Проект: АДАПТАЦИЯ

      ———————————       [СИСТЕМНЫЙ ОТЧЕТ / ДОСТУП L4+]       № CH-001/ЭГМ-05-A-III       Дата: 08.07.2068       .       > Зафиксированы нестандартные гормональные сдвиги у объекта CH-001, соответствующие паттерну [СКРЫТО].       > Динамика эндокринных показателей свидетельствует о формировании устойчивой корреляции с субъектом AM-032.       > Выявленные отклонения не связаны со стрессовым откликом — основным триггером предположительно послужил физический контакт и голос субъекта.       .       > Зафиксировано начало эндогенной перестройки.       > Прогнозируемая вероятность стабилизации связи: >70%.       Примечание:       При сохранении текущей динамики возможна активация [СКРЫТО].       Рекомендовано продолжение наблюдения без вмешательства.       [Приложение: EGM_05-A-III_ATTACHED]       ———————————       Юнги сделал глубокий вдох, медленно выдохнул с закрытыми глазами. Трижды, и если бы кто-то увидел его сейчас, подумал бы, что с ним что-то не так. Он стоял перед первой дверью в камеру и делал вид, будто не для того, чтобы решиться войти. Нет, просто собирался с мыслями, ведь нужно будет сказать кое-что важное и очень неприятное Чимину, и это обещало стать трудным, особенно реакция. И опять Юнги не в силах что-то изменить, может только сказать нечто вроде «это закончится быстро, не бойся» — ужасно жалкое утешение и никакого оправдания ему самому, вынужденному напрямую участвовать в подобном. Хотя на самом деле Юнги стоял перед дверью, потому что волновался о другом.        Это было так странно, он вдруг только сейчас поймал себя на ужасно сильном желании туда войти. Даже не так. Вернуться. И это было ненормально, в этом не оставалось ни капли от понятия «научная дистанция», которую вообще-то Юнги должен был соблюдать каждый божий день. «Работа, — повторил себе мысленно, — это моя работа». А потом наконец вошел внутрь, и все пошло к черту.        — Привет, — неуверенно сказал Юнги, остановившись у порога и увидев на полу скомканные листы бумаги.        Чимин раздраженно бросил еще один и только после этого, видимо, услышал, что не один, и вскочил.        — Привет, — выпалил он на выдохе и начал краснеть.        — Ты чего тут?..       — Ничего!       И тут же Чимин принялся собирать с пола комки бумаги. Так спешно, и Юнги не знал, что и думать. Он наклонился и поднял одну из бумажек, чтобы помочь, но Чимин кинулся к нему и грубо отобрал.       — Нет! Не смотри!       — Почему?       — Потому что плохо! Все плохо!       Чимин продолжил что-то бубнить себе под нос, быстро ушел в ванную с охапкой бумаги, а вернулся уже без нее. Сел за стол и обиженно сгорбился, скрестив руки на груди. Юнги все это время так и стоял у двери, пытаясь понять, что это вообще было.        — Ты пришел стоять? — грубо спросил Чимин, не обернувшись.       Удивляясь такому необычному поведению, Юнги молча и покорно подошел и сел рядом за стол. Он впервые видел его таким откровенно недовольным, и каким-то образом это еще и умиляло, не вызывая ни единой мысли о том, что плохое настроение перерастет в агрессию и нападение.        — Почему ты не пришел на завтрак? — все тем же тоном спросил Чимин.        — Тебя это расстроило? — ответил Юнги вопросом как можно мягче и чуть наклонился, всматриваясь в его глаза.        Чимин поймал взгляд на секунду и смутился, сразу остывая.        — Нет, просто… думал, что придешь.       — Прости, завтра приду, — Юнги улыбнулся ему, смущая еще больше, — но зато сегодня пообедаем и поужинаем вместе, окей? И я принес новую музыку, хочешь послушать?       Чимин поерзал, коротко глянул пару раз на него, будто боялся посмотреть открыто, и кивнул, промолчав.       — Будешь здесь сидеть?       Снова кивок и молчание. Юнги вздохнул и встал.        — А я в кресле посижу, если ты не против.       Чимин ничего не сказал, но вроде бы немного расслабился и выдохнул, а когда Юнги включил музыку, между ними как будто все вернулось на прежние места.        Сначала был блюз, потом рок-н-рольные баллады The Beatles. Чимин начал больше реагировать и говорить, а потом, когда первые эмоции от музыки со словами прошли, снова взял карандаш и бумагу. Рисовал, но постоянно отвлекался, поднимая голову и смотря в пустоту, — вслушивался в звуки голосов и новых инструментов. От прежнего расстройства остался только вопрос в голове Юнги: «Так и все же, что это было? И почему?» Ответа не было.        И все же в тишине между песнями он ловил себя на мысли, что быть рядом — уже достаточно. Не успел заметить, как привык ко всему этому, и это было приятно, несмотря на все запреты в голове, все те инструкции и правила, от которых он не должен был отходить и на шаг, ведь именно этому его учили всю жизнь. Казалось, это словно был дом, построенный на неправильном фундаменте. Теперь он рушился, и Юнги не находил в себе желания предотвратить это. Когда-то безупречного «так надо» становилось недостаточно, и к тому же они оба друг другу нравились.        Юнги поддавался. Он не смотрел на Чимина прямо, очень медленно блуждал взглядом где-то вокруг него, пока просто слушал музыку и наслаждался этим временем, но замечал, как Чимин поглядывает на него не так, как раньше. Внимательно и придирчиво, он ничего не хотел сказать или попросить, скорее, смотрел на предмет, и спустя несколько песен Юнги наконец догадался, в чем дело. Чимин пытался нарисовать его. Но, судя по сведенным бровям, по искусанным губам и еще нескольким скомканным листам, улетевшим на пол, можно было понять, что портрет все еще не получается, и его это расстраивает. Поэтому Юнги не стал ничего говорить об этом, наоборот, постарался сделать вид, будто ничего не заметил, хотя совершенно намеренно теперь почти не двигался и сидел ровно.       Думал, что сможет выдержать столько, сколько нужно, но уже близилось время обеда, музыка продолжала играть, а Чимин — пыхтеть и уже скрипеть карандашом, надавливая им слишком сильно. Все-таки это нужно было осторожно прекратить, поэтому Юнги сказал негромко и тепло:       — Дай себе время, если не получается. Иногда нужно оставить дело в стороне, чтобы потом вернуться к нему с новыми силами, а если продолжишь в таком настроении, точно ничего хорошего не выйдет.       Чимин замер, слушая его, а потом молча и пугающе медленно смял последний лист с неудачной попыткой, но не кинул на пол, как предыдущие. Он прижал его к груди и лег головой на стол, посмотрев на Юнги со слезами на глазах.       — Ну ты чего?        Юнги вскочил и подошел, сначала подумал, показалось, но нет, Чимин на самом деле собирался плакать из-за такой мелочи.       — Тебя так расстраивает, что рисунок не получается? — Юнги сел за стол, придвинул стул ближе и погладил его по спине, от чего по ней сразу прошлась мелкая дрожь. — Эй, это ведь не навсегда, потом обязательно получится. Ты очень хорошо рисуешь, не расстраивайся.       Юнги не понимал, утешало это Чимина или нет. Ни ответа, ни реакции сначала, а потом, когда он уже убирал руку, Чимин вдруг всхлипнул, вытянул руки на стол и закрыл ими голову, отвернувшись, и заодно поймав ладонь Юнги и прижав к своей макушке. «И что это значит?» — подумал тот, но спросить сразу не решился, как и высвободить руку.       — Скажи мне что-нибудь? Я за тебя волнуюсь.       Это была чистая правда, и она вырвалась неприкрытой сама собой. Юнги не пожалел об этом, потому что Чимин вздохнул и наконец ответил:       — Я что-то чувствую, но не знаю что.       — Это что-то новое для тебя?       Чимин промычал и пристроил ладонь Юнги на своей голове поудобнее, а тот не смел пошевелиться, позволяя использовать себя как угодно, лишь бы никаких истерик не случилось и было снова «тепло».       — Это новое чувство причиняет тебе боль? — он спросил это тихо и осторожно, боясь спугнуть.       — Нет, — ответил Чимин не сразу, — оно пугает меня.       — Иногда новое кажется страшным, но если от этого не плохо, значит все в порядке, нужно просто привыкнуть.       — Мне страшно, потому что я… я не могу это контролировать. Как будто оно во мне живое.       — С чувствами такое бывает, — Юнги невесело усмехнулся. — Ты можешь позволить их себе, если это что-то хорошее.       — А как мне узнать, что оно хорошее?       И вот на это у Юнги ответа уже не нашлось, он промолчал и только вздохнул. Задумался, как на самом деле люди определяют, что хорошо и что плохо, и машинально стал поглаживать Чимина по голове, зарываясь пальцами в мягкие волосы. «Наверное, мы просто чувствуем, что это хорошо, и все, — думал Юнги. — Они такие мягкие…»       — Не надо, — простонал Чимин и выпрямился, выскользнув из-под руки.       — Не нравится?       Юнги поймал его взгляд, все еще думая о мягкости его волос, и не разобрал, что это за эмоция была на лице. Чимин долго смотрел на него, кусая нижнюю губу и тяжело дыша. Так и не ответил, отвернулся и весь как-то сжался, будто ждал чего-то плохого. Юнги отстранился, вздохнув, и проверил время. Можно было уже идти, вот-вот должны доставить обед, но он догадался, что поглаживание по голове Чимину понравилось, и не смог уйти сразу.       — Слушай, — спросил Юнги, — а ты вообще как относишься к тому, что я прихожу к тебе так часто? Я тебе не мешаю?       