Проект: АДАПТАЦИЯ

      Утро началось без звука. Оно было пустым. Только головная боль со звоном в ушах и напрочь пересохшее горло. Окаменевшее тело с трудом поддавалось, и сам воздух словно вставал стеной, мешая сделать шаг.        Юнги встал еще до того, как осознал, что начал двигаться. Умылся, привел себя в порядок, как обычно. Только привычные движения казались подвигом. Он не был уверен, что спал вообще, вероятно, просто отключался на некоторое время, полностью теряя себя как личность в бесконечных обрывках воспоминаний и образов, поэтому теперь в пять утра чувствовал, будто его разделило пополам, и эти две половины неизбежно и неостановимо отдалялись друг от друга с каждой минутой. И если бы не привычки, вбитые годами в подкорку, он бы просидел на краю кровати целую вечность.       Но тело помнило, что делать, и делало это, пусть и уставшее, тяжелое, какое-то липкое даже после душа. В таком состоянии видеть никого, конечно, не хотелось, так что Юнги позавтракал в пустой, только что открывшейся столовой, пока туда еще никто не пришел. Ну как сказать, позавтракал, на самом деле он едва ли понял, съел что-то или нет, и не запомнил, как отнес поднос и вышел на улицу.       Зато глоток прохладного свежего воздуха с запахом сырости, хвои и мха так ударил по сознанию, что заставил остановиться, и Юнги словно уронило на землю с огромной высоты. Он покачнулся, чуть не упал и огляделся. Лес еще досыпал последние минуты, закутанный в утренние сумерки, вокруг никого, и только где-то вдалеке стучал дрозд, разнося по округе смутные автоматные очереди. Небо было серым, и солнце не отбрасывало отсветы на него, оно спряталось за непроглядной пеленой, и Юнги вдруг почувствовал будто специально из-за него. Потому что он не был достоин его света и тепла. Теперь его место было лишь под землей, и он спустился туда не потому, что должен был.        Юнги пришел в кабинет, сел за стол, выпрямив спину, и стал ждать. Просто сидел и смотрел  на пустую комнату за стеклом. Боялся увидеть, как изменилось все в самой глубине его души. Не хотел признавать, что это началось вовсе не вчера вечером, что, увидев ниточку во тьме ЦИА-8 в первые свои дни здесь, он все-таки пошел за ней и вот теперь уже слышал шорохи клубка, кружившего вокруг. Юнги старался думать о насущном, если думать вообще получалось. Ближайшие задачи, события, способы помочь Чимину восстановиться, достаточно эффективные, но не переходящие черту или не слишком «холодные».       Иногда казалось, что середины не существует, что в любом случае «тепло» — это уже за чертой, и, может быть, Юнги вовсе поздно пытаться остаться в стороне, если он так много раз перешел ее, даже не заметив. Не подумав.       Сейчас же у него было много времени, чтобы это исправить, и за четыре с лишним часа его мысли где только не побывали. Он многое успел обдумать: от плана дня и перечня фраз и относительно приемлемых действий до огромного списка причин для вины и самобичевания, — и при этом не успел ничего, потому все время отвлекался и маниакально прислушивался к любым звукам на уровне. Каждый шелест или шорох, каждый монотонный гул, будто все они пытались что-то сказать.       Это все становилось уже чем-то совершенно ненормальным. К счастью, закончилось как по щелчку, когда звякнуло напоминание на браслете. Юнги не помнил, как и когда поставил его, но был рад, что сделал это, потому что, утопая в собственных мыслях, уже готов был захлебнуться и пойти ко дну, потеряв счет времени. А оно подошло к назначенному часу, и Юнги пошел в комнату восстановления, чтобы забрать Чимина и позаботиться о нем.       Он этого хотел, искренне, честно, и кое-как решил, что все равно сделает, что сможет, чтобы Чимину стало легче, даже понимая прекрасно, как именно каждое слово, каждое прикосновение удачно впишется в план Кана, как укрепит связь, как усилит привязанность. Юнги понимал, как все это работает для системы. Но и понимал, что это нужно им обоим, потому что даже самый короткий взгляд был гораздо глубже методик и научных теорий.       