Проект: АДАПТАЦИЯ

      Голова, тяжелая, чужая, раскалывалась пополам, зазвенела и загудела, как улей разъяренных пчел, когда Юнги открыл глаза на секунду. Тут же зажмурился, потому что солнечный свет ослепил его. Каждую мышцу в теле тянуло, а плечо и вовсе горело огнем. Во рту пересохло, рука онемела, потому что он лежал на ней, и внутри будто что-то умерло и начало разлагаться. Он уже и забыл, что такое похмелье, а оно смешалось с остатками шока, и в итоге это было просто невыносимо. Каждую секунду Юнги казалось, что он вот-вот сойдет с ума или умрет. Но он кое-как поднялся, ничего не разбирая вокруг, натянул домашние штаны и доплелся до ванной. Умылся и почистил зубы, а потом вернулся на кухню и выпил добрых пол-литра холодной воды. Так понемногу становилось полегче. Хотелось еще сходить в душ, окатить себя сначала ледяной водой, потом кипятком, а потом снова ледяной, но он вовремя подумал, хотя это было очень непросто, о своей ране и повязке на ней.       Так что никуда не делся с кухни, сидел на стуле, привалившись к стене, и черт знает сколько времени приходил в себя, почти заново пытаясь научиться видеть и осознавать реальность вокруг себя. Первое, что бросилось в глаза, — форма, комом лежавшая на полу. Ей там не место, он еще никогда не оставлял ее в таком виде, и теперь помимо всего прочего его заело чувство вины перед жалкими кусками ткани. Когда-то форма олицетворяла что-то большое и значительное, но сейчас Юнги захотелось просто выкинуть ее в мусорку, хотя черный всегда был его любимым цветом.        Когда смог, он встал и поднял ее, но отнес не в мусорное ведро, а в корзину для грязного белья, чтобы постирать к понедельнику и потом надеть в надежде, что она снова станет чем-то особенным. Но это будет в понедельник, а сейчас Юнги порылся в шкафу и выбрал из своего скудного гардероба легкие бежевые брюки и свободную белую рубашку, обычно на праздники так и одевался, только сегодня не спешил. Прошлый вечер напоминал о себе каждую секунду, даже если не двигаться совсем, и Юнги не выдержал — пошел в ванную, чтобы наконец смело посмотреть, что стало с его плечом. Потому что боль и жжение пугали, если быть честным, рана просто горела под плотной повязкой.       Прижавшись к раковине и наклонившись к зеркалу, он снял ее, медленно, осторожно и не дыша вовсе. Кое-где корочка прилипла намертво к плотной тканевой подкладке, и тут уже пришлось выдохнуть, приложив усилие, чтобы убрать повязку окончательно. Юнги уронил ее в раковину, тяжело оперся о края и отдышался, всматриваясь мутным взглядом. Считать не стал, да и понять было уже сложно, сколько в нем теперь стало дыр, потому что все раны воспалились и почти слились в одну огромную и глубокую.       Как и у Проклятых, второй ряд зубов, скрытый в деснах, у Чимина был жутко острый, и он действительно мог откусить от него кусок плоти до кости. Юнги сглотнул и прикрыл глаза, роняя голову, но вместо темноты под веками увидел эти зубы, клыки вцепившиеся в его плечо. Воспоминание вспыхнуло и задержалось, без звука, без боли, только картинка, и сердце в груди отяжелело, забилось быстрее.        Вот что было по-настоящему неправильно — любой человек бы дернулся назад и отпрянул, попытался бы отбиться, и Юнги искренне не понимал, почему в тот момент, наоборот, прижал Чимина к себе крепче. И каким образом это сработало и дало профессору результаты, превзошедшие все ожидания? Юнги открыл глаза и еще раз посмотрел на рану, коснулся кожи рядом и нервно выдохнул.       «И он сразу сказал «прости», — подумал он. — Только вернулся и сразу почувствовал вину. А сейчас…»       Его прервал звонок в дверь. И вдруг оказалось, что в ванной тепло, хотя показалось, что холод уже забирался под кожу. Это был призрак уровня L3, но он тут же исчез. Юнги вздохнул и вышел к двери, глянул на экран и открыл дверь, увидев, что пришла Соен, только не успев этого понять.       — Я надеюсь, ты ничего не успел с ней сделать?! — возмутилась она с порога, уставившись на его плечо.       — Нет, снял только что и…       Она не дала договорить, оттолкнула его и вошла, закрыв за собой дверь. Юнги растерялся и все еще пытался догнать происходящее, а его уже повели за руку на кухню.       — Садись, я обработаю и наложу новую повязку, — приказала Соен и усадила его на стул.       Сопротивляться и возражать было опасно, судя по ее настроению, поэтому Юнги притих и постарался вообще не шевелиться, позволяя делать с собой все, что нужно.       Соен достала из сумочки антисептик, мазь и все для перевязки — сразу понятно, зачем пришла, и Юнги усмехнулся. Он даже не думал, что делать с раной, и это было приятно, что рядом вдруг оказался кто-то, кто о нем позаботился. И несмотря на хмурое лицо и плотно сжатые губы, Соен сделала все очень аккуратно и бережно, а когда закончила, погладила его по здоровому плечу и сказала мягко:       — Ну, вот и все. Обезбол выпить хочешь?       — Не откажусь, — Юнги вздохнул и улыбнулся.       Соен уже запустила руку в сумочку, но тут задумалась и внимательно посмотрела на него, поймав взгляд.       — А ты завтракал? Не видела тебя в столовой.       — Я еще не выбирался наружу, спал долго, — ответил он и виновато опустил голову.       — Тогда, — она посмотрела время на браслете, — выпьешь после обеда, уже полпервого, пошли вместе поедим.       Это был не вопрос и не предложение, поэтому Юнги не видел для себя вариантов, кроме как согласиться.       — Ладно, только можно я оденусь?       Соен убирала все обратно в сумочку и только теперь как будто заметила, что Юнги сидит перед ней полуголый, смерила его взглядом и звонко усмехнулась.       — Встретимся в холле на первом, — сказала она и ушла, тихо посмеиваясь себе под нос.        Юнги проводил ее взглядом и посидел еще немного, пока в голове шумело, а воздух в легких запоздало густел. Он смотрел в пустоту и ни о чем не думал, пока не нашел в себе силы встать и одеться. Краем глаза заметил, что на столе лежал какой-то свернутый вчетверо листок бумаги, но не обратил на это внимание.       Ничего ему не хотелось сейчас, и все же Юнги привел себя в порядок, причесался, надел очки, свою единственную на сегодня защиту от внешнего мира, и вышел из квартиры, надеясь, что движение хоть как-то расшевелит до сих пор сонное сознание.        Мысли витали в облаках и застревали в них, где-то между вчера и сегодня, где-то в темноте, как сам он прошлым вечером застрял в кабинете после эксперимента, смотря за стекло на спящего гибрида.        Все вокруг жило, шумело — людей в коридорах и холлах оказалось много, и все говорили наперебой, смеялись и улыбались, особенно девушки, большинство которых порхало вокруг, словно бабочки, в легких летних платьях, — а Юнги проскальзывал среди них тенью, думая о том, что сейчас делает Чимин и как он сегодня позавтракал. Все, что было рядом, казалось далеким и приглушенным, а он, наоборот, был где-то совсем рядом, будто мир перевернулся и все поменялось местами.       — Хорошо выглядишь, — с улыбкой заметила Соен, когда они встретились, — для того, кто вчера чуть не умер.        Юнги не ожидал от себя, но рассмеялся.       — Спасибо, но не спрашивай как, это секрет фирмы.       Услышав это, и Соен тоже засмеялась, хотя он сначала услышал ее смех, а уже потом понял, что вообще что-то сказал. День обещал быть хорошим, никому нельзя было сегодня грустить, и Юнги понадеялся, что его это коснется тоже.        Всеобщее чувство праздника, особенного дня, полного тепла, удовольствия и солнечного света. Пусть он и расплывался порой, вздрагивал как поверхность воды, все равно был прекрасен. Солнце не было бесчувственной лампой, обнажающей каждую мышцу и каждое чувство, оно грело, обнимало. Говорило, все будет хорошо, и в такой день ему можно было верить.       Особенно после того, как Соен все-таки сжалилась и дала таблетку обезболивающего, название которого Юнги слышал в первый раз. Оно подействовало быстро, и сразу стали понятны все предупреждения — лекарство оказалось таким сильным, что едва ли не по щелчку просто отключило ощущения с правой руки, от ключицы до кисти, еле пальцы только двигались и что-то чувствовали, да и голову тоже приглушило, так что несколько слов Соен Юнги полностью пропустил.       С одной стороны стало гораздо легче, когда боль ушла, но с другой — мир вокруг совсем изменился, его уже трудно было узнавать, и Юнги даже показалось, что это никогда не закончится, что теперь так будет всегда. Будто толща воды глушит все звуки. Где кто-то другой тянет на дно и не дает выбраться.       — …так что мне нужно отойти, ничего, если я тебя брошу?       