Чимин поерзал, побродил взглядом вокруг и ответил тихо:       — Нравится.       Юнги показалось, что это вовсе был ответ на предыдущий вопрос, но потом Чимин добавил несмело:       — С тобой лучше, чем с другими.        — Потому что я самый теплый человек? — вспомнил Юнги и усмехнулся, смотря на свои руки. Они почему-то слегка подрагивали.       Чимин вздохнул, будто хотел ответить, но так ничего и не сказал. Как будто между ними все еще была какая-то невидимая стена, и он не решался говорить все, что думает. А может быть, дело было в чужом взгляде, всегда смотревшем на них, и ушах, что крали каждое слово.       — Мне еще нужно принести тебе новую книгу для чтения. О чем бы ты хотел прочитать?       Юнги поднял взгляд и увидел смущенную робкую улыбку.       — О приключениях, — тихо сказал Чимин.       — Тогда найду что-нибудь интересное о приключениях, — Юнги улыбнулся ему с теплом, открыто и честно, понимая, что Чимину, вероятно, еще никогда не предлагали делать такой простой выбор самому, и это было ценно и волнительно. Пожалуй, для них обоих. — А пока схожу в кабинет, уже время обеда, скоро принесу, окей?       — Окей, — шепотом отозвался Чимин и нервно выдохнул.       Юнги ушел, и сделать это ему было легко лишь потому, что он знал, что совсем скоро вернется.       А снаружи снова оказалось холодно и пусто. Неуютно. Яркий свет в коридорах прогонял все тени, далекий шум в шахтах лифтов, призраки чужих шагов и разговоров. На L3 царило вынужденное одиночество, тишина, созданная кем-то намеренно, и, вдруг заметив это, Юнги даже остановился на полпути в кабинет. «Неужели здесь всегда так было?» — подумал он и обернулся, вспоминая, когда в последний раз видел здесь хоть кого-то, не считая дней экспериментов. Ему стало странно осознавать, что целый уровень молчал и словно существовал только для двоих, при том, что одному из них нельзя просто так выйти из камеры содержания, а второму вроде бы можно, но… уже как будто и не особо хочется.        Это осознание выбралось из глубины мыслей внезапно, едва не сбило с ног, и Юнги быстро зашел в кабинет и пошел забирать обед, чтобы что-то делать, потому что если бы продолжил стоять, боялся, в нем что-то сломается до конца, а ведь оно и без того было в трещинах и сколах. Его уверенность в том, что он делает. Его убеждения, все, во что он верил раньше, все эти границы вокруг работы, стиравшиеся понемногу каждый раз, когда он приходил к гибриду. Юнги на самом деле никогда не был героем, и сейчас ему стало страшно. Признать, что никаких границ на самом деле не осталось, лишь их тени, воспоминания, иллюзия, будто он еще может контролировать то, что происходит с ним самим.       «Это всего лишь работа» больше не работало, но он притворялся, что это не так. Хотя бы потому что проект был в самом разгаре, где-то впереди маячили результаты, которые поднимут его на новый уровень вместе с профессором и самим Юнги на ту вершину, о которой они грезили.        Юнги попытался думать так, снова, а потом вернулся к Чимину с обедом, увидел его искреннюю улыбку и понял две вещи, ставшие очередными фатальными трещинами. Первое — еда уже не имела никакого отношения к этой улыбке, не она ее вызывала. И второе — проект «Адаптация» — это не Чимин. Потому что Чимин — живое существо, и он человек, несмотря на все попытки системы лишить его этого права.       — Тебя сегодня балуют, — заметил Юнги, не переставая улыбаться тому, каким довольным теперь он стал.       — Вроде бы вчера было что-то похожее, но сегодня вкуснее.       Чимин отложил вилку, закончив с основной едой, и с едва заметным огоньком в глазах взял пиалу с ягодами — черникой и черешней. Такое даже Юнги редко ел, поэтому и заметил их сразу, подумав о том, что Кан действительно ничего не жалеет ради хороших результатов. Хороших цифр, хотя для Чимина и Юнги эти ягоды значили намного больше.       — Только с черешней осторожнее, в ней косточки.       — Это которая?       — Красная, с веточками, — Юнги чуть наклонился к нему, показывая на сочные, крупные ягоды, а Чимин вдруг протянул ему пиалу. — Нет, это для тебя, ешь.       — Тебе такие не нравятся?       — Нравятся…       — Тогда я поделюсь, возьми?       Помимо всего прочего, Чимин, выросший в ужасных для человека условиях, был еще и очень добрым, и у Юнги дрогнуло сердце от такого жеста.        — Спасибо, — он улыбнулся и взял две сцепленные веточками черешенки, удивляясь и умиляясь, но изо всех сил стараясь спрятать эти чувства поглубже.        Ягоды оказались очень сладкими и вкусными, и такими сочными, что от первого неловкого укуса у Чимина по подбородку потекла маленькая ярко-розовая капелька. У Юнги в голове мелькнула мысль помочь и вытереть ее, но, к счастью, он не успел и пошевелиться — Чимин сам стер ее тыльной стороной ладони, а потом облизнул ее, не собираясь потерять ни капли нового вкуса. Следующую ягоду он съел уже по-другому, догадавшись, как не терять сок. Юнги наблюдал, держа во рту да так и не раскусывая свою черешенку, и с трудом мог дышать, потому что зрелище странным образом загипнотизировало его. У Чимина очень ловко получалось подхватывать языком ягоды и есть их так, чтобы косточка оставалась на веточке. Не хотелось признаваться, что ассоциации возникали двусмысленные, но так и было.       — Юнги? Все нормально? — спросил Чимин с таким невинным лицом, что Юнги устыдился своих мыслей, пусть и не подпустил их слишком близко.       — Да, все нормально, — сказал как мог уверенно и улыбнулся.       Чимин задержал взгляд, а потом съел последнюю черешню уже более скромно, хотя вряд ли понял, что именно сейчас произошло. Юнги свою тоже доел и аккуратно положил веточки и косточки на край подноса, упорно игнорируя тот факт, что губы Чимина покраснели и блестели, будто подкрашенные блеском, вероятно, на вкус сладким, как и ягоды.       На этом стоило бы закончить, забрать поднос с посудой и уйти до вечера, но Юнги неровно вздохнул и даже не подумал об этом. Он остался, и не только потому, что у Чимина возникли новые вопросы «почему» и «как», сначала о ягодах, потом одно за другое, и они говорили еще долго. Темы с еды плавно перетекали к истории, но ее Юнги старался обходить по верхам, чтобы не углубляться в плохое. Чимин, конечно, многое знал об истории страны и мира, но после его улыбок совсем не хотелось омрачать такое хорошее настроение развернутыми рассказами о том, почему люди сделали то, что сделали, и зачем обрекли себя на вечный продуктовый дефицит и редкие оранжереи для выращивания черешни, когда раньше она могла расти сама в каждом саду.       Время шло незаметно, как-то мимо, и Юнги очень поздно вспомнил о нем, чтобы проверить, а потом часы его не обрадовали. Чимин это заметил, видно, лицо изменилось сильно.       — Ой, тебе, наверное, надо идти? Я заболтал тебя, извини.       — Нет, не извиняйся, мне нравится болтать с тобой, — сказал Юнги, думая не о том, что говорит, а о пропущенном обеде, на который он уже опоздал, и о том, что его это никоим образом не огорчило. — А вообще, знаешь, можем фильм посмотреть, хочешь?       Чимин резко вдохнул и замер, смотря на него во все глаза.       — Хочу… — сказал очень тихо, и Юнги рассмеялся.       — Тогда я отнесу поднос, а ты пока подумай, в каком жанре, вернусь — выберем вместе.       Для Юнги это было обычным делом, но для Чимина, как оказалось, стало событием века, хотя стоило догадаться. Раньше ему показывали фильмы, но всегда это было что-то образовательное, так что надо думать, как он обрадовался, когда они выбрали самый обычный художественный фильм и включили его на терминале.       Юнги скинул пиджак на спинку стула и сел за стол, а Чимину предложил смотреть на кровати, чтобы было удобнее, но он отказался — сначала сидел как по струнке, жадно ловил каждый кадр, потом подрасслабился, забрался на стул с ногами и под конец фильма и вовсе полулежал на столе. Смотрел и слушал очень внимательно, почти ничего не говорил и не спрашивал, только впитывал не самый сложный сюжет, но весьма красочные картинки.        Юнги же этот фильм уже видел и смотрел больше на самого Чимина, разглядывал его, раздумывая. Что-то изменилось, но мысли противились, не удавалось понять, что именно. Потому что глаза привыкли и перемену чувствовало сердце.        Он смог понять, в чем дело, позже, на титрах, и оказалось, что все равно не был к такому готов. Чимин вздохнул и простонал, пораженный фильмом, и взял Юнги за руку, привлекая внимание.       — Так интересно! И красиво! — сказал Чимин, улыбаясь, но улыбка почти сразу потерялась. — Что-то не так?       Юнги молчал, смотря на их руки. Дыхание сперло, сердце забилось быстрее положенного. Он увидел, наконец-то, и это было не новое, а исчезнувшее. Контраст цвета их кожи.        — Юнги?       Чимин одернул руку, но Юнги тут же сам сжал его ладонь и задрал рукав рубашки, убеждаясь, что и выше кожа была такой же. Бледно-бежевой, и от серого почти ничего не осталось.        — Что ты делаешь? Отпусти!        