Что-то невесомое, немое, бестелесное. Оно, казалось, витало в воздухе и тишине даже в холодном кабинете комнаты восстановления среди запахов лекарств и антисептика. Юнги поморщился и прошел дальше, никого не увидев, зашел в смежный кабинет и остановился у дверей, которые вряд ли должны были открываться его пропуском, но сегодня они открылись, и он об этом не задумался ни на секунду.       Взгляд отчаянно искал самое удивительное существо на свете, но первым нашел широкую спину и темно-зеленую форму. Кенхо стоял перед капсулой, похожей на огромную стеклянную бочку, из которой с обеих сторон тянулись трубки и провода, и смотрел на спящего Чимина. Юнги подошел и остановился рядом, стараясь дышать потише. Они ничего не сказали друг другу, никакого «доброго утра», просто остались стоять бок о бок.       Чимин казался таким спокойным и безмятежным, дышал легко, ровно, пульс на мониторе рядом шел ритмичной линией с идеальной амплитудой. Ему даже что-то снилось — Юнги заметил, как слегка вздрагивают ресницы, а глаза двигаются под веками. Как будто и будить его сейчас было преступлением — выдергивать из приятного сна в отвратительную реальность, — но в первом кабинете послышались шаги и голоса, а Кенхо, глянув на время, вздохнул и отошел к дверям.       Те открылись в следующее мгновение, и сразу стало так громко, что захотелось зажать руками уши, хотя Соен и врач говорили вполголоса.       — …сверку со всеми последними циклами. Несколько лет такого не было! — говорила врач, на ходу показывая Соен что-то на планшете.       — Чудесно, — вздохнула та, хотя не особо радостно, и подняла взгляд. — А, Юнги, вы уже здесь. Доброе утро!       Соен улыбнулась ему, но Юнги все равно почувствовал, что она не слишком рада его здесь видеть, впрочем, как и он ее. Ему бы вообще хотелось видеть только одного сейчас, и он снова повернулся к нему, но тут же тонкая и настойчивая рука аккуратно направила его назад.       — Отойдите, а то пришибет, — сказала врач.       Юнги медленно понимал, что ему надо сделать, поэтому Соен подсуетилась, взяла его под руку и отвела в сторону.       — Ты спал сегодня? — тихо спросила она. — Выглядишь не очень. Может, все-таки передумаешь, возьмешь выходной?        Юнги не ответил. На самом деле, просто отвлекся на происходящее перед ним и с трудом мог вообще понять, что она ему говорит.        Врач нажала несколько кнопок на панели, приложила пропуск — дверца капсулы щелкнула и начала подниматься. Воздух с тихим шипением вырывался наружу. Юнги ждал, когда Чимин очнется, и волновался до потных ладоней — вдруг испугается? Запаникует? Хотя предполагал, что, скорее всего, они накачали Чимина огромной кучей седативов и бог знает чем еще, так что активные реакции были маловероятны.       Но все равно Юнги готовился среагировать на что угодно, и предчувствие плохого настолько выросло в нем за жалкие минуты, пока врач копошилась вокруг Чимина, что,  когда она хлопнула его по щеке, он сразу сорвался.       — Поосторожнее! — грубо бросил Юнги и быстро подошел.       — Мне что, в лобик его поцеловать? — ответила женщина с кислым лицом, но все же передумала отвешивать Чимину еще одну пощечину, чтобы разбудить.       — Доктор Ким, — вдруг вмешался Кенхо, — если вы уже сделали часть своей работы, позвольте ассистенту сделать свою.        Женщина метнула взгляд на Соен, получила от нее кивок и очень показательно закатила глаза и махнула рукой.       — Бога ради, — вздохнула она, и подошла к Ли, протянув ему планшет. — Ставьте подпись, и я пошла за кофе, не могу уже здесь торчать.       — Я прослежу, идите, — ответил Кенхо и улыбнулся.       Он быстро подписал и подтвердил биометрию, а когда врач ушла, встретился взглядом с Юнги. Тот застыл в нерешительности и сдвинулся с места, только когда ему кивнули, намекая, что пора работать. «Я здесь хоть что-то делаю по своей воле?» — проскочило среди пустоты в голове. Вероятный ответ не был утешительным, поэтому Юнги не стал искать его и вместо этого просто подошел к Чимину и склонился над ним.        