Соен говорила это с усмешкой и точно знала ответ, этот вопрос был бессмысленным. Юнги посмотрел на нее и улыбнулся, вдруг осознавая, что из столовой они как-то слишком резко и быстро переместились на улицу.       — Найду, куда приткнуться, — сказал он, заставив ее хихикнуть и качнуть головой.       — Твои друзья, наверное, уже там, иди к ним. Я приду ближе к ужину, и, если захочешь, за нашим столом тебе тоже будут рады.       Юнги кивнул, но достаточно неуверенно улыбнулся, чтобы не согласиться, но и не отказать, проводил Соен взглядом и вздохнул, пошатнувшись. Теплое солнце, приятный свежий ветерок, пение птиц и шум голосов, что доносился из парка за корпусом. Она предлагала ему многое, многое приятное, и даже уходила от него так, будто манила за собой, но и не отбирала у тех, кто тоже хотел его к себе — от друзей, — а он стоял как очередное дерево, застыл посреди чьей-то жизни и не знал, чего хочет.       Но потом вдохнул и будто снова — или только теперь — вынырнул, сделал еще несколько глубоких вздохов, наконец-то чувствуя кислород в легких, чувствуя, как распрямляется грудная клетка, как сердце бьется, и сам он — живет. И голове стало легче, точнее, она сама по себе такой стала, что-то из нее улетело по ветру, и Юнги был рад, потому что ноги сами повели его к шуму праздника, и из глубины парка послышалось радостное:       — Мин Юнги! Герой ты наш, давай сюда!       Это крикнул Имбом, но и Ами была с ним. Юнги поднял голову, увидел их и улыбнулся. Друг махнул ему, подзывая, и большего было не надо, чтобы ускорить шаг и выбрать путь.        Вокруг происходило что-то чудесное и кружащее голову — подготовка шла полным ходом. Кто-то развешивал гирлянды между деревьев, техники готовили небольшую сцену в середине парка на мощеной площадке, парни расставляли столы и стулья вокруг, девушки помогали с декором и посудой. Все были заняты, все улыбались, и Юнги почувствовал, что тоже должен.       — Выбрался из своей берлоги, наконец-то? — усмехнулся Имбом и смело похлопал по здоровому плечу.       — Пришлось отоспаться, чтобы вернуться к жизни, — ответил Юнги. — Нужна помощь?       — Помощь?! С ума сошел? — Ами подскочила к ним и обняла, почти впечаталась ему в грудь, но тут же отпрянула.       — Да чего? — сказал Имбом. — Пусть вон тот стол притащит, нечего отлынивать.       — Замолчи! — она ударила его по плечу, а Юнги мягко взяла за руку. — Пойдем, посидим пока в беседке, тут уже почти все закончили.       И пока он еще не успел понять, что происходит, Ами увела его от Имбома. Тот собирался что-то еще сказать, но махнул рукой, усмехаясь, и продолжил расставлять стулья.       — Я бы помог, — сказал Юнги, когда Ами уже подвела его к беседке. — Мне не сложно, руку ведь не оторвало мне.       — Не надо, тебе нужен отдых, — она усадила его на скамью и села рядом, посмотрела с таким сожалением, будто он и правда был на грани жизни и смерти. Все еще. — Ты очень бледный. Как себя чувствуешь? Голова не кружится?       — Немного, но я думаю, это потому, что все вокруг слишком активные, — Юнги улыбнулся, а про себя подумал, что подруга и сама выглядит бледной, будто увидела смерть, и та прикоснулась к ней. Но, может быть, это так падала тень.       — Ох, у тебя так руки трясутся, Юнги… — Ами взяла и вторую руку и погладила, как если бы пыталась согреть. — Ты ел сегодня?       — Пришлось, — он глухо усмехнулся и поймал ее непонимающий взгляд. — Чтобы выпить обезбол, Соен заставила поесть.       — Еще и синяк, боже мой, — кажется, Ами совсем проигнорировала последние слова, наклонилась ближе и осторожно коснулась его носа кончиком пальца. — Ну зачем же ты полез туда? Это же не обязательно было, а если бы…        — Все в порядке, не волнуйся за меня, бывало и хуже.       — Но все равно…       — Эй, — Имбом внезапно появился у нее из-за спины, облокотившись о перила, — он же сказал, все нормально, не приставай.       — А у тебя вообще сердца нет! — она шикнула на него и расстроенно насупилась, отпустив руки Юнги.        — Ну конечно, откуда тебе знать?        — Да ты весь день только шутки шутишь об этом, как будто это фигня какая-то, что гибрид мог его убить!       Имбом рассмеялся, Юнги улыбнулся, но постарался скрыть свою улыбку, чтобы не обижать подругу.       — Убил бы, ага, с таким уровнем безопасности, — сказал Имбом. — Ты плохо думаешь о нашем Большом Боссе, красавица, смотри, чтобы он этого не услышал. Или завидуешь? Наш ассистент скоро героем мировой науки станет такими темпами.       — Героем без руки, — в сердцах бросила Ами, но тут же стушевалась и пробормотала в сторону Юнги: — Прости.       — Он не откусит мне руку, не волнуйся об этом, — совершенно спокойно сказал он, и воспоминания графиков, которые Кан показал ему вчера, сами всплыли перед глазами.       — И как ты можешь говорить такое после того, что случилось?        — А вы откуда вообще узнали обо всем? — спросил Юнги и только сейчас всерьез задумался об этом, как будто до этого было совершенно естественным то, что друзья уже знали все подробности.        Они оба переглянулись и смутились. Ами не нашлась, что ответить, а Имбом нервно усмехнулся.       — Ну так уже весь Центр в курсе, — сказал он негромко. — Такое событие попробуй скрыть.       — И кто проболтался?        — Да это неважно уже, — Имбом вздохнул и выпрямился, оглядываясь. — Все уже получили вежливые напоминалки о подписке о неразглашении, так что дальше забора это не уйдет. Зато ты теперь местный герой, вон как девчонки смотрят.       Мимо как раз проходила тройка подружек в похожих платьях. Имбом подмигнул одной из них, только они все смотрели на Юнги и смутились, ускорив шаг, когда поняли, что их заметили. Сам Юнги от этого поежился и опустил голову. Такое внимание ему не нравилось, и даже стараться не надо было, чтобы представить, какими ложными подробностями скоро обрастет эта история. Что они все придумают насчет того, как ужасный, пугающий всех гибрид превратился в Проклятого, а смелый ассистент смог остановить это чудовище, получив серьезное ранение.        Юнги посмотрел на друзей, боясь увидеть, что и они тоже смотрят на случившееся именно так, но не смог ничего разглядеть — солнце сбликовало от чего-то вдалеке и ударило по глазам, так что пришлось прищуриться.       — И ты правда считаешь это героизмом? — с сомнением спросила Ами, повернувшись к Имбому.       — А как еще назвать? Скажешь «глупость», обидишь нашего героя, — он пожал плечами и ехидно заулыбался.       — Я не герой, — тихо сказал Юнги и устало уперся затылком в вертикальную балку, уставившись невидящим взглядом в крышу.       — Ну, тогда и правда идиот, получается, — вздохнул Имбом, но задумался, обошел беседку и наклонился через перила со стороны Юнги, посмотрев на него внимательно. — Слушай, а если серьезно, нафига ты в воду полез с ним?       — Потому что ему было страшно, — ответил, не задумавшись, и запоздало понял, что высказал правду из самого сердца, когда поймал взгляд друга. Кажется, там не было удивления, лишь понимание и сочувствие.       Имбом промолчал, и Ами тоже ничего не сказала, а Юнги вдруг стало стыдно за то, что произнес вслух правду о ком-то другом, будто это была тайна только между ними, а он ее выдал посторонним, поэтому тяжелой тишине, что повисла между ними в беседке, даже обрадовался. Уточняющих вопросов он бы не выдержал, а потом Имбом сказал будничным тоном:        — Ладно, пойдемте, что ли, перехватим что-нибудь? Напитки уже вынесли.       И Юнги подумал с усталой теплотой: «Вот кто здесь настоящий герой».        Они вышли вместе на нежное солнце, пересекли лужайку и выбрали себе местечко за одним из крайних столов. Постепенно все сотрудники слетались, как мотыльки на свет, на звон бутылок и шуршание пакетов с закусками. Имбом подал Юнги и Ами по баночке «синего эля», а себе взял «пурпурный закат», что, по сути, было тем же самым, только покрепче, и ни в том, ни в другом не было ничего натурального, от вкуса до цвета.       — Ну что, выпьем за нашего не героя? — предложил Имбом.       Спорить никто не стал, и они аккуратно чокнулись банками и выпили. Ами поморщилась и вздрогнула, но заулыбалась, Имбом довольно вздохнул, расслабившись, а Юнги только дернул бровью. Все еще помнил вкус настоящего виски, и первый глоток современной бормотухи показался такой очевидной фальшью, хотя эль был холодный и сильно газированный, так что в его состоянии пришелся вполне к месту. Пузырьки приятно пощекотали горло, алкоголь затеплился в животе крохотным огоньком, и Юнги вздохнул с облегчением.       