Чимину пришлось с силой дернуть руку, и он смущенно натянул рукав до самых костяшек, пряча под стол. Юнги моргнул несколько раз, сглотнул и поднял взгляд. Лицо, тронутое волнением и непониманием, было таким же светлым, совершенно человеческим.        — Прости, просто… — Юнги растерянно выпрямился и огляделся. Освещение в комнате такое же, как и всегда, и дело было не в нем. — … кое-что заметил.       Чимин вопросительно посмотрел на него и поежился.       — Ты изменился, — Юнги попытался объяснить, но это все, на что его хватило.        — Это плохо? — тихо спросил Чимин и виновато опустил взгляд, уже готовы извиняться, даже не понимая, за что.        — Нет, это… — он выдохнул и улыбнулся. — Это замечательно. Извини, если я напугал тебя, все в порядке.        Чимин вроде бы принял эту попытку успокоить, но сидел все еще напряженно, украдкой поглядывая.        — Ты странно на меня смотришь.       — Да, мне не стоит…       — Непривычно, — перебил Чимин и чуть расправил плечи, будто привыкая, а Юнги, пусть и хотел отвести взгляд, этого не сделал, продолжая смотреть на него как на истинное чудо природы. — Наверное, мне нравится.        — Ты не уверен?       В молчании они встретились взглядами. И Чимин улыбнулся смущенно, а Юнги тихо рассмеялся. Странно, но ему тоже «наверное, нравилось». Хотя он не мог назвать это правильно, ни мысленно, ни вслух, и знал, что не должен. Это была последняя защита — молчание, как будто, если не говорить вслух о чем-то, оно еще может исчезнуть само по себе, раствориться в череде дней, не получив эмоций, чтобы вырасти в нечто большее. И вот, вернувшись в кабинет, чтобы хотя бы немного заняться другой частью своей работы, Юнги наконец-то понял. Или даже только почувствовал, но этого хватило.        Вот и он теперь такой же, какими были все и казались ему странными, когда он только приехал. Как все здесь говорят и как думают — все равно что ходят вокруг да около, осторожно, лишь бы не назвать вещи своими именами, не признавать и не принимать все, что за ними следует. Юнги стал таким же. Юнги адаптировался. И вот, как во сне, он открыл документ, начал писать отчет самыми бездушными формулировками, которые и система, и профессор любили больше всего, но на словах «отмечено явное изменение пигментации кожи объекта…» пальцы замерли над клавиатурой и задрожали.        «Почему я пишу «объект», если он человек? — прошептал Юнги мысленно, и невидящий взгляд смотрел сквозь экран. — Нет, он не человек, мы же обсуждали это с Каном. Не человек, это самое важное». Может быть, раньше эти мысли звучали бы убедительно. Но не теперь.        Юнги стер последние слова и вовсе не стал писать об этом, закончил на том, что динамика изменения формы в сторону человеческих показателей присутствует, но и это тоже ему не понравилось, хоть и пришлось отправить, потому что не делать этого вовсе или загружать пустой черновик он не имел права. Уж лучше пусть этот отчет не отличается от всех предыдущих, да, тоже халтура — просто повторить большую часть из того, что осталось в памяти от прошлых — только меньшего масштаба, и с ней Юнги еще как-то мог смириться, потому что заставить себя написать отчет иначе, как нужно по-хорошему, просто не мог.       Он снял очки, потер глаза и впервые за долгое время почувствовал, что не может ровно дышать. Как раньше, будто отравленный воздух Серой зоны оседал в легких тяжелой пленкой, и на каждый вдох приходилось тратить в два раза больше сил и контроля. Все, что Юнги видел сегодня, в субботу и многие дни до, — это не данные, не показатели, не динамика. Это была жизнь. Крохотная скромная жизнь, заточенная в клетку под землей, регламентированная, ограниченная, но настоящая, и если он напишет иначе, превратит ее в холодные пустые термины из учебников и методических пособий, значит, окончательно станет частью того, что больше не способен оправдывать в глубине души.       С этим отчетом он еще как-то справился, но вот насчет завтрашнего очень сильно сомневался. Ведь это должен быть отчет после эксперимента, и… Юнги вздрогнул и поежился, растерянно оглядываясь. Такая усталость поселилась в теле, и, ко всему прочему, в кабинете как будто становилось все холоднее с каждым днем.        Он сходил в смежный и сделал кофе, свой дрип, который взял из квартиры и ни капли не пожалел об этом, а потом застыл с кружкой у стекла и пошарил взглядом вокруг. Горячий напиток — это, конечно, было здорово, но он согревал недостаточно, и Юнги хотел надеть пиджак. Да только в кабинете, ни в одном и ни в другом, его не было. Постояв еще немного и покрутив головой, он наконец понял, что оставил его в камере гибрида.        Юнги тихо выругался, устало провел рукой по волосам и пошел к нему. Даже не успел подумать, просто вышел и направился в камеру прямо с кружкой. Это было плохо — забытый пиджак, — потому что часть формы нельзя «забыть», тем более в камере содержания объекта, и в армии его бы уже отправили в наряд за такое невежественное отношение. Но с другой стороны, спешки не было, если мыслить логически по обстоятельствам, — скоро ужин, все равно пришлось бы зайти буквально через полчаса, да и Чимин ничего не делал с его пиджаком, только поглядывал на него, пока рисовал, и один раз несмело прикоснулся кончиками пальцев.        Юнги это увидел, когда вошел, но все сразу закончилось. Чимин обернулся и выжидающе посмотрел. «В этом прикосновении что-то было? — спросил себя Юнги, замерев на пороге. — Или я схожу с ума? Похоже, мне надо увидеть людей».       — Ты забыл, — сказал Чимин.        То ли утверждение, то ли вопрос это был. Юнги не ответил, а Чимин снова повернулся к пиджаку на спинке стула и медленно провел по нему от ворота до эмблемы ЦИА-8 на груди. Это было очень осторожное, бережное прикосновение, и у Юнги по коже прошлись мурашки. Как если бы Чимин сделал это с ним, а не с его одеждой.       — Знаешь, это такой странный цвет, — задумчиво сказал Чимин. — Похож на цвет карандаша, если им сильно нажать на бумагу, но другой. А ты замечал, что этот рисунок похож на глаз? Который всегда смотрит.       — Никогда не присматривался, если честно.       Юнги кое-как отмер и подошел, остановившись рядом. Так они оба и смотрели на пиджак, будто он тут возник из воздуха впервые.       — Смотри, вот этот круг и линия, как глаз, — Чимин обвел пальцем по контуру, а потом усмехнулся: — На мой похож.       — Посмотри на меня, — попросил Юнги, не узнавая свой голос, даже не поверив на долю секунды, что это сказал именно он.        Чимин поднял голову и посмотрел снизу вверх с немым вопросом. Радужка стала явно темнее, чем была месяц назад, да и зрачки все чаще были расширенными и почти самыми обычными.       — Нет, не похож, — с тоскливой улыбкой сказал Юнги и отвел взгляд, хотя не смог надолго.       — Почему?        — Потому что твои глаза теперь похожи на мои, — сказал это вслух, а ведь не собирался так прямо, не знал, зачем сказал, а в груди больно потянуло. — Только цвет другой.       Юнги не успел понять, что натворил, как Чимин тут же вскочил, чуть не задохнувшись от волнения, если это было оно, и убежал в ванную. Оттуда послышались вздохи и невнятное бормотание. Юнги посмотрел в кружку, растерянно глотнул теперь совсем не горячий кофе и уже собрался пойти за Чимином, но тот вышел сам, быстро подошел и требовательно уставился на него.       — Так ты об этом говорил? — спросил он, чуть заикаясь, и указал на свой глаз, а потом нервно задрал рукава рубашки. — И это! Почему? Он что-то сделал со мной?!       Дыхание сбилось, движения стали дергаными, взгляд забегал, и Юнги быстро поставил кружку на стол и взял Чимина за плечи.       — Успокойся, все в порядке, — постарался говорить как можно спокойнее, хотя волнение перекидывалось уже и на него самого. — Никто с тобой ничего не сделал. Это происходит само по себе, и это не страшно, слышишь меня?       — Но почему?        — Потому что я рядом, — Юнги выпалил это до того, как подумал, и не пожалел, только потому что Чимин вдруг успокоился, недоуменно нахмурившись.       — Это как?       — Я… не уверен, но похоже, что я просто хорошо на тебя влияю, не надо из-за этого волноваться, ладно? — он погладил его по плечам, мягко улыбнулся и с трудом убрал руки. — А ты сам как не заметил этого? У тебя ведь есть зеркало.       — Я не люблю на себя смотреть, — Чимин смущенно опустил голову и попятился. — Не хочется видеть в отражении чудовище.       Он сел на кровать и обнял свои колени, пристроив на них подбородок. Выглядел грустным и подавленным, Юнги присел рядом, но не знал, как его утешить.       — Ты не чудовище.       — Ты же видел, во что я могу превратиться, — Чимин фыркнул и насупился. — Укусил тебя, хотя ты… пытался спасти меня. Кто я еще, если не…       — Ты не чудовище, — упрямо повторил Юнги громче и увереннее. — Ты умный, добрый, понимающий, сильный и красивый, да, не человек на сто процентов, но не чудовище. И, может быть, даже хорошо, что ты не полностью человек. Среди них тоже достаточно чудовищ, и они бывают страшнее всех Проклятых.       Юнги выдохнул, потому что почти не дышал, пока говорил. Чимин задумался, рассматривая его, а потом смущенно спросил, будто только это и услышал:       — Ты считаешь меня красивым?       