостойного» он уже давно не думал, и казалось, Чимин тоже.       — Тогда и ты тоже удивительный. Или я такой же обычный, как ты, — он сказал это так просто, как не удивительную, всем давно известную истину.       Юнги вспыхнул, и сердце забилось с новой силой, быстро и неровно. Надо было уйти, сейчас же, пока эмоции не заставили сказать лишнего, пока не отобрали остатки контроля, и он спешно встал, направившись к двери, как к единственному спасению от самого себя. Чимин вскочил, догоняя его.       — Юнги… игрушка… — пробормотал он смущенно и протянул руку.       Юнги обернулся, остановившись — и тут что-то надломилось в нем. Чимин так смотрел. «Ребенок. Беззащитный», — пронеслось в спутанных мыслях. Юнги сделал шаг ближе, отдал ему фиджет и прошептал:       — Прости меня.       Коснулся его руки и вздрогнул, осознавая, насколько все это плохо и неправильно. Все от начала до конца.       — За что? — спросил Чимин растерянно.       — За все, что они сделали с тобой…        Юнги едва ли не выбежал оттуда, пока Чимин не задал еще один вопрос, и сразу пошел в туалет, чтобы умыться. Срочно нужно было окатить себя ледяной водой и прийти в чувства. Успокоиться в итоге получилось, да только вода не помогла, лишь заставила руки трястись еще хлеще.        Он вернулся в кабинет, зашел в дальний и просидел там черт знает сколько, разрываясь между десятком эмоций одновременно. Его это злило, ко всему прочему, — что приходилось переживать все это. Юнги не был готов, видит бог, даже не знал, что может чувствовать так глубоко и сильно. Факты о жизни Чимина, которые он знал с самого начала, вдруг сложились в картину, полную красок, а не цифр, и обрушились на него лавиной. Он не был готов и не смог ее выдержать.        Жаль. Юнги стало так ужасно жаль Чимина, что сердце буквально болело за него. Но он не знал, что ему делать. Как будто это было уже решенное уравнение, и результат известен. Разве можно его изменить? Об этом долго думать не пришлось — перед глазами возник образ профессора Кана, и Юнги выдохнул, возвращая холод на свое сердце, слишком мягкое для такого места, как ЦИА-8, но что было делать, оно было таким для всего мира. Так что он снова спрятал его, чтобы никто не увидел, и пошел работать дальше.        Остаток дня одновременно пролетел незаметно и стал мучением. Очень долго. Юнги терпел все, что творилось у него на душе, прятал поглубже, закрывал на это глаза, но с мыслью, что скоро закончится рабочий день и все — чувства тоже закончатся или хотя бы подождут до завтра. Этого, конечно, не случилось, да и тем более он еще должен был придумать адекватные предложения по эксперименту, до которого оставалось совсем ничего. Так что и на ужине, пропуская мимо ушей рассказы Имбома обо всем, кроме подруги, к которой он ездил, Юнги продолжал думать о работе, и после ужина — тоже, и ночью, не в силах уснуть.       Но считал, что думает об этом именно как о работе, просто задачи, которые должен выполнить, не больше и не меньше, а потом в два часа встал, включил терминал и написал черновик письма профессору с предложениями по проведению эксперимента №04-A-III.        Юнги говорил себе: «Это нужно для максимизации результата, для лучших показателей», а ночь знала, что на самом деле это все было ради Чимина. Только признаться в этом для самого Юнги было бы крахом, поэтому засыпать и просыпаться пришлось с мыслью, что все-таки это просто работа.       Утром, пока Чимин завтракал без него, он перечитал черновик, кое-что подправил и, выдохнув, отправил письмо. Не то чтобы волновался насчет реакции Кана, честно говоря, был уверен, что она окажется положительной, даже несмотря на один пункт, который мог задеть его самолюбие.        