Продолжал понемногу пить, лениво рассматривая всех вокруг, слушая разговоры друзей, сидевших по обе стороны, и почти ни о чем не думая. Кое-что пряталось в глубине мыслей, он знал, что оно его настигнет, но пытался оттянуть этот момент изо всех сил. Во всяком случае, не хотел, чтобы оно пришло при свете дня, чтобы кто-то сразу заметил.       Отвлекался как мог, сначала было сложно, потом легче, когда алкоголь расслабил все мышцы в теле, на колонках включили музыку, а солнце медленно сползло ближе к горизонту и спряталось за непроницаемую стену деревьев. Зажгли свет — сотня маленьких круглых лампочек одной длинной нитью обвила весь парк по кругу, как вереница неподвижных светлячков, и блики заиграли в тарелках и стаканах, в бокалах вина за одним из столов слева от сцены.       Соен уже была там, сидела рядом с профессором и Кенхо. Юнги встречал ее взгляд иногда, приглашающий, но не обязывающий, и не решался. Тело его тяжелело, а голова, наоборот, превращалась в гелиевый шарик и стремилась улететь. Вроде бы и хотел к ней, но вроде бы и с друзьями на своем уровне было вполне неплохо, да и потом вовсе понятие «хочу» вдруг стало для него непонятным, и он на пару минут так растерялся, ощущая странную пустоту в груди, что потерял нить разговора и вернулся в него, только когда Ами недовольно потянулась через него и шлепнула Имбома по руке.       — Имей совесть! Ты так весь стол сметешь, никому ничего не достанется!       — А что я могу поделать, если после «заката» так есть хочется, — пробубнил Имбом, тут же снова набивая рот кукурузными снеками.       — Ну так пил бы его меньше тогда, время шестой час, и тебе не стыдно.       — Ами, ну е-мае, праздник же, надо брать все, что можешь, разве нет?        Имбом со вздохом скомкал очередную упаковку, которых вокруг него уже собирались горы, и улыбнулся Ами так мило, что у нее не хватило сил ругать его дальше.        — Убери хоть за собой, а то некрасиво выглядит, — тихо сказала она и качнула головой, чуть отвернувшись, чтобы скрыть улыбку.       Юнги ее все равно заметил, а потом глянул на Имбома и понял, что он тоже, хотя оба сделали вид, будто у Ами все получилось, как она хотела. Имбом убрал со стола все пустые упаковки и собрался было уже уйти с ними, но потянулся к середине стола, взял что-то и сунул Юнги в руку.       — Брать все, что можешь, — повторил он ему на ухо и ушел, тихо посмеиваясь и лениво шаркая по траве.       Юнги ничего не понял, опустил взгляд и увидел в своей ладони маленькое рисовое пирожное в пластиковой упаковке. Розовое, со вкусом клубники.       — А ты не слышал, что ли? — раздался чей-то пьяный голос за их столом, где-то на другом конце, скрытый широкими спинами. — Я тебе говорю, так и будет, потому что им Квас нужен, а если мы перестанем продавать, что тогда они сделают? Вот именно! У меня брат на границе служит, говорит — все, уже начали…       — Самые вкусные, — сказала Ами негромко, и Юнги вскинул голову, смотря на нее. Она коснулась моти, а потом и его руки. — Только желтые лимонные не бери, совсем кислятина, никому не нравится.       — Что вообще моти делают на столе, заставленном алкоголем? — спросил он и почувствовал себя в самой глубине сна, когда все вокруг перестает быть чем-то определенным, растворяется в полутьме и картины превращаются в одни смазанные звуки.        Ами пожала плечами и, может быть, из-за музыки и гула голосов не расслышала его, потому что потом сказала совсем не к месту:       — А они все клялись после юга, что войны больше не будет.       — Не будет, — Юнги сжал ее маленькую ручку, дрогнувшую на мгновение, поднес к губам и поцеловал.       — Откуда ты знаешь? — Ами усмехнулась, но очень грустно.       — Невыгодно, — ответил он с видом, будто знал все на свете, — для Федерации деньги всегда были на первом месте.       Просто хотел немного успокоить ее, и вроде бы получилось, хотя ничего он не знал, ляпнул просто одну из тех мыслей, которые периодически где-то слышал, вот и все, и чтобы Ами ничего не заметила, погладил ее по плечу и осторожно ушел, повинуясь зову природы. И только когда встал и прошел пару метров, осознал, что всего две банки эля сделали с ним что-то совершенно незаконное. Пришлось даже сбавить шаг, чтобы не запнуться о свою же ногу, шагая по тропинке, которая куда-то очень настойчиво уплывала.       Юнги сосредоточился на дыхании, но перестарался и не заметил, как прямо ему на встречу из-за угла вышел Имбом и поймал его в небрежные дружеские объятия — притянул его к себе за шею, пользуясь высоким ростом.       — Ты же не спать собрался, дружище? — протянул он, улыбаясь. — Скоро ведь музыку живую играть будут, ужин подадут.       — Пусти, шею мне сломаешь, — Юнги попытался выбраться из захвата и удивился, что у него это получилось так легко.       — Ладно, я понял, — Имбом махнул рукой и так тяжело вздохнул, будто сейчас была уже глубокая ночь, а он весь день таскал на себе мешки с песком. — Не задерживайся, а то пропустишь речь.       — Чью?       — Ну так, главного управляющего!       Они посмотрели друг на друга, еще секунду попытались сделать вид, будто для них эта речь имеет какой-то смысл, как и человек, которого один из них вообще ни разу не видел, но уже в следующее мгновение рассмеялись оба.       — Но потом танцы, дружище, на них ты быть обязан, понял меня?       — Так уж обязан? Я не танцую.       — Хочу посмотреть, как дамы за тебя будут биться!       Имбом рассмеялся и наконец двинулся в сторону столов, поэтому Юнги смог выдохнуть и пойти дальше. Единственный плюс был во всем этом — голова перестала кружиться, а мир обрел прежние черты, так что, можно сказать, неловкость на грани стыда отрезвляла Юнги весьма неплохо, даже если неприятно щекотала где-то под ребрами, и, когда вернулся обратно, он понял, что не хочет погружаться в море голосов снова.       Знал, что придется, его место между друзьями ждало его и выглядело одиноко, но все равно поискал глазами вокруг хоть какой-нибудь повод задержаться. На самом деле, не надеялся на такой, а он вдруг нашелся — и это была Хван Енхва, сидевшая одна в самой крайней беседке, в тени за границей, очерченной гирляндами. Юнги увидел ее и внезапно понял, что должен поговорить с ней. Оттого ли, что она была совсем одна, или он что-то конкретное хотел ей сказать, и сам не понял, но уверенно зашел в беседку и сел на небольшом расстоянии.       — Добрый вечер, — сказал Юнги и нервно выдохнул.        «Что же я делаю?» — пронеслось среди звенящей пустоты в голове, и нечто из глубины откликнулось совсем тихо, и слышно было только шелест, словно с дерева упал листок или босая ступня сделала маленький шаг.        — Добрый вечер, Юнги! — ответила Енхва и подалась вперед, с трудом поборов желание тут же придвинуться ближе. Все смотрела на него, а он блуждал взглядом по парку. — Как вы себя чувствуете? Я слышала, что случилось вчера. Это так страшно!       — Все в порядке, — Юнги постарался улыбнуться, хотя вдруг подумал, что этой женщине его притворства уж точно не нужны. — И, по-моему, не так уж страшно было.       — Да как же! — она вздохнула и нахмурилась, взволнованно забегала взглядом. — Ведь они его чуть не утопили! Бедное существо, если бы не вы, Юнги, что бы стало с ним?        Она посмотрела на него, и этот взгляд Юнги поймал случайно, от чего растерялся совсем, не смог ничего сказать, и, потом, у него просто перехватило дыхание от ее слов. Так неожиданно было вдруг услышать вот так прямо, что хоть кто-то еще здесь понимает, что произошло на самом деле. А Енхва все-таки не выдержала и придвинулась поближе, чтобы сказать тише:       — Говорят, профессор просто стоял и смотрел, это правда? Он ничего не собирался сделать?       Она посмотрела с такой надеждой на ответ «нет», что у Юнги загорелись уши, а в горле встал ком. Врать ему не хотелось, но и расстраивать тоже.       — Ну, честно говоря, я плохо помню, как все произошло, — сказал он негромко, — но… я уверен, он знал, что делает, поэтому ничего плохого бы не случилось.        — Вы так считаете? — Енхва вздохнула, не показала этого, но все-таки расстроилась, и Юнги лишь кивнул, не уверенный ни в чем. — На самом деле, я так и не смогла понять, почему профессор делает все это с ним. Мне говорили, что это за проект, что он важен для всего мира, но… мне так жаль Чимина, он ведь не виноват, что родился таким, а теперь…       Она покачала головой, заправила прядь волос за ухо и замолчала, так и не договорив. Хотя Юнги и без того ее понял.       — Мне тоже его жаль, — прошептал он, не сдержался, и в груди болезненно сжалось.        Юнги отвернулся и поискал взглядом другую мысль, не такую печальную, ведь вдалеке под теплым светом гирлянд все смеялись, да и музыканты уже вышли на сцену и начали играть. Праздник ЦИА-8, и только им двоим, кажется, он не подошел, словно и оказались они здесь по какой-то ошибке.       — Простите, Енхва, могу я спросить?       — Да, конечно! — она кивнула и повернулась к нему, чуть наклонившись.       — А это вы дали ему имя?        Енхва покраснела и отпрянула, опустив взгляд.       — Он вам сказал?       — Он сказал, как его зовут, но когда я спросил, кто дал ему имя, ответил только, что это была женщина, которая приносила ему еду. Так это все-таки были вы?       Она поджала губы и поежилась, хотя было нехолодно. Ответила не сразу, казалось, стыдилась этого, и Юнги не понимал почему.       — Да, я… когда он был еще ребенком и его только привезли сюда, я работала старшей на кухне, мне поручили приносить ему в камеру еду, — Енхва вздохнула и посмотрела вдаль с тенью улыбки на губах. — Столько инструкций выдали, даже инструктаж отдельный провели, все так меня пугали, что он опасен, что надо с ним очень осторожно, а когда я его увидела, я… — она прижала руку ко рту на мгновение, улыбнулась, но так выгнула брови, будто вот-вот расплачется, а потом выдохнула и посмотрела на Юнги. — Ох, он же был ребенком! Да, немного другим, диковатым, но… таким слабеньким и напуганным, и я не понимала, как его можно было бояться? Да, я… я придумала ему имя, пыталась говорить с ним, и думаю, он все же понимал меня, хоть и не отвечал никогда, только смотрел большими глазами, как котенок. Наверное, он напомнил мне моего сына, поэтому я так к нему… у моего мальчика были такие же голубые глаза…       — Были?..       — Да, — вздохнула Енхва и прикрыла глаза, сжав руки в замок на коленях. Юнги уже догадался, но не остановил ее, и она сказала: — Мы жили тогда у границы, у старой границы, и когда случился Полярис, когда все поняли, что происходит, моего мужа забрали сразу, в первую волну мобилизации, а сын… мой мальчик рвался за ним, и как бы я ни просила его, он все равно… как только исполнилось восемнадцать, ушел добровольцем. Записался в армию в свой день рождения, а уже через неделю его забрали туда и… все. Больше я его не видела.       Юнги почти не дышал, пока она говорила, с замиранием сердца ждал слез и уже готовился утешать, но ее глаза остались сухими, а мелкая дрожь вовсе ушла из рук. Енхва все еще немного улыбалась, грустно, но… каким-то образом это была светлая грусть.       — Мне… очень жаль, — только и смог сказать Юнги, и холод прошелся под кожей, а собственные слова отдались болью в висках.       Трагедия чужой жизни не раздавила его, но все же надавила на плечи и сжала в груди. Он знал и помнил, что такое Серая зона, и мог представить, какой она была, когда все только началось. Хаос, потоки беженцев, страх, звенящий в воздухе ежесекундно, нескончаемый ужас и запах смерти повсюду. Смерть была чудовищна для каждого, кто ее встретил там, и это было по-настоящему страшно.       — Да, жаль… — словно эхо, отозвалась Енхва, кивая и смотря в пустоту. — Но они защищали наш мир, всех людей, кто сейчас жив, кто родился после, поэтому… — она тяжело вздохнула и выпрямилась, будто снова, бог знает, в который раз за жизнь, стойко приняла собственную судьбу. — Думаю, поэтому все так относятся к Чимину, и мне стоило так же, ведь он на них похож, Проклятый отчасти, чудовище, созданное убивать людей и только. Но ведь он не такой на самом деле, правда?        — Да, — тихо отозвался Юнги, — он совсем другой…       «Он человек», — хотел сказать, но не стал. Енхва кивнула, будто признала в нем родственную душу, человека, который тоже видит — Чимин не чудовище, а живое существо, и более того, достойное сострадания.       Между ними повисло молчание, мягкое и немного стеснительное, как бывает между людьми, которые вдруг поняли друг друга слишком хорошо. Музыка вдали зазвучала громче, и Юнги повернул голову, чтобы не смотреть Енхва прямо в глаза. Слишком много было в этом взгляде тепла на грани боли, и оно было слишком похожим на его собственное.       — Простите, — сказал он негромко, поднимаясь. — Я, пожалуй, пойду.       — Да, конечно, — она улыбнулась ему, нежно, как если бы и он тоже был ее сыном. — Праздник только начинается.       — Да, — Юнги вздохнул, сделал пару шагов и вдруг остановился, только сейчас нашел настоящий повод для ухода. Обернулся и, чуть виновато улыбаясь, спросил: — А вы… любите кофе?       Енхва моргнула, не сразу поняв, к чему этот вопрос.       — Кофе? Да, люблю. А что?       — Тогда я принесу вам. Настоящий. Не этот растворимый ужас, который везде продается.       — Ох, Юнги, что вы, не стоит, — смущенно ответила она.       — Ничего, у меня есть еще, я столько не выпью, — Юнги солгал, но улыбнулся ей, и она поверила, все же согласившись.       Он ушел, вроде бы просто к себе в кабинет, думал, сбегает по-быстрому, возьмет кофе и обратно.       Кто-то на сцене объявил о начале ужина, кто-то засмеялся, послышались аплодисменты, но все это отдалялось — голоса, звон посуды, запах еды и свет гирлянд. Чужое счастье, которое на счастье Юнги совсем не было похоже.       Он зашел в корпус Б, вызвал лифт и вдруг на мгновение засомневался. Должен ли он идти туда прямо сейчас? Имеет ли право? Алкоголь подотпустил его, но не до конца — Юнги чувствовал, как мир порой вздрагивает, и уже почти решился повернуть назад, как двери лифта скрипнули и открылись перед ним. Теплый свет кабины позвал его чужим шепотом. Юнги вошел и спустился вниз, а потом ускорил шаг, чтобы побыстрее пройти жуткий и холодный тоннель.       Чтобы убежать от собственных сомнений, чтобы поворачивать назад было уже поздно, и он старался не думать вовсе, внутренне принимая, что спешка — это именно побег от чего-то, а не наоборот, стремление поскорее прийти и увидеть того, кто всегда был там, на L3, и кто на самом деле теперь ждал его. Юнги шел вперед и врал себе, даже не осознавая этого, но в холоде и сырости, в гулком одиночестве тоннеля так было легче, ведь правда прибила бы напрочь его и так расшатанные чувства. Он нервничал сильнее, чем когда только ехал сюда, в ЦИА-8, сильнее, чем когда-либо раньше. Быстрый шаг все только усугублял, сбивая дыхание и превращая обычные минуты в крохотные мгновения, за которыми не успеть, а надо. Надо успеть что-то сделать, иначе все пропало!       Юнги все время шуршал упаковкой, держа руку в кармане брюк, и в какой-то момент — словно щелкнуло — остановился и посмотрел, что это вообще там у него лежало. А это моти со вкусом клубники, самое вкусное и намного лучше, чем лимонное. Юнги вздрогнул от внезапного легкого порыва ветра, пощекотавшего щеку, и медленно, задержав дыхание, повернул голову налево, будто ждал увидеть там огромное чудовище, которое на него дыхнуло.       Но там не было никакого чудовища, конечно. Там была дверь. Старая и облезлая железная, двустворчатая дверь. Глухая, с остатками какой-то надписи краской, она была слегка утоплена в нише, где сгущалась тень от слабых ламп. Неудивительно, что в прошлый раз он ее не заметил, да и к тому же Кан держал его на коротком поводке своими разговорами.       Юнги задумался, расправил плечи, оглянулся в обе стороны, хотя, совершенно очевидно, здесь и не могло никого быть. А еще, он вспомнил, здесь не было камер. Ни одной, а эта дверь казалась даже не запертой.       Она манила, честно говоря, не разобрать было надписи на ней, и рядом тоже никаких читаемых указателей не осталось, но она будто говорила, шептала, звала, как змея, посмотреть, что за ней прячется. Юнги прикусил губу, глянул на моти в своей ладони и все-таки решил проверить, одним глазком хотя бы. Он убрал пирожное в карман, мысленно пообещав, что это будет быстро, не займет много времени, и подошел к двери.       Где-то в глубине души то ли испугался, то ли понадеялся, что она окажется запертой, как ей, впрочем, и положено. Но толкнул не сильно, правая створка скрипнула и провалилась внутрь, выпуская едва ощутимый поток воздуха в лицо. Еще более влажный, затхлый и тяжелый, он, ко всему прочему, сильно пах металлом, старой смазкой и пылью. Света не было в этом ответвлении, и тьма в глубине казалась густой и живой. Юнги прислушался, но услышал только шум в ушах и очень далекий скрежет, донесшийся откуда-то сверху.       Идти ли ему дальше? Куда ведет тоннель? Это тупик? Или тайный заброшенный проход куда-нибудь за пределы Центра? Юнги еще пару минут стоял и думал обо всем этом, да и фонарика у него не было, максимум он мог подсветить себе путь браслетом, но эта тьма уж точно не сравнится с темнотой обычной ночи на поверхности, так что он едва ли разгонит ее. И при этом, вдруг ему больше не выпадет шанса проверить этот проход? А сейчас все на празднике, из охраны, скорее всего, лишь парочка дежурных на КПП у главных ворот.       — Ладно, на обратном, — бросил Юнги себе вслух шепотом, подумав на крохотное мгновение о Чимине.       Он прикрыл створку двери и быстро пошел дальше. «Не дай бог ты исчезнешь!» — пригрозил он ей мысленно, хотя сам заулыбался и не сразу это заметил. А тоннель кончился гораздо быстрее, чем в прошлый раз, и это было прекрасное чувство — сначала выйти на лестничный пролет, а потом и в коридор L3.        Юнги и правда спешил, запыхался, сбил все дыхание и заставил сердце биться быстро и тяжело, ударяясь о ребра, будто оно стало слишком большим для такой маленькой клетки, так что заставил себя остановиться и немного подышать, успокоиться, прислушиваясь к тишине пустого уровня. И вдруг осознание догнало его — он волновался, думая о Чимине, и не мог представить, что будет, если зайдет к нему. Захочет ли вообще Чимин увидеть его сейчас? Может, непривычный визит субботним вечером напугает его? Или на самом деле он теперь ждет его? А еще дежурный, кто за ним присматривает на выходных, как Юнги оправдать свое появление перед ним или ней?       Подумав немного, вернув прежний ритм сердцу, он пошел в кабинет, так ничего и не придумав, но решив, что имеет полное право прийти. «Я же пришел за кофе», — напомнил сам себе, полностью игнорируя тот факт, что спешки никакой с этим кофе не было, мог забрать и в понедельник, Енхва ведь никуда не исчезнет за выходные. Просто внутри было ощущение, что надо, надо прийти сюда сегодня, именно сейчас, и Юнги вошел в кабинет, привычно открыв его своим пропуском.       В первом никого не оказалось, за стеклом Чимин лежал на кровати, отвернувшись. На мгновение тишина сгустилась, будто все звуки из мира пропали вовсе, а потом, не успел Юнги сообразить постучать или покашлять, из смежного кабинета раздалось тихое бормотание:       — Блин, да я бы за милую душу себе забрала.       Женский, слегка недовольный и уставший голос, а потом — вздох, хлопок дверцы лифта для еды и шаркающие шаги. Юнги прочистил горло нарочито громко и сказал, пока фигура не появилась в проходе и не испугалась его:       — Прошу прощения!       Девушка выглянула и удивленно уставилась на него. Он узнал ее, это была ассистентка из команды Соен.       — Добрый вечер, — Юнги улыбнулся, только теперь почувствовав кожей, что делает что-то не то и находится не там, где должен. — Я не помешал вам, надеюсь? Зашел забрать кое-что.       Он пошел к ней, кивнув на шкаф. Девушка ничего не сказала, только сделала пару шагов назад и смущенно отвела взгляд. Юнги быстро взял из шкафа пачку кофе, двинулся к выходу и в нерешительности замялся на пороге.       — А вы что тут, весь день? И праздник пропускаете?       Девушка посмотрела на него, подумала пару секунд и вдруг усмехнулась, качая головой.       — Пропускаю, — сказала она. — Кто-то же должен тут сидеть с ним.       Они вышли к стеклу и оба посмотрели за него на причину, по которой оба оказались здесь.       — Вы сами вызвались или приказ сверху? — Юнги постарался выразить взглядом сочувствие, прекрасно зная ответ.       — Тянули жребий, — она пожала плечами и скривила губы. — Не повезло. Но через час уже закончится смена, может, успею пару баночек перехватить, хотя обещали до полуночи.       — Если хотите, можете уйти сейчас, я побуду здесь, хотя не думаю, что что-то может случиться.       — Ну да, он сегодня вообще почти не двигается, а впрочем, и неудивительно, после вчерашнего… — девушка вздохнула, глянула на Юнги немного смущенно и все же решилась спросить: — А вы сами как? Нормально он в вас вцепился вчера, столько крови было.        — Разве? — Юнги усмехнулся, пожал здоровым плечом, второе-то до сих частично было в отключке от обезбола. — Я в порядке, все не так плохо, как могло показаться. Так что вы идите, успеете поужинать со всеми, там и музыканты играть только недавно начали.       Девушка кивнула, но пошла к двери очень нерешительно. Посмотрела за стекло, снова на Юнги.       — Точно ничего? И если спросят, я так и скажу, что это вы меня отпустили.       — А вы отчет написали?       — Да.       — Тогда точно ничего, идите, — он улыбнулся и кивнул на дверь.       Девушка вздохнула и вдруг повеселела, едва скрывая улыбку. Она ушла, сказав тихое и скромное «спасибо», а Юнги, оставшись один, вздохнул и положил пачку кофе на стол. Вообще, не собирался этого делать — оставаться здесь надолго, слова слетели с языка вперед мыслей, видно, алкоголь все-таки делал свое дело, и ему пришлось признаться перед самим собой, что остаться все же хотелось. Но он не просто хотел быть здесь, Юнги хотел узнать наверняка, что с Чимином все в порядке после вчерашнего, поэтому, поправив волосы и рубашку, он пошел к нему в камеру.        Уже совсем по-свойски открыл первую дверь, вошел в тамбур и поздно подумал, что надо было предупредить по-хорошему, а не врываться вот так субботним вечером. Но было уже поздно, и осталась одна надежда — что этот сюрприз окажется приятным.       Юнги открыл вторую дверь, вошел и остановился у порога. Хотел улыбнуться — не смог. Чимин смотрел на него, застыв, кажется, даже не дышал, вцепившись в подушку под головой.       — Привет, — выдохнул Юнги. — Извини, что я так внезапно, просто… хотел узнать, в порядке ли ты. Как себя чувствуешь?       Сердце в груди снова отяжелело, будто превратилось в камень, и даже стоять стало трудно, не говоря уже о том, чтобы сделать шаг ближе. А в ответ — молчание, холод, хотя казалось, они прошли этот этап, и он остался в прошлом. На секунду Юнги пожалел, что пришел. Почти поверил обманчивому безразличию в тусклом и теплом свете.        Но уже в следующую Чимин внезапно вскочил и подбежал так быстро, что Юнги не успел среагировать — отступить или хотя бы сделать вдох.        Чимин весь задрожал, остановившись почти вплотную, хотел прикоснуться, но лишь нервно трогал воздух совсем рядом.       — Ты… ты… — бормотал он и смотрел на плечо, пока лицо менялось от застывшей пустоты до полного отчаяния.        — Я в порядке, не волнуйся, — Юнги вздохнул, с сожалением наблюдая за его дергаными движениями и бегающим взглядом. В глазах Чимина блестели слезы, застилали пеленой.        — Я… я не хотел, правда, не хотел! Тебе больно?        Юнги не выдержал.       — Не больно.       Он поймал его руку и прижал к своему плечу, чтобы доказать и успокоить, потому что видеть такое волнение — вот что было больно ему.        — Честно не болит, совсем, — повторил Юнги, а Чимин замер на мгновение, тяжело выдохнул и прижался всем телом, почти невесомо коснувшись губами шеи рядом с краем повязки.        — Прости меня, Юнги, пожалуйста, — прошептал он, сжимая рубашку на его груди дрожащими пальцами. — Если бы я мог, я бы все забрал себе, это…       — Не надо, Чимин, с тебя и так достаточно, все в порядке, — Юнги погладил его по спине и осторожно отодвинул от себя. — Как ты сам себя чувствуешь? Они ничего не сделали тебе?        Чимин поднял взгляд, и две крупные слезы скользнули по щекам. Он шмыгнул носом и тихо вздохнул.        — Я не знаю, я… помню тебя, кровь, а потом я уже проснулся здесь. Юнги, ты простишь меня?       Юнги аккуратно отцепил его руки от своей рубашки и наконец смог улыбнуться.       — Я не виню тебя, мне не за что прощать. Ты просто испугался, я понимаю.       — Но я укусил тебя, — прошептал едва слышно и хватанул воздух ртом так, будто собирался закричать или разрыдаться.        — Всего лишь немного прикусил, с кем не бывает. Это ничего, скоро совсем заживет, ты не виноват в этом.        — Разве?       «Как же ты привык к наказанию», — подумал Юнги с болью в груди и вздохнул.        — Да, не виноват, — уверенно сказал он и чуть подтолкнул Чимина к кровати.        Сам старался быть спокойным, как удав, но колени выдавали — уже еле держали. Да и Чимин, как оказалось, едва стоял, потому что только они подошли к кровати, тут же упал на нее и устало прислонился к подушке.       — Если бы мы не заставили тебя лезть в воду, ничего бы не случилось, — сказал Юнги, чуть расслабившись, и оперся рукой о кровать, чтобы не упасть.       — Мы? А ты… тоже хотел, чтобы я…        — Нет, — Юнги перебил его и стыдливо опустил взгляд. — Я не хотел, но мне ведь пришлось уговорить тебя сделать это, значит, я тоже виноват.       — Юнги…        — Прости, мне правда жаль, но я не могу… — он чуть не подавился воздухом и чувствами, когда Чимин одним ровным движением качнулся вперед и упал на него, обнимая. — … решать такое… Чимин, ты же помнишь, что я говорил про объятия?        — Извини!       Он тут же дернулся, чтобы подняться, но Юнги не отпустил его, сам обнял одной рукой и прижал к себе, несмотря на стрельнувшую в плечо боль.        — Просто… побудь так немного, — сказал тихо ему на ухо. — Сегодня праздник.       — Какой праздник?       Чимин неуверенно обвил руками его талию, придвинувшись ближе, и чуть сжал, пристраивая голову на здоровом плече.        — День основания этого места.        — И вы такое называете праздниками? — спросил Чимин небрежно и даже с некоторым недовольством.       Юнги тихо рассмеялся, погладил его и прижался щекой к виску.       — Согласен, плохой праздник, зато все сидят в парке, слушают музыку, и никто не смотрит на тебя через камеры.        Чимин то ли вздохнул, то ли издал беззвучный смешок.        — А за стеклом? — тихо спросил он, а его руки сдвинулись выше по спине Юнги, будто изучали, каково это — прикоснуться здесь.        — Никого, я сказал ей, что она может уйти пораньше.       Чимин замер, может быть, не сразу понял, что именно все это значит, не сразу поверил, что за ним действительно никто не наблюдает прямо сейчас. Только они двое, и вдруг он чуть вздрогнул, прижался носом к шее Юнги, глубоко вдохнул и потянулся выше, подавшись еще ближе. Хотел забраться на колени, и тут Юнги уже остановил его.       — На сегодня достаточно, — сказал он и мягко отодвинул от себя, пока у самого в груди как-то по-странному сжало и кольнуло, и жар вспыхнул во всем теле, отражаясь болью в плече.        Чимин вздохнул и отполз обратно к подушке, смущенно опустив взгляд и сжав край рубашки.       — Никто так раньше не делал, — тихо признался он, — это приятно.       — Они многое потеряли, — Юнги усмехнулся, бросив это в шутку, и вдруг понял, что от шутки в его словах было не так уж и много. — Знаешь, у меня кое-что есть для тебя, хочешь?       Он достал из кармана моти и протянул ему. Неожиданно и для себя тоже, но это было нужно им обоим, чтобы отвлечься от темы, откуда-то взявшейся в воздухе, но которой касаться точно не стоило.        Чимин взял маленький подарок и чуть наклонил голову, рассматривая.        — Что это такое?       — Рисовое пирожное, попробуй, оно вкусное.        — Сладкое? — он посмотрел на Юнги с хитрым прищуром, и тот кивнул, пряча улыбку. — А можно?       — Можно, за ту конфетку нас ведь никто не отругал.        Чимин усмехнулся, так по-человечески, аккуратно вскрыл упаковку и достал моти. Сначала понюхал, а потом откусил маленький кусочек, не добравшись до начинки.       — Ой, такое мягкое! — сказал он на выдохе и промычал, заерзав от удовольствия, откусил еще и заулыбался.       Юнги наблюдал за ним с тихой радостью, но разрывался между тем, как Чимин скромно пробовал новую сладость, и тем, как его нога сама по себе уперлась ему в бедро и начала поглаживать. Никакого подтекста в этом быть не могло, Юнги даже пригляделся повнимательнее, чтобы убедиться: Чимин действительно вовсе не замечал, что делает, весь поглощенный ярким вкусом сладкого пирожного, — и все же какой-то смысл точно был. Но оказалось сложно не то что найти его, спросить себя самого «почему он это делает?». И Юнги не спросил. Потому что ему стало страшно, ведь он подозревал ответ.       — Оно как сладкая съедобная подушка, — пробормотал Чимин, облизнул губы и, глянув на Юнги, протянул моти ему. — Хочешь?       — Спасибо, — с задержкой ответил он, аккуратно взял пирожное и съел, но не потому что хотел его, а потому что Чимин хотел поделиться, и этот жест был просто волшебным.        — Ты такое любишь? — спросил Чимин, смотря с интересом и тенью улыбки на губах.        — Да, моти неплохи, хотя я нечасто сладкое ем.       — Почему? Если бы я мог, каждый день бы только такое ел.        Чимин сказал это так серьезно, Юнги не сдержал сдавленного смешка.       — Нельзя все время есть только сладкое, живот болеть будет, — сказал он помягче, чтобы не звучать как строгий родитель, хотя Чимин все равно расстроился немного.       Он чуть надул губы и поискал взглядом вокруг, а потом будто только что вспомнил, сунул руку под подушку и достал оттуда фиджет.        — Подержи, — попросил тихо и протянул, не смотря в глаза.        Юнги сначала взял и сжал в ладони и только потом подумал. Это, похоже, превращалось в привычку, что выглядело даже мило, хотя профессор назвал бы паттерном поведения или чем похуже.        — Так он тебе все-таки понравился? А сначала брать не хотел.        — Неправда. Я хотел.        Чимин отвел взгляд и весь как будто съежился, подтянув колени к груди.        — Ты же его на пол скинул.        — Я не специально…       Юнги усмехнулся, смотря на игрушку в своей руке, а потом на Чимина. Освещения в комнате становилось все меньше понемногу, но все еще можно было видеть, как посветлела его кожа и каким ярким становился румянец на скулах. И если представить, что серость — это лишь тень, его лицо было человеческим без всяких «но».       — Тепло… это ведь не только про физическое ощущение, да?       — Да… — он ответил не сразу. — Только я не знаю, как это сказать, другие слова совсем не подходят.        У Юнги возникла догадка, какое слово бы подошло, но он тут же сглотнул и затолкал это слово поглубже, испугавшись. Оно значило слишком много всего, он не был готов к этому и совершенно машинально посмотрел на время, придумывая, как уйти, ведь просто так молча сделать это уже не мог.       — Юнги, а…  какое небо? Там, снаружи, — спросил Чимин, тихо и нерешительно, не поднимая глаз. — Я видел фотографии, но не знаю, каково это, когда на него смотришь.       Юнги застыл. Собрался было отдать фиджет и возвращаться на праздник, но эти слова будто пронзили его насквозь и пригвоздили к месту. В груди появилась новая боль, и, кажется, она зацепилась так крепко, что собиралась остаться навсегда. Он сглотнул и побродил взглядом по комнате, подбирая слова, которых, вероятно, в ней никогда раньше не было.       — Оно очень большое, — ответил наконец, и внутри что-то дрогнуло. — Иногда дух захватывает. Словно бесконечное пространство прямо над головой, и когда смотришь на него, чувствуешь себя очень маленьким. А когда горит закат или рассвет, оно выглядит как картина красками на холсте, только живая.       — Звучит немного пугающе, — Чимин усмехнулся, а Юнги посмотрел ему в глаза.       — Может быть, немного…       — А тебе нравится смотреть на небо?       Юнги с трудом вздохнул, не в силах отвести взгляд. «Так странно, — подумал шепотом, — это синева ясного неба в глазах, которые его никогда не видели».       — Да, очень.       Чимин улыбнулся, грустно, но смиренно, наверное, никогда и не мог подумать, что ему позволено хоть раз в жизни нечто подобное. Такое простое — увидеть небо. Юнги подумал, что если Чимин сейчас спросит у него еще и про звезды, с ним случится что-то ужасное, поэтому протянул ему фиджет и спросил:       — Так достаточно тепло?       — Да, спасибо, — тихо ответил Чимин и прижал игрушку к груди.       — Уже поздно, мне пора идти. Доброй ночи.       И почему-то говорить это ему было неприятно, но он встал и на негнущихся ногах пошел к выходу.       — Юнги, — позвал Чимин, когда дверь уже открылась, и сказал просто и честно: — Ты самый теплый человек.       Удар сердца куда-то затерялся. Юнги не нашел слов, только кивнул, слабо улыбнувшись, и ушел.       Совсем не запомнил, как забрал кофе, деактивировал стекло, потому что так всегда делали дежурные, как шел по тоннелю. Не слышал своих шагов, не видел дороги, потому что перед глазами все мылилось и плыло, сколько бы он ни пытался проморгаться. Дышал тяжело, и на этот раз не от быстрого шага, а словно кто-то выкачивал весь кислород даже не из тоннеля — прямо из его легких, что нервно сжимались, как и мышцы во всем теле. Боль возвращалась, алкогольное опьянение уходило, и ему становилось так плохо, что ни о каком празднике думать не хотелось. Только бы лечь в постель и уснуть до позднего утра.       Но когда блуждающий взгляд слабо зацепился за ту самую дверь, Юнги все-таки остановился. Не исчезла, чертовка, и все еще манила, цепляясь за его размытые мысли о том, что у Чимина все могло быть по-другому. Что мог быть другой путь.       Юнги посмотрел вперед, оглянулся назад и шагнул к двери, включая слабенький фонарик на браслете. Этот узкий тоннель пах, выглядел, насколько можно было увидеть, и звучал как место, в которое никому не стоит соваться, но Юнги все равно пошел по нему, с трудом ускорив шаг. Просто чтобы проверить и больше о нем не думать, вот и все.       Сошедшая кусками краска на стенах, холодные пустые трубы и старые провода тянулись по ним мертвыми червями, под ногами хрустела бетонная крошка, пыль оседала на лице невидимой пленкой. Это было худшее место для прогулки перед сном, и все равно Юнги упрямо шел, даже не думая повернуть назад, пока не упрется в тупик или запертую дверь.       