Сдавать назад было уже некуда, тем более Чимин поймал его взгляд и не отпустил.       — Да, — ответил Юнги. У него теперь не только уши горели огнем, лицо и шея тоже.       — Но не такой красивый, как ты, наверное.       Он потупил взгляд, хотя расслабился. Юнги не сдержал улыбки, усмехнувшись.       — Это очень субъективное понятие, на самом деле. Себя я не считаю таким уж красивым.       — Ты очень красивый! — выпалил Чимин и тут же закрыл рот рукой, будто сказал что-то непозволительное, и вжался в подушку.       Юнги растерялся, хлопал глазами и продолжал смотреть на него, хотя видел, что Чимина это смущает все больше. Конечно, ему говорили такие слова раньше, но это было совсем по-другому. А он сказал это так невинно, так просто, и невозможно было сомневаться, что эти слова значили не больше и не меньше, никакого подтекста, одна чистая правда.       — Спасибо, — пробормотал Юнги и наконец отвел взгляд, но не знал, куда его деть.       Как и не знал, что ему делать со всем этим разговором, зашедшим в какую-то не ту сторону. Им не стоило о таком говорить, но, вступив на этот путь, казалось, повернуть обратно они уже не могли, и хотя Чимин сам решился перевести тему, недосказанность все равно осталась между ними.       — А что там у тебя? — спросил он, будто ничего не случилось, и кивнул на стол. — Пахнет необычно.       — А, это кофе, — Юнги обернулся, зачем-то проверяя, что кружка действительно все еще стоит там. — Хочешь попробовать?       — Хочу, но… нельзя же?       — Он без кофеина, от одного глотка ничего не случится.       Юнги улыбнулся ему и пошел за кружкой еще до того, как Чимин выразил явное согласие. Просто надо было куда-то себя деть, надо было что-то делать и о чем-то говорить. О чем-то простом. Так что он подал ему кружку, а Чимин осторожно взял ее двумя руками и сначала принюхался.       — Как странно пахнет, — тихо сказал он. — Но приятно.       В ожидании реакции Юнги замер, прикусив губу. Не думал о том, что ему на это скажет профессор, может быть, и стоило, но какое ему было сейчас дело до Кана, всех этих инструкций и правил, когда Чимин познавал невиданный ранее мир с таким чудесным открытым любопытством. Он несмело поднес кружку к губам и сделал маленький глоток. Секунда, две, и Юнги уже знал, что будет дальше. Чимин медленно нахмурился, а потом и вовсе скривился, возвращая кружку.       — Фу! Это хуже, чем хурма! Как ты это пьешь?       Юнги рассмеялся, плечи так запрыгали вверх-вниз, что этот проклятый кофе чуть не расплескался ему на колени.       — Разве я не говорил, что он специфический на вкус? К нему надо привыкнуть.       — Нет, спасибо, я к такой гадости не хочу привыкать! — почти обиженно сказал Чимин и вытер губы тыльной стороной ладони.       Снова насупился, нахмурился, а Юнги ничего не мог с собой поделать — ему это в очередной раз показалось жутко милым, и пришлось с этим смириться. Он сделал большой глоток кофе и разве что порадовался, что тот не совсем остыл, иначе и сам бы его не допил.       — Ладно, больше не буду предлагать, тем более чай намного полезнее, — вздохнул он и встал. — Пойду проверю, наверное, твой ужин уже доставили, так что скоро вернусь.       На этот раз Юнги все же взял свой пиджак, повесил его на сгиб локтя и пошел к выходу. А Чимин снова позвал его, будто каждый раз хотел задержать еще на чуть-чуть.        — Юнги, — голос вдруг прозвучал очень грустно, — не надевай его.       — Почему? Тебе не нравится моя форма?       — Мне не нравится, что она значит…        Юнги все еще удивлялся, как глубоко Чимин может смотреть на простые вещи, и ведь он был прав. Особенно здесь, теперь эта форма имела очень большое значение, и ничего странного в том, что для Чимина она значила много плохого. Но Юнги не мог пообещать ему, что не наденет ее снова, потому что должен был носить каждый день, это было неотъемлемой частью его работы. Поэтому ничего так и не сказал, только вздохнул и ушел обратно в холод и тишину, совершенно непохожую на тишину рядом с Чимином.        Эта другая Юнги переставала нравиться, она была пустой и бездушной, а он раньше и не замечал этого. И хотя шорохи и тихое дыхание все еще звучали через динамики в кабинете, он все равно спешил вернуться, не замечая в себе этой спешки. Не задаваясь вопросами. Юнги оставил пиджак и кофе в кабинете, забрал ужин и вернулся к Чимину, который его ждал.        Провел с ним еще целый час, о времени даже не думая. Они болтали обо всем, чего могли коснуться мысли, Чимин улыбался, иногда тихо посмеивался, а его глаза чуть блестели, когда он их поднимал. От рабочего наблюдения тут ничего не оставалось, и, поднимаясь на поверхность впервые за десять часов, Юнги понимал, что его нахождение в камере уже превратилось в обычное времяпрепровождение, как если бы он просто заходил в гости к другу поболтать или чем-то заняться вместе.       Оно как будто этим и было, но оставалась одна загвоздка, торчавшая между ребер огромной занозой и причинявшая боль при каждом вздохе.       — Я тебя сегодня совсем не видела, — говорила Ами понимающим тоном. — Много работы?       Они ужинали вместе в почти опустевшей столовой, одни из последних. Он задержался по понятным причинам, а она, кажется, ждала его — сидела на рабочем месте со скучающим и немного грустным видом, крутила в руке ручку, вздыхала. Конечно, Юнги сразу предложил ей поужинать вместе, чтобы морщинка между бровей расправилась, а на губах затеплилась улыбка. Иначе он просто не мог, будто чужая радость для него была что солнце для цветов. И можно было чуть расслабиться и не думать слишком много, тем более в такой поздний час.       — Да, вроде того, — ответил Юнги и вздохнул, отодвигая на край тарелки два соцветия брокколи. — Почти весь день был у него, на обед опоздал, так что даже не поднимался наверх.       — Весь день? — Ами подняла удивленный взгляд, и палочки застыли на полпути. — Это из-за того, что завтра будет, да? Вроде подготовки?       Юнги споткнулся мысленно о ее слова и собственное непонимание. «С чего ты это взяла? — подумал он. — А хотя…»       — Да, подготовка, — ответил Юнги, придумывая на ходу. — Надо было... помочь ему расслабиться, чтобы результаты завтра были чище.       — Вот как, — Ами взглянула на него поверх стакана, и на мгновение в ее глазах промелькнуло что-то недоброе. — И чем занимались весь день?        — Разговаривали, — он пожал плечами, продолжая делать вид, будто все в порядке, хотя уже ощущал тень предчувствия, что это была какая-то проверка, и он ее провалил. — Фильм посмотрели.       — Фильм? Из его программы обучения?       — Нет, художественный, про парня, которого забыли на Марсе.       Ами усмехнулась совершенно искренне, но почти сразу вернула на лицо спокойствие и задумчивость, вздохнула и закончила с ужином, отложив палочки. Юнги вскоре сделал так же.       — Разве ему такое можно? Имбом говорил, для объекта очень строгие правила, хотя я понимаю, что ты особенный у нас, но…        — Знаешь, — Юнги перебил не намеренно, просто эта мысль вдруг оформилась у него в голове, и ему показалось, что если не высказать ее сейчас вслух, она так и останется внутри противно звенеть колокольчиком, не давая покоя. — Я много думал о том, что можно и нельзя сделать. С первого дня пытался разобраться, как мне вести себя с ним, как угодить Кану и всем правилам в уставе и в каждой инструкции. Они говорили одно, профессор — другое, Соен — третье. И в конце концов я пришел к выводу, что это все не имеет значения.       — Что? В смысле не имеет значения?!       — Мне дали задачу, я ее выполняю. Вот и все, способы не важны.       — Это как еще? Хочешь сказать, твоя задача — подружиться с ним, что ли?       — Вроде того, — Юнги пожал плечами, оставаясь спокойным и совсем не понимая возмущений Ами.       — Да как это возможно вообще? Как ты можешь быть ему другом, если он… объект?       Юнги напрягся и с силой сжал палочки, которые так и не выпустил из рук, они едва не треснули. Ами сказала это осторожно, даже мягко, насколько возможно, не обвиняла его или вроде того, но ее слова так задели за живое. Юнги неровно вздохнул и встал.       — Я пойду, надо…        Но так и не придумал, что сказать. Как ты можешь быть моим другом? — вдруг запел ласковый женский голос в голове. Позабытая в череде одинаковых дней песня возродилась в глубине души и быстро украла все, за что Юнги еще мог ухватиться, чтобы остаться в мире, где были все, кроме одного. Если бы за тебя я отдала жизнь, если я путаю твою улыбку с миражом, когда ты смотришь на меня?       Это было наваждение, такое сильное, что он не смог противостоять ему. Юнги быстро ушел, не услышав, что ему сказала Ами, не услышав, как испуганно она позвала его по имени. Он сходил до своей квартиры, скинул пиджак, взял наушники и через тоннель пошел, если не побежал, обратно на L3. Надо, просто надо было сделать это. Прямо сейчас, срочно. И он не думал, зачем и почему. Это было неважно.       