В итоге, обдумав все бесчисленное множество раз, представив в деталях каждый возможный вариант событий при изменении какого-либо аспекта, Юнги предложил три изменения и одну дополнительную возможность: во-первых, сократить количество лаборантов, которые должны производить все замеры, с двух до одного, использовать спокойную музыку из тех, которые нравятся Чимину, и, что Юнги казалось самым существенным, исключить полностью голосовые команды самого профессора и в целом его присутствие до, во время и сразу после эксперимента. Насчет последнего можно было поволноваться, но в итоге ответ пришел положительный — полное согласие со всеми правками в регламент проведения, и дополнительный пункт под звездочкой тоже был принят, а в нем Юнги просил для себя право завершить досрочно или изменить какие-либо детали проведения в процессе, в зависимости от реакции объекта. Таким образом он, по сути, забирал вообще всю ответственность за результат на себя, что ему не особо нравилось, но это был единственный способ, в котором он видел удачный исход этого эксперимента.       Если главной целью был комфорт для Чимина, вокруг него должно было остаться минимум всего, что касается системы, Юнги был почти уверен в этом. Почти… и это «почти» встало ему комом в горле, когда пришел час отвести его в зал №1.       Чимин на этот раз был спокойнее, чем в предыдущие разы, особенно когда узнал, где именно все будет проходить, видимо, помнил зал для поведенческих экспериментов, и в нем ему не причиняли столько боли, как в остальных. Подал Юнги руки для фиксаторов, будто даже с охотой, и смотрел выжидающе, с интересом и долей скептицизма. «Ну и что там будет? Неужели правда что-то хорошее?» — так можно было прочесть его взгляды. Но Юнги их поймал и постарался проигнорировать.       Ему нужно было сосредоточиться на действиях, на всех переменных, и он старался, искренне, честно, и единственное, что не получалось, хотя стоило сделать это в первую очередь, так это признание самому себе в том, что ему не все равно.       Что его задевает все это: фиксаторы, холодный свет, приказы, необходимость делать что-то против воли, небрежные руки молчаливого лаборанта в синих перчатках и его ледяной безразличный взгляд. В один момент, словно только сейчас открыв глаза, Юнги увидел все это — каждую деталь, что окружала Чимина столько лет. Ни капли тепла в них не было раньше, и тут он в отражении смотрового зеркала увидел себя и вздохнул. Он старался не ради результата, но всем, кто смотрит на него с той стороны, об этом знать не нужно. Да и себе Юнги пока этого не сказал. Заиграла музыка, лампы медленно теплели и тускнели, а значит, эксперимент начался.       Лаборант молчал и ждал, заканчивая подготовку всех приборов и прочего в стороне у стены. Обычно командовали Чимином они или сам профессор, но сегодня помимо прочего под той же звездочкой Юнги попросил отдать все это в его руки. Это была мелочь, но он надеялся и на нее тоже, хотя бы потому что в отличие от всех остальных никогда не приказывал, а только просил.       — Нужно понаблюдать за тобой и сделать кое-какие замеры, окей? — сказал Юнги как можно мягче, убирая фиксаторы подальше на нижнюю полку столика, чтобы не видеть их даже самому. — Сними рубашку, пожалуйста.       Чимин метнул взгляд на лаборанта, стоявшего спиной, вздохнул обреченно и стал аккуратно расстегивать липучки. Это было привычно для него, ничего не удивляло, пока Юнги сам не начал снимать пиджак и рубашку. У него это заняло больше времени, и Чимин замер, наблюдая и сжимая в руках свою. Вопрос повис в воздухе между ними, так и не высказанный вслух, поэтому, сложив свои вещи ровной стопкой, Юнги обернулся и сказал, протянув руку:       — Давай мне, — кивнул на рубашку, и Чимин спешно отдал ее. — Сегодня я тоже подопытный кролик, так что мы в одной лодке.       Юнги усмехнулся, сказав это в шутку, но запоздало понял, что все так и есть, а потом позвал Чимина за собой в центр комнаты. Тот последовал и все еще впивался взглядом в него, то ли в шоке, то ли в ужасе.       — Встань передо мной, сейчас нам поставят датчики и нужно будет подождать несколько минут, пока они все замерят, — он говорил это как будто даже самому себе, Чимин, кажется, вовсе не слышал.       Юнги обернулся на лаборанта и кивнул ему, дав знак, что можно начинать. Парень взял металлический поднос и подошел. Он молчал, как ему и было приказано, действовал быстро, но скорее немного небрежно, во всяком случае с Чимином. Датчик на груди, на шее, на спине и предплечье — тонкие гибкие пластинки, похожие на полупрозрачные пластыри, но когда нужно было установить последние на виски, парень дернул Чимина за руку, чтобы повернуть.       — Эй, аккуратнее, — шикнул Юнги совершенно машинально.       Он старался изо всех сил воспринимать это только как эксперимент, часть своей работы. И без того видеть десятки белых шрамов и следов от ожогов на обнаженном теле гибрида ему было тяжело, так что такое невежество укололо в самое сердце, так незаметно и не вовремя оказавшееся незащищенным.       Парень глянул на него, наклеил на виски последние датчики нарочито осторожно, а потом все то же самое сделал с Юнги. Все это должно было моментально показать профессору и остальным по другую сторону зеркала, что происходит с ними вне контроля разума. Как реагирует тело, как бьется сердце. Юнги стало жарко, когда лаборант отошел к дальнему столу и они с Чимином остались почти наедине. Каждый вдох теперь был под контролем, и конечно, система сразу зарегистрировала, как Юнги сглотнул, опустив взгляд на грудь Чимина.       Огромный шрам тянулся по ребрам от середины к талии, и он к нему прикоснулся, осторожно, будто проверял, что не исчез. Юнги проследил взгляд и понял, что Чимин не отводит глаз от его собственного шрама над сердцем.       — Мы в чем-то и правда похожи, да? — тихо сказал Юнги и усмехнулся. — Боевое ранение, почти как у тебя.       Чимин вдруг вскинул руку, но тут же опустил, сжав запястье другой, и все смотрел и смотрел на этот шрам. Как бы Юнги ни пытался отгородиться, все равно понял, чего он хочет, и не смог иначе.       — Можешь прикоснуться, — сказал он.       Сам не знал, чего ждал от этого. То ли глупость, то ли безумие — перед ним стоял полуобнаженный гибрид Проклятого, глаза ведь не обманывали. И он протянул руку к его груди, осторожно, почти невесомо коснулся шрама кончиками пальцев, а потом другой рукой потрогал свой, сравнивая ощущения. Его приоткрытые губы подрагивали, дыхание срывалось с них неровно и резко. А сам Юнги почти не мог дышать вовсе, хотя держался спокойно и почти холодно каким-то чудом.       Это продлилось едва ли не вечность, прежде чем Чимин одернул руку и вздрогнул, взволнованно оглянулся по сторонам. Пульс подскочил, Юнги не видел показателей, как профессор, но почувствовал и вдруг выпалил тихо, не успев остановить себя:       — Эй, хочешь сделаю, чтобы тепло было везде? — и улыбнулся.       Чимин посмотрел на него, удивленно и непонимающе, но поджал губы и неуверенно кивнул. Одно неверное движение — и все разрушится, а музыка все еще играла, и больше ничего не оставалось вокруг них, кажется, исчез лаборант, исчезли датчики, камеры, зеркало и все, кто стоял за ним и наблюдал с холодным безучастным расчетом.       Юнги сделал шаг ближе, осторожно коснулся плеч Чимина и медленно притянул его к себе, обнимая. Тот сначала дернулся назад, напрягся и задержал дыхание, а потом понемногу расслабился, едва ощутимо прижимаясь в ответ. Юнги погладил его по спине, ощущая каждый шрам, жесткие наросты на позвонках, бархат кожи, свободной от отметин нечестной и глупой жизни, и дрожь, будто призрачную, но самую настоящую. Почувствовал, как тяжело бьется сердце о грудную клетку, почувствовал тепло на собственной коже. Чимин боялся пошевелиться, но Юнги не отталкивал его, не делал больно, и наконец он решился — коснулся дрожащими руками его спины, обнял в ответ и вздохнул. Опустил плечи, положил подбородок Юнги на плечо и перестал дрожать совсем.       — Так очень тепло, правда? — прошептал Юнги. — Никто ведь не делал тебе так раньше?       — Никто… — едва слышно отозвался Чимин.        Его сердце чуть соскочило с ритма, но потом снова забилось ровно и спокойно, а про свое Юнги забыл вовсе. Профессор покажет потом ему все цифры, которые объяснят на пальцах, что они оба почувствовали, и эти цифры превратятся в графики, в статистику, в отчет и прогноз для будущего «Адаптации». Сейчас же Юнги не хотел вспоминать об этом, не хотел думать, что значит это объятие. Но разве можно было убежать от правды? Он поднял взгляд и встретился с отражением своих глаз.       «Что я наделал… — подумал Юнги, и злость зашевелилась в глубине души, пока Чимин все еще так доверчиво и нежно прижимался к нему. — Во что я превратил его первое человеческое объятие?» В часть эксперимента, еще одна механика для профессора Кана, еще одни цифры. Такое не должно происходить под камерами, с датчиками на коже, не должно превращаться в обезличенную статистику. Но превращалось, и он продолжал обнимать его, пока музыка не сменилась на другую. Это значило, что эксперимент окончен.       Юнги заставил себя отстраниться, почувствовав, как Чимин не хочет этого, но покорно соглашается. Лаборант уже шел к ним, и можно было поспорить, что в комнате наблюдения громче зазвучали голоса.       — Вот и все, — сказал Юнги, тихо, глухо, словно далекое эхо. — Снимем датчики, я возьму у тебя кровь на анализ, и потом мы свободны.       Чимин не посмотрел на него, только кивнул, сделав шаг назад, и смирно стоял, пока лаборант снимал с них датчики. Юнги уже не наблюдал за каждым движением, смотрел в пустоту и слышал, как глубоко в душе что-то медленно рушится. Когда парень закончил, он отвел Чимина на кушетку и взял все необходимое. К счастью, несмотря на произошедшее, руки не дрожали и помнили, что нужно делать, потому что Юнги с трудом удавалось контролировать себя.       Так хотелось сбежать, хотя он знал, что в мире не найдется безопасного места, когда катастрофа, от которой бежишь, происходит в тебе самом. Оставалось лишь отгородиться неприступной стеной от собственных чувств, и Юнги даже успел поверить, что у него это получится, пока брал кровь, пока надевал фиксаторы и отводил Чимина обратно в камеру. «Это просто работа», — думал про себя, притворяясь, что не слышит звон цепи и эхо тяжелых ботинок по чудовищно неприветливому холодному коридору. А потом от этой веры не осталось ничего, когда охранники ушли и Чимин посмотрел ему в глаза.       — Я знаю, что это все только опыты, — тихо сказал он. — Но все равно… спасибо. Это было приятно.       Юнги отчаянно хотел убедить самого себя, что не услышал ни на секунду боли и тоски в его словах, но это было невозможно. Как невозможно было удалить все то же самое из своего сердца.       — Только ты… не проси повторять это слишком часто, — пошутил он, усмехнувшись, и быстро ушел.       Или сбежал, как трус, испугавшись того, что натворил, и хотел было спрятаться в кабинете, да только в коридоре его уже ждал профессор, сияющий улыбкой.       — Ох, Юнги, просто замечательно! — воскликнул он. — Уж не знаю, как вам такое в голову пришло, но это великолепно! Знаете, что, — завтра утром часов в десять зайдите ко мне, посмотрим полную картину вместе! Промежуточные результаты уже отличные, я думаю, мы сделали большой шаг сегодня благодаря вам!       — Я рад, что все получилось, — улыбнулся Юнги, кивая, и крепко пожал руку, протянутую Каном.       По его горящим глазам за стеклами очков Юнги понял, что все сделал правильно. Для профессора. Для проекта. Для системы.       Но липкое чувство вины уже разливалось в груди — не перед Каном, а перед тем, кого он только что держал в руках. Чимин принял объятие всем сердцем и обнял в ответ — впервые в жизни, по-настоящему. А Юнги превратил это в эксперимент.       И он не знал теперь, что страшнее: что профессор получил именно то, чего хотел… или что сам Юнги — тоже.