Но в конце этой дороги ожившей тьмы его встретил пустой дверной проем и узкая, затертая временем лестница. Юнги глубоко вдохнул и закашлялся пылью. Повернуть бы назад, но каждая ступень как будто обещала скорый выход на поверхность и чистый лесной воздух, а обратно — это снова грязный, старый тоннель, в котором черт ногу сломит, а потом еще один, да, посветлее, но не намного приятнее, поэтому Юнги собрался с силами и шагнул на лестницу, держась за холодную стену, чтобы не свернуть себе шею. Это было бы так нелепо, и кто бы его тут нашел? Но он представил зачем-то и глухо рассмеялся, с трудом подавив еще один приступ кашля.        К счастью, один пролет — и все закончилось еще одной незапертой дверью. Юнги толкнул ее, прошел через небольшой коридор, и пространство начало проясняться само по себе. Он вышел в просторный холл, заваленный старой мебелью, полусгнившими коробками и пожухлыми иголками. Словно здесь однажды стояла рождественская ель, о которой все забыли, да так она и рассыпалась по полу. Через большие, лениво и криво заколоченные фанерой окна лился ночной свет, и, только увидев его, Юнги понял, насколько темно было в тоннеле.       Он наспех осмотрелся, не увидел ничего интересного, кроме хлама, и, уставший дышать полувековой пылью, двинулся к выходу — большим двустворчатым дверям. Подумал, что это какая-то ужасающая халатность, если и они тоже окажутся открытыми, но толкнул одну створку, дернул на себя и ни так, ни этак она не поддалась.       — Да твою мать, — тихо выругался Юнги и вздохнул.       Перспектива все-таки проходить под землей тот же путь обратно его никаким образом не прельщала, тем более когда в окно без стекла задувал свежий воздух. Юнги завис на несколько мгновений, а потом, как собака, пошел на запах леса к этому окну. Прибитую наспех фанеру не пришлось даже отдирать, хватило дотронуться, как она сама сразу отвалилась и упала в кусты. Юнги примерился, чтобы не порезаться ни обо что и не порвать одежду, и осторожно выбрался наружу. Запнулся о фанеру и чуть не упал лицом в землю, но удержался и с облегчением выдохнул, посчитав это за победу, но пообещав себе больше не вестись ни на какие тайные двери.       Он отряхнулся, поправил волосы и пошел вперед по едва заметной тропинке, гадая, где выйдет на свет фонарей и как далеко вообще оказался от парка. Через несколько метров тропинка разошлась перекрестком, и Юнги остановился. Один путь вел на свет и шум, а другой уводил вглубь леса. Петлял чуть вниз по небольшому склону среди голых снизу стволов сосен. И, кажется, в конце там что-то было.       Юнги прищурился и пригляделся. Забор? Он сделал несколько шагов, не собираясь ни в коем случае идти до конца, потому что приключений с него было достаточно, только взошел на холмик, чтобы увидеть. Да, забор, ограждающий всю территорию Центра. А еще калитка в нем, запертая на магнитный замок, мигавший маленькой красной точкой.       Жуткий холодок прошелся по хребту, и Юнги поежился, быстро разворачиваясь, чтобы идти обратно на праздник, где уже давным-давно должен был старательно отказываться от танцев. Эта дорога и эта калитка посреди леса ему были ни к чему, он предполагал, что и узнать о ней не должен был. Но запомнил. Воспоминание тяжело осело на дне его сознания, и через несколько минут его завалили голоса, музыка и громкий смех.       Еще на пути к парку ему навстречу вышла Енхва, и он вспомнил, что его рука сжимала упаковку все это время. Женщина шла, низко опустив голову, обнимала себя за плечи, будто замерзла, и не заметила его. Юнги остановился прямо у нее на пути и дождался, когда ее взгляд упрется в его ноги.        — Ох, Юнги? — она вздрогнула, увидев его и остановилась. — Я думала, вы ушли отдыхать.       — Нет, пока еще рано сдаваться, — Юнги улыбнулся и протянул ей пачку кофе. — Держите, надеюсь, вам придется по вкусу.        Енхва взяла, присмотрелась к названию и вздохнула.       — Юнги, что вы! Это ведь очень дорогой кофе!       — Не дороже того, что вы сделали.       У него не осталось сил играть роль с тем, кто в нее изначально, вероятно, не верил вовсе, и он аккуратно обошел Енхва, взяв прямой курс на стол с выпивкой.        — А что я сделала? — донеслось ему вслед.        — Вы дали ему имя, — бросил Юнги и ускорил шаг, даже не попрощавшись.        Ему стоило многого остановить собственные мысли, чтобы не думать о том, каким значением обладали сказанные только что слова. Они застряли комом в горле, и пришлось выпить полбанки эля залпом, чтобы их проглотить.        — Эй, да ты все-таки решил стать героем, а? — раздалось почти оглушающе над самым ухом. — Героем выпивки?       Имбом обнял, притянув за шею, и почти повис на нем, неспособный стоять прямо без опоры. Юнги застонал и оттолкнул его, чуть не разлив остатки коктейля на стол.        — Не делай так, я все еще раненый герой, забыл?       Друг сначала рассмеялся, сильно хлопнув его по спине, и только потом извинился.       — Кстати, ты где пропадал? Ами уже успела три раза расстроиться, что ты всех бросил. Почти заплакала, между прочим!       — Ты не умеешь врать, даже не пытайся.       Юнги устало плюхнулся на стул и махнул оставшуюся половину эля, пока друг устраивался поближе, придвинув стул так неловко, что чуть не упал вместе с ним.       — Поешь хоть немного, а то тебя так развезет, еще платье какой-нибудь красотке заблюешь и весь прогресс испортишь.       Имбом говорил растянуто, невнятно и перепутал буквы в нескольких словах, так что Юнги даже удивился, как смог понять его.       — Отличная идея, подай еще баночку покрепче, — сказал он и рассмеялся, потому что парень потянулся за выпивкой до того, как до него дошел смысл сказанного.       — Эй, я ж не шучу! — простонал он обиженно, но все равно подал банку «заката». — На, возьми, я тебе припрятал, — и начал подавать плошки, доставая их из-под пустых упаковок от закусок, — гренки, сырные шарики, ты прикинь! А соус вообще супер! О, и еще луковые колечки!       Юнги растерянно наблюдал за всем этим, думая, что и правда «припрятал», а потом снова рассмеялся, когда Имбом вздохнул, довольно улыбаясь.        — Вот это ужин, — пробормотал Юнги, — такой сбалансированный.       — Могу тебе маринованный корнишон предложить, надо? — сказал Имбом абсолютно серьезно.       Юнги почти поверил, но они оба засмеялись, а потом чокнулись банками и выпили. И еще, и еще.       Живая музыка играла громко, разливалась по округе, смешивалась с голосами. Постепенно некоторые из них начали приближаться и говорить что-то именно Юнги, но он их почти не слышал, кивал, улыбался, старался смеяться, когда смеялись другие. Еще банка, тепло в теле — и мир посыпался, расплылся, потерял границы, и все смешалось в одно. Гул праздной, легкой жизни, от которой чьи-то руки мягко и ласково забирали его туда, где под землей шуршали по полу босые ступни, где слышалось тихое дыхание и трепетное, кажется, чем-то немного напуганное «тепло».       Но Юнги оставался на поверхности, куда бы ни убегали его мысли, и в конце концов алкоголь сделал за него то, что он никак не мог сам — заставил перестать думать. И сегодня ночью это было поистине прекрасно, потому что Юнги устал. Жутко устал, и чтобы сбежать от всего, чему в голове уже просто не хватало места, он даже согласился потанцевать, но только с Ами, потому что, вернувшись, она так мило ему улыбалась.       Казалось, что с наступлением ночной темноты и сильного алкогольного опьянения все уйдет на дальний план, что все потеряется среди звуков и световых пятен и перестанет иметь значение, но этот взгляд, разбирающий на кусочки, Юнги все равно почувствовал на своей коже.       Соен смотрела на него, и в конце концов он оказался рядом с ней. Сел за стол и не понял, как сделал это. Она была напротив рядом с профессором, румяным и на редкость веселым, а по правую руку оказался Ли Кенхо.       Здесь разговоры текли медленно, спокойно, обволакивали, и Юнги еще больше захотелось выпить, когда все обратили на него внимание. Профессор Кан говорил особенно много, сыпал комплиментами, едва ли не дифирамбы пел, все время возвращаясь к вчерашнему эксперименту и первым результатам. Говорил что-то об особенных изменениях, как они его обрадовали и вселили новую надежду. Юнги почти ничего не понимал и просто кивал и улыбался.       — …очень надеюсь, что смогу увидеть их завтра. Доктор Хан, вы же постараетесь ради меня? Ради всех нас!       — Вы очень нетерпеливы, профессор, вы знаете?        Кан рассмеялся, откинувшись на спинку стула, и пара капель виски выплеснулась из его бокала на стол.       — Ваша правда, Соен, но что я могу с собой поделать? Вы же понимаете, насколько это значимо?       — Понимаю, — вздохнула она и чуть скривилась недовольно, скрыв лицо за бокалом вина, но профессор все равно продолжил говорить.        — О, это будет такой большой шаг для всего проекта! И вы только представьте, как расцветет весь наш Центр, когда мы добьемся успеха! Новейшее оборудование, доктор Хан, а? Приоритет в исследованиях, разве это не прекрасно?       — Просто замечательно…        — Для начала было бы неплохо заняться котлом, — вставил свое Кенхо, усмехнувшись, — а то у меня парни уже в очередь на дежурства на улице выстраиваются, потому что внизу слишком жарко.       Сквозь смех, профессор начал уверять, что уже на будущей неделе этот вопрос решится, а Юнги завис взглядом на блюде с суши, вспоминая холодные батареи в своем кабинете и не слушая разговор, в котором вдруг прозвучало его имя.       — …конечно, что это мы, — сбивчиво говорил профессор, — Кенхо, подайте чистый бокал, пожалуйста.       Юнги моргнул, и вот уже этот бокал, о котором они говорили, оказался в его руке, на три пальца полный виски.       — Или предпочитаете сегодня с газировкой? — спросил Кан, хитро улыбаясь.       — Так отлично, — пробормотал Юнги и махнул виски разом, тяжело выдохнув. — Спасибо.       А потом ему придвинули суши, какие-то брускетты, подлили в бокал, и он понял, что оказался в ловушке, оглушенный музыкой и крепким алкоголем. Должен был остановиться еще до того, как оказался за этим столом, но не смог, и теперь мир начинал не просто расплываться — он превращался в адскую карусель, где самого Юнги крутило в бешеном потоке, как беспомощного котенка.       — Вас долго не было, — сказал Кенхо, наклонившись к нему, чтобы не повышать голос. — Где вы были?       Простой вопрос, казалось бы, но Юнги бросило в жар. Он оглянулся и понял, что они остались за столом вдвоем, а Ли смотрел на него так, что убежать было уже невозможно. Хотя взгляд не давил, не угрожал, он был внимательным и теплым. Словно между ними было что-то особенное, хотя по факту только алкогольное опьянение.       — Я ходил к нему, — ответил Юнги, завороженный необъяснимой силой этого удивительного спокойного человека.       — Зачем? У вас ведь выходной сегодня.       — Хотел убедиться, что он в порядке.       Юнги чувствовал себя ягненком рядом с волком, разве что не трясся, как осиновый лист на ветру, только потел, и ему показалось, что вот-вот сгорит, пока пауза между ними затянулась, а Кенхо так и продолжал внимательно смотреть на него.       — Доброта — это благодетель, — сказал он наконец, легко похлопал Юнги по спине и поднялся, наклонившись, чтобы добавить на ухо: — Но она порой дорого стоит.       Была это угроза или заботливое предупреждение, Юнги не понял, но как только Кенхо ушел, спешно потянулся за бутылкой, налил полбокала и выпил, чуть не захлебнувшись. Горло обожгло, желудок объяло огнем, зато мысли быстро заглушились снова, и, когда чья-то рука взяла его руку и потянула, Юнги встал и пошел танцевать с ней, кем бы она ни была.        И больше ничего не помнил. Какие-то звуки, какие-то образы, но все будто его не касалось больше. Крепкий узел затягивался в нем так долго, что когда вдруг распустился и пропал на одну ночь, даже показалось, будто без него в груди стало пусто.       Это не было хорошо или плохо, это было ничто, и как ни странно, именно так ему и хотелось. Только в последние минуты, когда уже лежал без рук и ног в постели и смотрел в уплывающий потолок, Юнги ужаснулся происходящему. Не сегодня, вообще. Но и это быстро ушло. Голова опустела, душа — тоже, и он уснул, чуть улыбаясь, потому что в темноте прозвучало такое странное, удивительное признание.        Ты самый теплый человек.        И что бы это значило? Юнги знал лишь одно: никто другой бы не смог сказать нечто подобное. Это было красиво. Жаль только, что на утро от красоты ничего не осталось, потому что вместе с пасмурным небом оно встретило его ужаснейшим похмельем.       Юнги чувствовал себя так, будто его трижды переехал поезд, плохо помнил, чем закончилась ночь, и в итоге, кое-как поднимаясь с кровати и шаркая в туалет, просто надеялся, что не натворил ничего, о чем скоро пожалеет.       После холодного душа стало полегче, но не намного, и он даже не успел вздохнуть, как вид раны на плече заново омрачил едва начавшийся день. Она заживала, выглядела неплохо, да только напоминала о страхе, который так никуда и не ушел — он засел в глубине души да и только, поднимался от подобного, как тина со дна озера.        А потом Юнги сидел за столом, пил кофе маленькими осторожными глотками и чувствовал, как узел снова затягивается. Небо снаружи заволокло тучами, от праздника не осталось и следа, и тени в квартире сгущались.        На столе лежал свернутый вчетверо листок бумаги. Не давал покоя, потому что не должен был быть здесь. Юнги не помнил наверняка, когда именно тот появился, и не хотел даже прикасаться, будто заранее знал, что там написано что-то весьма хреновое.        И все же он его взял, развернул и прочитал.       ———————————       [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]        КОНФИДЕНЦИАЛЬНО        .       Уважаемый профессор Кан,       Подтверждаю получение последних данных по проекту «Адаптация». Наши специалисты уже провели анализ и сделали прогноз, результаты нас более чем устраивают.       Ваше предложение по изменению условий принято.       Будем ждать от вас дальнейших результатов, и в свою очередь мы гарантируем выполнение всех оговоренных условий в установленные сроки. Прошу по-прежнему соблюдать меры безопасности для сохранения объектов исследования и тайны нашего соглашения. Текущий закрытый канал будет доступен в течение месяца с даты отправления этого сообщения, в последний день вам будут переданы новые логи для связи.       Данное сотрудничество крайне важно для нас! Как и для всего мира. Благодарю.       .       С уважением,       Директор департамента стратегических исследований Фонда «Кельн-Генетик»       А. Рихтер       05.07.2068       ———————————       Это была распечатка с автоматической пометкой на всю страницу «Неконтролируемая копия». Юнги успел прочитать только один раз, едва понял смысл, как в дверь позвонили. Он знал, что это пришла Соен, знал, что письмо намеренно оставила именно она, но все равно сначала сунул его в шкаф под стопку кофт и только потом открыл дверь.        — Доброе утро, герой, — сказала она с иронией и усмехнулась, проходя внутрь без приглашения.        — Доброе, — глухо отозвался Юнги, освобождая дорогу.       — Я тебе еще микстурку от похмелья принесла, не благодари, только в следующий раз, будь добр, найди в себе силы остановиться вовремя.        Соен чувствовала себя гораздо лучше, посмеивалась над ним, пока обрабатывала рану и наклеивала пластыри, а Юнги не возражал, ему сейчас было совершенно на все наплевать. Единственное, что он заметил, так это то, что с такой облегченной повязкой двигать рукой было намного удобнее. Он выпил противную микстуру и все равно сказал Соен спасибо за все, достаточно тепло, чтобы она не обиделась на то, как сразу после этого он ее спровадил, отказавшись от всех предложений провести вместе время.       «Хочу отдохнуть», — сказал Юнги, и, к счастью, Соен поняла его и поверила, хотя на самом деле он ничего не хотел. Совсем. Ни есть, ни пить, ни двигаться. И как только остался снова один, лег на кровать и закрыл глаза, мечтая лишь о том, чтобы воскресенье просто прошло само по себе и это гадкое чувство на душе сгинуло в небытие.        От всего было противно, и Юнги не понимал почему, ведь достаточно быстро от похмелья не осталось даже сухости во рту благодаря лекарству. Очевидно, что дело было не в нем, а кое в чем другом, но у него не нашлось сил разбираться. Поэтому весь день так и прошел: тихо, пассивно, тухло. Юнги почти ничего не делал, попытался почитать, послушать музыку, совершенно без удовольствия сходил на обед и ужин, вымучивая из себя вялую улыбку, когда друзья ему что-то говорили, но и едва ли слышал их.        Перед глазами стояли чужие слова, смысла которых он не понимал, потому что не знал контекста, а от них веяло чем-то подозрительным и нечистым. И они касались Чимина. Слишком очевидно. И на кой черт Соен ему это подкинула? Чего она добивается?       Неудобные вопросы постепенно выплывали из тумана, в котором Юнги провел весь день, застревали у него в голове и уже заставили молить небеса о том, чтобы перестали. К вечеру желание сбылось. Таким себе образом, как принято.        На почту пришел анонс нового эксперимента в зале №2. В зале болевой стимуляции.