Сердце взяло верх, поэтому через несколько минут, не помня себя, он едва не вбежал в камеру, позабыв о приличиях, о предосторожности, о банальном уважении. Искренние чувства привели его туда, но они схлынули в один миг, только он услышал шум воды в душе — и словно окатило ушатом ледяной воды. «Господи, что я делаю?» — прорвался наконец голос разума. Песня в голове стихла. И Юнги дернулся, чтобы спешно уйти и сгореть со стыда в бездушной тишине коридоров.       Но не успел. В это же мгновение вода выключилась и послышались торопливые шаги.       — Юнги? Что-то случилось?        Чимин выглянул из ванной, мокрый, румяный, растерянный, прикрытый только полотенцем. Юнги не смог пошевелиться, не смог сделать вдох. Хотел провалиться под землю, да только уже был на глубине десятка метров.       — Прости, я… просто хотел… — промямлил, как нашкодивший мальчишка, и все лицо вспыхнуло.       Чимин ждал продолжения и не дождался, потому что Юнги не думал — он завороженно наблюдал, как капельки воды стекают с мокрых волос по плечам и груди.       — Подожди, я сейчас выйду, — сказал Чимин и скрылся в ванной.       А когда вышел, Юнги так и стоял у двери, не решаясь пошевелиться и не понимая, какого черта его чувства стали такими сильными, что победили разум, забитый правилами и запретами.       — Что ты хотел? — спокойно спросил Чимин, подходя ближе.       Теперь он снова был в своей извечной пижаме, вытирал волосы полотенцем и тяжело дышал. На самом деле тоже волновался, ведь никто раньше вот так не врывался к нему в столь позднее время и не краснел перед ним, как помидор. Юнги далось это с большим трудом, но он все же взял себя в руки и решил доводить дело до конца, чтобы не выглядеть совсем уж конченым идиотом, каким, впрочем, уже называл себя мысленно.       — Если ты не против, я дам тебе послушать одну песню, — сказал он, едва справившись с собственным голосом.       Чимин недоуменно замер, смотря на него.       — Ты пришел, чтобы включить мне одну песню? Так поздно? — спросил с таким невинным любопытством, что Юнги уверился — нет, не ошибся, прибежав сюда именно сейчас.       — Она особенная, — выпалил он и неловко достал из кармана наушники. — Для меня, и я… надеюсь, тебе тоже понравится. Только ее нет в системе, я включу в наушниках, не против?       — Ладно, — почти сразу ответил Чимин, хотя выглядел все еще неуверенным и все время поглядывал на Юнги с подозрением.       Они сели за обеденный стол, и Юнги дал ему наушники, показал, как их вставить правильно, а потом быстро нашел ту самую песню. Она была особенной во многих смыслах, и в том числе ее нельзя было найти просто так на официальной музыкальной площадке. Юнги ее показал один парень еще во время службы, и с тех пор она хранилась в личном плейлисте. Ее значение было простым, но раскрывалось в разные годы по-разному, и сейчас тоже — окрашивалось совершенно новыми красками. «Agua» — Валерии Кастро. Старая песня на испанском, тихая и чувственная баллада о любви и принятии, о горько-сладком чувстве невозможности, о том, что не должно быть, но происходит вопреки. От нее у Юнги всегда болело, и раньше он никому ее не показывал, поэтому теперь у него дрожали руки, когда он включал ее с браслета.       Девушка запела сразу, и Чимин, вздрогнув, замер. Сидел прямо, не двигался, сжимая полотенце на коленях, и дышал все тяжелее. Юнги слышал, как звучит песня в наушниках, слышал голос, в котором прорывалась боль.        Что делать?       Ты знаешь       Сохранять        Дистанцию       И даже так, далеко и приглушенно, она звучала горько и тяжело.       Отказаться       От естественного       И позволить       Воде течь своим чередом       Чимин задрожал, поджав губы и нахмурившись, и тогда Юнги наконец настигло сомнение. Слишком тяжелая песня для того, кто только сегодня впервые послушал музыку со словами. Для того, кому не позволяли открыто чувствовать всю его жизнь.       Когда песня закончилась, Чимин не сразу вынул наушники.       — Что это значит? — спросил он очень тихо, смотря в пустоту. — Слова как в начале.       — Как ты можешь быть моим другом, — сказал Юнги, и все внутри задрожало от предчувствия.       И не зря, потому что уже в следующее мгновение Чимин вскочил, вынул наушники и раздраженно кинул их на стол.       — Больше не включай такое! — крикнул он, схватился за голову и отошел к кровати, но потом сразу повернул обратно.       — Не понравилась? — Юнги встал и растерянно застыл, не зная, что теперь делать, но чувствуя, что натворил что-то плохое. — Прости, я думал…       Чимин пробормотал что-то, простонал и вдруг кинулся к нему — прижался к груди так, будто весь мир вокруг него рушился. Его трясло, дыхание неровно срывалось с дрожащих губ, шептавших что-то беззвучно. Юнги приобнял его и погладил по спине, хотя сам уже так волновался, что сердце билось дергано и быстро.       — Неужели такая плохая песня? — тихо спросил он и усмехнулся на грани отчаяния. Хотя знал в глубине души, что дело не в этом.       — Это самое красивое, что я когда-либо слышал, — прошептал Чимин, сжимая рубашку Юнги сильнее. — Но почему… почему мне так больно? Все внутри сломалось, Юнги… почему…       Юнги вздрогнул и крепко прижал его к себе, запустил пальцы в мокрые волосы и вздохнул.       — Потому что ты почувствовал ее, — сказал тихо на ухо так, чтобы только он услышал. — Мне тоже больно, когда я слушаю ее. Так запертые чувства пробираются наружу. Не волнуйся, все пройдет, сейчас станет легче.       Не сразу, но постепенно дрожь ушла. Чимин тяжело выдохнул ему в шею и расслабил плечи.       — Хватит, — прошептал он, так же затравленно, как и в первый раз, но не отстранился, а наоборот, обвил руками талию Юнги и обнял по-настоящему. — Я больше не хочу.       Он говорил обо всем, что было, что происходит до сих пор, вероятно, о своей жизни, и Юнги стало еще больнее. Словно пожар в грудной клетке. И он ничего не мог сделать, только продолжать обнимать, приходить к нему и… быть ему другом. Вот и все. Но было ли этого достаточно?       Хотя бы сейчас Чимин совсем успокоился, а когда отстранился, стало видно, сколько сил отняли у него неожиданные эмоции, которых раньше никогда не было, к которым он не был готов. Он упрямо вытер слезы, отвернувшись, и пошатнулся, шагнув назад. Поэтому Юнги сразу уложил его в постель, больше ничего не говоря ни о музыке, ни о чувствах. А завтра их ждал самый тяжелый день с тех пор, как они встретились, им обоим нужно было отдохнуть.        Да и, к тому же, разум снова брал контроль, и Юнги начал осознавать, как глупо и необдуманно повел себя, сколько правил нарушил. Он накрыл Чимина одеялом, поднял с пола упавшее полотенце, повесил его на спинку стула, забрал наушники и тихо ушел, собираясь завтра утром первым делом еще раз извиниться за все это.        «Я просто идиот», — сказал себе, возвращаясь по тоннелю в квартиру. Хотя на самом деле все еще не жалел об этом. Потому что это было искренне, от всего сердца. И это было правильно.       Юнги считал это правильным, с личной точки зрения, пока не встретил профессора после обеда, и потом оказалось, что все было правильным еще и с ужасающей, отвратительной стороны. Со стороны цифр.        — Юнги, не хотите пройтись? — спросил Кан, поймав его на выходе из столовой. — Такая погожая погода сегодня, просто прелесть.       Разве у него был другой вариант ответа?       — Конечно, сэр, — кивнул Юнги и улыбнулся.       Хотя с большим удовольствием вернулся бы к Чимину, но делать было нечего, пришлось прогуляться с профессором, старательно подыгрывая его искусной игре, правила которой до сих пор были неизвестны.        А погода и правда оказалась на редкость приятной. Солнце, легкий ветерок, вездесущий запах хвойного леса, живая тишина, полная спокойствия и далекого пения птиц. В таком месте легко можно забыть, что мир где-то там все еще существует, но, на счастье Юнги, у него рядом всегда находилось какое-нибудь подтверждение реальности системы, державшей всех и каждого на коротком поводке. Кан, пожалуй, был лучшим из них.        — Как у вас дела, Юнги? Все в порядке?       — Да, вполне неплохо, — ответил он, мысленно задаваясь вопросом, к чему все это, если истинная тема их разговора весьма очевидна.        — Как насчет сегодняшнего эксперимента, вы готовы к нему? Я не просто так спрашиваю, мы ведь оба понимаем, он будет весьма непростым для всех участников, поэтому я бы хотел помочь вам, по мере возможности. Вы — ключевой элемент, и ваше состояние для меня очень важно.        Юнги этого вопроса ждал, но так и не придумал идеальный ответ, а потом и вовсе споткнулся мысленно о слово «элемент».        — Я просматривал доступные записи подобных опытов, — сказал он, наспех подумав. — Не уверен на сто процентов, но в целом думаю, что готов. Хотя условия весьма… опасные, как я полагаю.        — Да, вы правы, риски достаточно точно высоки, но нам необходимо пойти на них, чтобы подтвердить основную теорию проекта. Несмотря на это, даже моя программа по автоматической оценке дает очень высокие шансы на успех, не знаю, придаст ли вам это смелости, но лично я более чем уверен, что у вас все получится.        — Сэр, вы уверены, что не идеализируете меня?       Юнги бросил это навскидку, чувствуя себя в очередной раз рядом с профессором крайне растерянно, а тот рассмеялся, придержав живот, будто тот собирался лопнуть на самом деле.        — Ох, Юнги, если бы! Но я всего лишь внимательно наблюдаю за вашей работой и, кстати говоря, должен вас похвалить. То, что вы сделали вчера, было просто великолепно, очень вовремя и так выверено! Честно признаюсь, я удивился, браво!       Юнги постарался не показать истинные чувства, но ощущение было сильным, такое, как если бы он наступил на ловушку и понял, что, как только едва поднимет ногу, она схлопнется, точно медвежий капкан.        — Вы имеете в виду…        — Да, весь вчерашний день — просто золото, а когда вы пришли к нему вечером, ох, это замечательный ход! То, как ловко у вас получается привязать его к себе, меня искренне удивляет, и я все больше верю, что не ошибся в вас. Кто бы еще придумал такие красивые ходы? Эмоциональные скачки и сразу же успокоение, комфорт, завязанный именно на вашем присутствии, — Кан вздохнул, обвел взглядом лес и все улыбался. Улыбался. — У меня в планах были подобные манипуляции, но я, право, собирался подсказать их вам чуть позже, а вы сделали все сами, причем в самое удачное время. Такое просчитать очень сложно, на самом деле, поэтому позвольте спросить, Юнги, как вы так подобрали момент?       Юнги сглотнул. Взгляд смотрел в пустоту, сердце билось ровно, но тяжело. Во рту пересохло.        — Я не подбирал намеренно, — негромко ответил он, боясь тут же упасть в глазах профессора, когда только-только высоко поднялся. Пусть и случайно.       — В самом деле?       Кан даже сбавил шаг, внимательно посмотрев на Юнги.       — Я просто… почувствовал, как будет лучше, и сделал это.       — Ох, я понимаю, интуиция! Вещь весьма редкая, вам повезло, я даже завидую, — сказал профессор и тихо засмеялся.        Юнги улыбался, смущаясь на поверхности, а глубоко внутри уже ощущая приближение паники, смешанной с пылким негодованием. Кан, похоже, все равно решил для себя, что каждое действие было намеренным, только момент подобран случайно, по зову интуиции. Юнги на душе стало жутко паршиво из-за этого, но он притворился, что все так и есть. Что он просто отлично выполнил свою работу. В какой бы мерзости она ни заключалась.        — И это, кстати, сегодня нам очень поможет, — продолжал профессор, с пугающим удовольствием следуя за своими мыслями. — Ваша связь уже достаточно окрепла, думаю, результат будет даже лучше моих прогнозов, и вы можете не волноваться. Я уверен, у вас все получится на отлично!       — Скоро узнаем, — сказал Юнги и усмехнулся, хотя от самого себя хотелось сбежать.        Профессору очень нравился такой ассистент, почти идеальный для его проекта, прямо-таки золотой билет. А Юнги с трудом дотерпел эту «прогулку», поддерживая разговор из последних сил. Ему все время казалось, что Кан видит его насквозь, но при этом не видит ничего, и он сам, умалчивая правду, совершает настоящий смертный грех. И все равно не мог выставить на свет все свои истинные чувства человеку, который, кажется, не признавал их существование вовсе.        Так и пришлось играть свою роль дальше, пока их моцион не подошел к концу и профессор не отпустил его. Юнги вернулся на L3, как заводная игрушка, и выдохнул, тяжело и шумно, только когда дверь кабинета закрылась за ним и глухо щелкнула замком. Словно оказался в личном убежище, посмотрел за стекло на Чимина, не прекращавшего попыток нарисовать что-то, и почувствовал на затылке взгляд глаза, который никогда не закрывался. Камера всегда записывала, от нее невозможно было спрятаться, а ему вдруг этого так захотелось. Взять Чимина в охапку и …        Но еще нужно было кое-что сделать, работа никуда не пропадала лишь из-за того, что у него в душе занималась буря. Работа все еще оставалась работой, поэтому он записал показатели, заполнил краткий отчет за день и отправил его, даже не прочитав, что написал. Все эти слова ничего не значили для него, но пока Юнги боялся себе в этом признаться, и остаток дня провел, наблюдая, анализируя чужую скромную жизнь взаперти. Только выключил верхний свет, оставив одну настольную лампу. От камеры так, конечно, невозможно было спрятаться, и все же стало чуть легче.        Время шло мимо него, и он за ним не успевал. Казалось, еще столько вещей ему нужно было обдумать, столько выводов сделать, столько решений принять, а времени на это совсем не хватало, и ничего не вышло, когда звякнула напоминалка на браслете.       Юнги не был готов к эксперименту. Абсолютно, и, более того, внутри вдруг вспыхнуло яркой вспышкой дикое желание убежать. Но он застегнул пиджак, расправил складки, поправил волосы и, оставив очки на столе, пошел в камеру. Потому что должен был.       Правда, немного раньше, чем стоило, но ведь он все еще не сказал Чимину, что должно произойти. Не решился, не нашел слов, не смог прервать его спокойствие и омрачить призрачную улыбку на губах. Дотянул до последнего, и тут уж точно не был уверен, правильно ли так поступить, и предчувствовал, что скоро вовсе перестанет понимать, что правильно, а что нет.        Юнги вошел в камеру, терзаемый сомнениями, а когда встретил наивный непонимающий взгляд Чимина, который ждал его у самой двери, эти сомнения превратились в острые лезвия прямо у него в груди.        — Значит, я сегодня без ужина? — тихо спросил Чимин, и в его голосе так отчетливо звучало понимание.       Он все еще даже не думал сказать что-то против подобного, и Юнги стало откровенно хреново. Как будто это он — Мин Юнги — забрал у Чимина все. Спокойную обычную жизнь, детство, комфорт без боли и страданий, чертов ужин.       — Скоро нам нужно будет уйти, — сказал он, с трудом справившись с таким простым делом. — Эксперимент в зале номер два.        Юнги не смотрел на Чимина прямо, но и без того заметил краем глаза, как изменился его взгляд, как дрогнули губы и затряслись руки.       — Я не хочу врать тебе, что все будет хорошо, поэтому…       — Знаю, — перебил Чимин и глухо усмехнулся. — Будет больно. Снова.       — Прости.       Ну вот и все, что у него осталось. Жалкое «прости», которое уже ничего не значило. Юнги с трудом вдохнул, окинув комнату невидящим взглядом, хотел сделать шаг, но не знал, зачем, а потом не смог выдохнуть, потому что Чимин встал прямо перед ним и только этим заставил посмотреть в глаза. Они блестели, полные страха и смирения, но не обвиняли. Просили. Умоляли.        — А ты… ты будешь рядом?       Он вскинул руки, хотел прикоснуться — не решился и уже хотел опустить, но Юнги успел схватить и сжать мягкие теплые ладони. Чимин вздрогнул и замер.         — Я буду рядом, — выпалил Юнги и сразу отпустил, побоявшись напугать или сделать больно. — Все время буду рядом.       Чимин неровно вздохнул, посмотрел на свои руки, кажется, даже удивленно, и прижал их к груди. Он ничего не сказал и не двинулся с места, так и стоял очень близко, дышал ровно, но тяжело и шумно. Юнги тоже застыл, как в камне, в томительном ожидании, когда двери откроются перед охраной, и чувствовал, как в этом терпком молчании в крохотных сантиметрах между ними сгущается тепло их тел и переплетается в одно.        Одна минута еще никогда в жизни не была такой длинной. И желанной, и мучительной одновременно. Когда послышался шорох открывающейся двери, шум очистки в тамбуре, Юнги вздохнул, но никакого облегчения не ощутил, зато заметил, как сжался и задрожал Чимин, и вмиг только это оказалось важным.       Его страх, его боль, его отчаяние и выученная покорность, потому что, если не согласишься на что-то ужасное, будет еще хуже — сделают больнее и все равно заставят. Такой была его реальность, и Юнги чувствовал себя подвешенным за горло в пустоте, когда надевал на тонкие запястья фиксаторы, когда застегивал ремень на талии, прижавшись на крохотное мгновение будто случайно. А потом отвел его в зал №2, малодушно держась подальше от мыслей о том, что там должно вот-вот произойти.        Держал лицо до тех пор, пока Чимина не забрали у него, а Соен не встала между ними, мягко отводя в сторону. Юнги все еще видел его, ловил напуганные взгляды и без слов пытался облегчить страх хоть как-то. Ведь обещал быть рядом.        — …категорически запрещаю, ты слышишь меня?        Юнги плохо слышал, пропустил первую половину слов, поймал только последние и бросил на нее короткий пустой взгляд. Соен волновалась очень явно, нервно сжимала его предплечье и говорила громким шепотом.       — Это будет не просто страх, это будет боль, и контролировать ее крайне сложно, Юнги! Я повторяю, не прикасайся к нему и не подходи ближе, чем на два шага, ты меня понял?       — Понял, — бросил он и мягко оттолкнул ее, направившись к Чимину.       Его уже фиксировали тросами и цепляли на обнаженную кожу датчики.        — Юнги, — профессор возник из воздуха прямо перед ним и улыбнулся, не собираясь задерживать, — помните, какой результат нам нужен?       — Да, сэр, — кивнул Юнги и прошел мимо.       Лаборант натянул тросы, фиксируя руки поднятыми, и Чимин дернулся.       — Эй, я здесь, — Юнги быстро подошел и встал перед ним, позволяя вцепиться взглядом в свои глаза. — Я рядом, окей? Буду прямо перед тобой все время.       Чимин шагнул вперед, потянулся к нему, но тросы не позволили приблизиться, и Юнги сам положил руку ему на плечо и чуть сжал. «Тепло, — подумал он, — господи, пусть оно тебе поможет».       — Если сможешь сдержать форму, все быстро закончится, — тихо сказал Юнги. — Я помогу тебе, хорошо? У тебя все получится, ты ведь сильный, правда?       — Ближе, — сдавленно прошептал Чимин и снова потянулся к нему, сразу, как только чужие руки в латексных перчатках оставили его в покое и осталась только одна — теплая рука на плече.       Юнги шагнул еще ближе, почти вплотную, не понимая и даже не думая, зачем. А Чимин уперся своим лбом в его и закрыл глаза, устало вздыхая. И дрожь стихла, и плечи расслабились.        — Готовность две минуты! — послышался голос Кана через динамики. — Вспомогательному персоналу — покинуть помещение.        Шаги, тихий шепот, в котором слов не разобрать, но они точно были о них, застывших в странном, жутком единении перед ужасом. Но Чимин дышал спокойно, и Юнги был готов сделать ради него все, только не знал, что нужно. Все еще не представлял — так и не успел, — как все пройдет.        И вот, двери хлопнули, в тишине остались гудеть только приборы, вентиляция и лампы, почти ослепляющие. Еще несколько секунд — время будто остановилось. А потом послышался голос, холодный и расчетливый, но в котором всегда, что бы ни случилось, мерцала призраком невидимая улыбка:       — Одна минута. Ассистент Мин, займите свою позицию.       Сделать три шага назад и просто стоять — что могло быть проще? Для Юнги сейчас, пожалуй, даже патруль в Серой зоне казался плевым делом, по сравнению с этим. Там, в самом глубоком секторе, кишевшим дикими и яростными Проклятыми, сердце не пожирал такой страх, как здесь, в затихшем зале ЦИА-8 на втором уровне под землей.        Юнги погладил Чимина по щеке, сам того не заметив, и отошел от него на три широких шага. Выпрямился, расправил плечи и сцепил руки за спиной, сжав запястье с такой силой, что стало больно, и эта боль была ничем. Чимин посмотрел на него устало и — вдруг — слабо улыбнулся.       — Начинаем эксперимент №06-A-III.        Это все, что нужно было знать Юнги, остальные команды оставались заперты за стеклом у него за спиной, да он и не хотел их слышать. Эти цифры, обезличенные названия, завуалированные коды, как будто если назвать удар тока как-то иначе, он перестанет быть пыткой.        Первый короткий щелчок раздался внезапно и раскатился эхом по залу. Будто сам воздух треснул, и на секунду послышался едва уловимый запах озона. Чимин вздрогнул, коротко выдохнув, дернул руками, и тросы звякнули о металл. Он не отводил взгляда, и Юнги — тоже.       Тишина, короткая передышка длилась вечность, но ее было мало. Потом еще два щелчка, и судорога схватила и напрягла мышцы. Очаг Проклятой формы слабо засветился. Юнги должен был говорить, чтобы помочь удержать ее, но замер и ничего не смог с собой сделать, только смотрел в глаза и видел, как зрачки сужаются до тонких кошачьих полос.        Вторая пауза оказалась еще короче, и за ней — два одновременных долгих импульса, которые так стойко Чимин уже выдержать не смог. Как только треск стих, а по залу пошел запах паленой кожи, он уронил голову и несколько раз, но очень слабо, дернул тросы. Дыхание тяжелело, становилось шумным и хриплым, а чернота расползалась от шеи на плечи и грудь.        Юнги открыл было рот, чтобы позвать его, но тут снова — треск электричества. Судорога, обнажившая все мышцы, а за ними вдруг впервые послышался тихий жалобный стон. Чимин пошатнулся, но удержался на ногах. Его затрясло так сильно, что фиксаторы и тросы ритмично заклацали в гулкой тишине.       — Чимин, ты сможешь, — сказал Юнги. Тихо, безжизненно, пусто. — Держись.       Фразы из инструкции. А свет пульсировал на темнеющей коже в такт биению сердца. Все быстрее. Чимин не поднимал головы и уже почти висел на тросах, наклонившись вперед.        Ему позволили сделать всего несколько коротких, поверхностных вдохов. Потом еще раз — серия коротких импульсов. Щелк-щелк-щелк. Юнги маниакально считал их. Десять. «Все, хватит…» Одиннадцать, двенадцать. В груди все сжало, звук раздавался прямо внутри головы, пока его не вытеснил другой. Протяжный низкий стон и шумный вздох.        — Юнги, не упускайте момент, — негромко и мягко донеслось из колонок.        Импульс в несколько секунд, и вся кожа начала стремительно темнеть.        — Чимин, — Юнги сделал шаг вперед, пережимая себе запястье изо всех сил, лишь бы не развалиться. — Чимин, посмотри на меня. Я здесь, я рядом. Ты можешь это выдержать.        Он наклонился к нему, когда Чимин с трудом поднял голову, и поймал его затуманенный взгляд. Пульсация света начала стихать, и крупная яркая дрожь — тоже, стала мелкой и поверхностной, а дыхание, наоборот, стало тяжелее, но будто снова поддавалось контролю.        — Вот так, молодец, все будет хорошо, еще немного, — Юнги говорил мягко, как мог, чтобы успокоить, хотя собственный голос казался лишь записью чужого, мертвого. Просто однажды он это услышал и теперь мог лишь воспроизвести, а сердце затихло. Потому что знало, что будет дальше.        — Холодно, — простонал Чимин. Губы задрожали, на глазах собралась пелена слез.        — Переход ко второму этапу, — сказал Кан.       Юнги показалось, что у него остановилось сердце. Все рухнуло в момент, когда раздался сначала тихий низкий гул, потом — резкое шипение, будто кто-то плеснул воду на раскаленную сковороду. Воздух наполнился запахом паленого и сладкого и раскололся от крика. Он врезался Юнги прямо в грудь, прошил насквозь. Крик. Громкий визг раненого зверя. Оглушающий, опустошающий.        Когда это закончилось, Чимин обмяк, колени подкосились, и он повис на тросах, пока тьма расползалась по его телу с новой силой.        — Я знаю, это больно, но ты должен держаться, — прошептал Юнги и шагнул еще ближе. Ни о каких запретах помнить больше не мог.        А Кан был нетерпелив. Не дал никому из них отдышаться, и мягкий гул раздался снова. Чимин выгнулся, кожа зашипела под сдавленный стон. Но пытался, пытался держаться, задыхаясь. Стиснул зубы и зажмурился.        — Осталось немного, — пробормотал Юнги, — скоро все закончится…        Фразы из инструкции. Он опустел, кроме этого, казалось, ничего не осталось — последнее, за что мог держаться. Юнги не чувствовал тела, повис в воздухе, наблюдая за тем, как боль ломает Чимина и превращает в чудовище, которым он не был.        А где-то далеко, в другом мире за стеклом, Кан чувствовал себя дирижером, и наступали последние аккорды его ужасающей, бесчеловечной симфонии. Еще два коротких импульса. Чимин выдержал. Еще один самый сильный и долгий — нет.        Крик из прошлого, из первого дня здесь, оглушил Юнги, вырвал его сердце из груди и заставил ожить.        Срывая голос в крике, Чимин выпустил острые клыки, дернул и вырвал из пазов тросы и кинулся вперед, падая. Юнги отпустил запястье.       И не отшатнулся, чтобы не попасть под удар снова. Он бросился вперед, поймал его и аккуратно опустил на пол. Чимин не хотел нападать. Он вцепился в него изо всех последних сил, обнимая за плечи, и заплакал в голос.        — Хватит, пожалуйста! Я больше не могу!       Юнги прижал к себе крепко и осторожно, тело трясло, сердце колотилось как бешеное, и он не понимал, чье из них, но наверняка знал, что Чимин — человек. Он все выдержал.        — Все, Чимин-и, все закончилось, ты смог, — шептал Юнги, не отпуская.        И тут раздался гул, шипение. Чимин закричал, сжимая плечи до боли, вцепился ногтями, царапая через ткань. Мир схлопнулся, исчез. Остался только крик. И запах горящей плоти.        — Хватит! — заорал Юнги. — Прекрати это!        «Он же человек»… Гул стих, и в звенящей секундной тишине все встало на свои места. Вот, чем это все было. На руках у Юнги скулил, дрожал и заливался слезами обычный человек, которого превратили в лабораторную мышь, а из колонок раздался голос:       — Эксперимент окончен.        Юнги не услышал. Он почувствовал влагу на пальцах, поднял руку и увидел. Кровь.        Кровь Чимина на его руках, и теперь этот яркий красный в белом свете ослепляющих ламп останется в памяти навсегда. Пальцы дрожали, в горле встал ком, что не сглотнуть, не вдохнуть полной грудью. Юнги не мог пошевелиться, только и слыша сдавленное, скулящее:        — Хватит, хватит, хватит…       Чимин дрожал, крепко держался за него, как за последнее спасение, с трудом дышал и бормотал одно и то же. Где-то очень далеко раздавались звуки, похожие на голоса и шаги, но Юнги ничего не разбирал, в его мире остался только Чимин, которого нельзя было отпускать ни в коем случае, иначе все рухнет. Это будет катастрофа. И сам он держался за его тепло, боясь, что больше нет ничего настоящего.        Когда его забрали, Юнги показалось, что на мгновение он умер, застряв между реальностью и космической пустотой, но ничего не смог сделать. Все еще смотрел на кровь на своих пальцах и едва ли существовал вообще, пока кто-то всадил Чимину в плечо седатив и, взяв под руки, оттащил от Юнги.        Тепло пропало, и вдруг стало так холодно, будто его, обнаженного и вывернутого наизнанку, выбросили в ледяную пустыню где-то за старым сараем на Фильтре.        Что-то расплывчатое замельтешило перед глазами, шум усилился и смешался еще больше. В этом ужасе едва удалось увидеть испуганное и взволнованное лицо Соен, но голос ее потерялся.        — Юнги, ты в порядке? Он не ранил тебя?       Кажется, что-то такое она сказала, наспех осматривая его. Юнги абсолютно никак не реагировал, даже когда она взяла влажные салфетки и бережно вытерла испачканную в крови руку. Словно забрала что-то важное, не спросив. Украла. Юнги бездумно пялился на свою руку, теперь чистую, без единого красного пятнышка, а внутри у него зрело, сгущалось что-то темное и огромное. Клокотало в самой глубине.        Соен сказала что-то еще, потянула его за руку, но бесполезно. Юнги так и стоял на коленях все в том же положении, замерзающий, одинокий, разбитый на миллион осколков. Он поднял взгляд и среди серых красок увидел Имбома и Кана, что-то шептавшего ему на ухо. Парень закивал, а профессор… улыбнулся. Как и всегда. Только вдруг Юнги увидел, насколько поглощено тьмой все его довольство. «Чудовище», — проскочило в мыслях, как легкий, едва слышный шорох ветра по замерзшей земле.       Но как возникло, так исчезло, провалившись в ничто, чем становился Юнги. Имбом подошел, присел перед ним и положил руку на плечо.        — Эй, дружище, — тихо и ласково сказал он, — пойдем-ка со мной, а? Подышим воздухом.       Он взял его под локоть и поднял, как марионетку, повел к выходу. Сил сопротивляться не было, Юнги просто позволил цветовым пятнам меняться вокруг него и тихо, совсем немного, в глубине души порадовался тому, что в этом жутком, мертвом внутри месте все же есть теплая дружеская рука, что придерживала его от падения в пропасть. Это была капля в море после случившегося, но хоть что-то, и ее оказалось достаточно, чтобы не сойти с ума. Так бы и было, если бы его оставили в одиночестве или, наоборот, если бы насели с новой силой, напоминая, кто он, где и что должен. Как будто об этом можно забыть.        Но Имбом был осторожен и понимал, что Юнги вот-вот развалится или вскипит окончательно, поэтому молчал, пока они не оказались на улице за углом главного корпуса. Вдали от света и камер. В глубоком вечере лес темнел вокруг черными очертаниями, как нарисованный, в траве стрекотали сверчки, а ветер едва шептал что-то на своем, блуждая среди кедров и сосен.        Имбом помог Юнги присесть на выступ стены, достал пачку сигарет и поднес одну к его губам.        — Надо выдохнуть, дружище, — тихо сказал друг и чиркнул зажигалкой, дав прикурить. — Чем быстрее отпустишь, тем лучше.        Юнги крепко затянулся и привалился к стене, едва удерживая равновесие, потому что голова закружилась, и мир резко сдвинулся с места сам по себе. Ему казалось, что контроль над телом утрачен окончательно и навсегда, но он легко поднял руку и убрал изо рта сигарету, и даже не понял, как сделал это. Руки и плечи дергала нервная судорога, будто его самого били током и продолжали это делать.        — Ты сказал, что бросил, — хрипло произнес Юнги и не поверил, что это его голос.        — А ты, что не куришь, — мрачно усмехнулся Имбом и присел рядом.        Он выдохнул облако дыма вверх, и оно медленно рассеялось кривым куполом над ними. Лес тихо шумел, где-то неподалеку гудела трансформаторная будка, без остановки напоминая разряды тока, проходившие через кожу Чимина с выверенной амплитудой. Юнги так и потряхивало, но уже понемногу отпускало, потому что никотин дурманил и успокаивал. Только жизнь не возвращалась, все оставалось пустым и мертвым.        — Ну ты даешь, конечно, — вздохнул Имбом, нарушив тягостное молчание. — Честно, сколько работаю в Центрах и здесь, никогда такого не видел. Просто удивительно.        — Если это восхищение, я тебя ударю, — глухо отозвался Юнги, завороженно смотря на сигарету в дрожащих пальцах. Она медленно тлела, и казалось, что в душе происходит то же самое.        — Нет, дружище, я в ужасе, честно. Это… я не знаю, так надо, но… слушай, мне жаль, что тебе пришлось, и… — он тяжело вздохнул и тихо выругался себе под нос. Шутить у него получалось гораздо легче. — В общем, Кан…       — Не произноси это имя! — бросил Юнги сквозь зубы и затянулся посильнее.        — Он сказал, ты можешь взять выходной завтра. Соглашайся, и еще вот что, ты должен попросить его взять паузу в проекте.       — Должен? И почему это?       — Почему?! — Имбом выпрямился, и румянец вспыхнул на его щеках. — Да потому что ты не выдержишь! Сломаешься! Вы оба…       — Не говори мне, что я должен, тошнит уже.       Юнги нервно затушил сигарету о бетон, а Имбом, сделав так же, забрал у него окурок, чтобы выкинуть со своим.       — Юнги, послушай меня, я же помочь хочу, ты правда не…        — Спасибо, не надо, — пробормотал Юнги и кое-как поднялся, опершись о стену.       Он думал, что действительно сам знает, что должен делать, но, к сожалению, это была иллюзия. Потому что он все еще болтался в пространстве, потерявший все ориентиры, которые раньше его направляли. Все маяки погасли, звезды — тоже. Сплошная тьма, где даже собственных рук не видно, зато слышен отчетливо и громко крик. Пожалуйста, хватит! Я больше не могу!       — Юнги, — выдохнула Ами, оказавшись перед ним. — Ты как? Я… видела через камеры…        Она тянула к нему руки, но он прошел мимо, не собираясь задаваться вопросом, каким, черт возьми образом, она смогла наблюдать за экспериментом и зачем. Его вел крик, тянул за собой, и Юнги спустился обратно на L3, как лунатик.        Там все еще кипела чья-то жизнь, ставшая теперь совсем чужой. Голоса, громкие шаги, лязг оборудования. Чимина должны были уже перевести в комнату восстановления, и Юнги шел прямо туда, врезаясь в кого-то, обходя стороной и не замечая этого. Все эти люди были не важны, а само слово, сказанное почти два месяца назад Чимином, обретало новые грани. Острые, как лезвия. Неважно.        — … и не притворяйся, что тебе все еще плевать после этого, — послышался голос Соен где-то впереди.        Юнги поднял голову и увидел ее у дверей комнаты восстановления, а рядом Ли Кенхо. То ли удивительно бледный на самом деле, то ли просто стиравшийся из реальности вместе со всеми остальными.        — Юнги, — вздохнула Соен, увидев его, и пошла навстречу. Тоже тянула к нему руки. — Ты можешь идти, на сегодня все.       — Чимин, — упрямо сказал он, не поняв ни слова, но все же остановился перед закрытой дверью.        Соен мягко оттолкнула его назад.       — Все нормально с ним, — она говорила тихо и спокойно, будто с расстроенным ребенком. — Ночь побудет под наблюдением, завтра кто-нибудь отведет его в камеру.       — Кто-нибудь? С хрена ли?        Юнги не успел понять, как это сорвалось с языка, хотя, впрочем, ему было плевать сейчас на все эти долбанные правила разговора в ЦИА-8. Не дай бог сказать что-то прямо.        — Тебе надо отдохнуть завтра, все будет в порядке, не волнуйся, иди к себе…       — Во сколько за ним прийти?       — Юнги, не стоит…       — Во сколько?!        Он смотрел на нее, но не видел. И слышал с трудом жалкие попытки вернуть его в рамки, которые больше ему не подходили.        — Одиннадцать утра, — Соен сдалась и провела ладонью по лицу, устало вздыхая. Странно, но Юнги заметил, что ее пальцы тоже дрожали. — Черт с тобой, как хочешь. Но сейчас иди и хотя бы немного поспи, я тебя прошу. — Он промолчал. — Ладно, пойду скажу Кану, что ты отказался.        Она все же коснулась его — погладила по плечу, когда уходила. Юнги не двинулся с места, теперь вместо ее пустых глаз прожигая взглядом пустое полотно закрытой двери. Чимин был там, за ней, раненый, измученный, и ему было холодно.        Тяжелая рука легла на плечо, мягко сжала и развернула его. Юнги подчинился чужой силе, сам окончательно потерявший все, что у него было.        — Она права, парень, тебе надо отдохнуть, — сказал Кенхо и повел его обратно по коридору к лифту.        — Но…       — Все закончилось, он уже спит, и тебе не помешает. Подумай о себе хоть немного, потому что, если сломаешься, ты ему ничем не поможешь.        Бархатный низкий голос звучал тихо и тепло — Юнги не понимал как, но он пробирался ему в голову и сворачивал все мысли на полпути, оставляя лишь тишину. И он позволил этому человеку завести себя в лифт, нажать L1 на панели. Только в последний момент встретился с ним взглядом и увидел словно собственное отражение. Усталость и смиренная пустота. Не та, что была у Соен, не полное отсутствие чего-либо. Это была окраина жуткой, неестественной пустоты, где за гранью мерцало что-то тихое и невысказанное, где тишина звенела напряжением в 120 вольт.        Двери закрылись, лифт дернулся и поехал наверх. Ами с Имбомом все еще были там, в главном холле, о чем-то взволнованно говорили, и Юнги прошел мимо них тенью. Кто-то позвал его? Он не услышал. Просто как-то дошел до квартиры, скинул на пол одежду и упал на кровать.       Так хотелось забыть обо всем. Будто ничего не было. Но Юнги не мог уснуть. Не мог забыть. Руки все еще отчаянно цеплялись за его плечи, а крик боли раздавался в голове снова и снова. Снова. И снова.