Какой-то план действий у него был до этого момента, но теперь и следа не осталось. Парочка легких пощечин по факту была вполне неплохим способом разбудить кого-то, и Юнги почувствовал себя размякшим идиотом, попавшим в поставленную самим же собой ловушку, но делать уже было нечего. Он чуть сжал плечи Чимина и осторожно потряс его.       — Чимин, пора вставать, — прошептал едва слышно.       Но этого хватило. Чимин резко открыл глаза и дернулся, чтобы подняться, но упал обратно и застонал, щурясь от яркого света.        — Тише, все в порядке. Я помогу тебе, давай осторожно.       Юнги приобнял его и поднял, помогая сесть. Чимин тяжело вздохнул, привалился лбом к его плечу и слепо пошарил руками по воздуху, как будто искал и не мог найти. Юнги поймал дрожащую ладонь и легонько сжал. Весь Чимин был холодным и бессильным, едва сидел, и трудно было представить, как сможет дойти до камеры сам.        — Позволь, — тихо попросила Соен, оказавшись рядом.       Юнги обернулся и увидел на ее лице ту же растерянность, какую ощущал в себе, только, кажется, кое-что она понимала больше него, поэтому задумчиво хмурилась. Он чуть отодвинулся, продолжая придерживать Чимина, и дал Соен возможность осмотреть его.        Соен проверила фонариком глаза, слуховую реакцию и очаг Проклятой формы на шее. Очень осторожно, почти не прикасаясь, и отступила, одарив взглядом, в котором едва можно было что-то разглядеть и понять.       — Нужно будет сделать четыре инъекции, как в прошлый раз, — сказала она холодно и совершенно без эмоций.        — Сделаю.       — Я занесу тебе коробку в кабинет, пока ты… — Соен посмотрела на Чимина и вздохнула. — Оставила внутри стикер, поймешь.       Она отошла, и на ее место пришел Кенхо — положил рядом фиксаторы, и Юнги чуть не вспыхнул.        — Да ладно, — протянул он, посмотрев на него. — Он же еле двигается, здесь три шага пройти.        — Делай, что должен, — сказал Кенхо и отошел.        На секунду показалось, что эти слова имели другое значение, но Юнги сжал зубы и взял фиксаторы. Порой правила бывали глупыми, но настолько абсурдными — еще никогда. И все же он сделал, что они требовали, потому что на самом деле чувствовал себя немногим лучше Чимина и не мог сопротивляться целой огромной машине системы. А Чимин поймал его взгляд и еле заметно улыбнулся, будто говоря, что все нормально.        Разве могло быть такое нормальным? Даже если так было всегда, даже если он привык. Негодование теплилось в груди, пока Юнги помогал ему встать, пока вел до камеры под звон цепи, придерживая под руку, но не расходилось до действий. Только оседало на дне души вместе со многим другим, а потом вовсе успокоилось, когда Кенхо ушел, оставив их наедине.        Словно отпустило, и все фиксаторы, физические и метафорические, исчезли. Юнги усадил Чимина на кровать, поправил подушку под спиной и накрыл одеялом ноги. Видеть его таким слабым было почти так же больно, как вчера слышать крики и мольбы.        — Как ты себя чувствуешь? — спросил Юнги, присев рядом.        — Не так плохо, как тебе кажется, — прошептал Чимин и вдруг усмехнулся.        Он протянул руку, кажется, с большим трудом подняв, и Юнги сразу взял ее, сжал между ладоней, согревая.        — Прости, мне… очень жаль, что тебе пришлось снова пройти через это.       Чимин задержал взгляд, усталый и задумчивый, а потом вздохнул неровно и прижал ладонь Юнги к своей щеке.        — С тобой было легче, за что я должен простить тебя? — спросил он, искренне не понимая, и прикрыл глаза.       Юнги сглотнул. Убрать руку не мог себе позволить, но и прикосновение это было за рамками всех правил, даже тех, которые он сам себе придумал. Сердце забилось быстрее. Он не знал, что чувствует, не понимал, правда ли это.        — Я должен был остановить эксперимент, — ответил Юнги, сомневаясь в каждом слове, которое говорил вслух, и каждом, которое оставалось между строк само по себе.        — Должен?       — Я хотел.       — Но ведь ты не можешь.        — Не могу… прости, что я не могу.       Чимин открыл глаза, посмотрел на него, и Юнги увидел — он все понимает. Все, что происходит. Но в отличие от него уже давно научился с этим справляться, а сам Юнги до сих пор пытался жить по старым правилам, которые здесь не работали.        — Если тебе это нужно, я тебя прощаю, — сказал Чимин, чуть улыбнувшись.         — Спасибо…       Юнги взял его вторую руку и приложил ладонь к своей щеке. Словно это был ритуал. Чимину, кажется, понравилось, и он осторожно погладил его, удивляясь и смущаясь нового чувства. А Юнги не знал, зачем это сделал. Что заставило сделать это. Хотя с уверенностью мог сказать, что цифрам Кана такой жест пойдет только в плюс.        Но ему понравилось. Чем бы потом это ни стало, сейчас тепло Чимина согревало его лицо, а нежное поглаживание — успокаивало. Оно говорило, что он не виноват, и осознание этого стало очищающей болью в груди. Приятно, никто к Юнги так не прикасался — не желая что-то взамен, не требуя. И все же такое не могло продолжаться слишком долго, поэтому он сделал над собой усилие, убрал свою руку и руку Чимина, едва сдержав вздох, полный сожаления.        — Обед где-то через час, — сказал Юнги. — Хочешь просто полежать или принести тебе что-нибудь?       Чимин задумался, побродил взглядом по комнате и замер им на смотровом стекле.       — Я бы послушал музыку, — тихо сказал он, все еще смотря туда, будто за матовой поверхностью мог что-то увидеть.        — Тогда схожу за планшетом, послушаем все, что захочешь, — Юнги улыбнулся и встал, тут же ощущая, как уходит тепло.       — А ты…        Чимин не договорил и, посмотрев на него, тяжело вздохнул.        — Побуду с тобой, ты не против?       — Нет, — он произнес это почти неслышно, и его смущенная улыбка сказала гораздо громче.        Юнги видел ее перед глазами, когда выходил из камеры, не слыша шагов за спиной, видел, пока был в кабинете. Коробка с красным крестом лежала ровно на середине стола и выглядела очень неестественной, но так и звала к себе каким-то далеким тревожным колокольчиком. Юнги собирался быстро заглянуть внутрь, только чтобы увидеть, что за пояснения оставила внутри Соен, но в итоге задержался, хотя так и стоял все время у края стола в такой позе, будто что-то тянуло невидимыми руками обратно к двери.       Но что заставило его остаться — ампул было две. Одна, как и в прошлый раз, желтоватая, с тем же кодом на этикетке, а вот вторая — совсем другая, и Юнги долго смотрел на нее, даже не решившись прикоснуться. Бледно-голубая жидкость, похожая на обычный физраствор, казалась даже слишком безопасной, с учетом отсутствия на ней какой-либо информации. Ни номера, ни кода, ни названия, ни даже объема — только пустая маленькая наклейка.        В записке тоже ничего об этом препарате сказано не было. Юнги прочитал три раза, на случай, если поплывший взгляд его обманул дважды, но все равно увидел там только инструкцию по количеству и времени введения каждого из них. Бледно-голубую ампулу Соен называла «второй препарат».        Юнги это не понравилось, причем настолько, что он с трудом удержался от того, чтобы смять и выкинуть стикер, который держал дрожащей рукой. Теперь уже множество подозрений открыли себе путь в его мысли: что за препарат? Что он с Чимином сделает? Это помощь или очередной опыт? И почему ему, Юнги, нельзя знать хотя бы чертово название? — но он постарался отложить их на потом. Ведь Чимин его ждал, надо было вернуться, и Юнги так и сделал, оставив открытую коробку на том же месте, но захватив планшет.       Холод и тишина коридора прошли мимо по касательной, он почти не заметил этих нескольких мгновений, а потом почувствовал себя как никогда легко и хорошо, когда вошел обратно и увидел, как Чимин неловко пытается скрыть свою радость. Улыбка-то все равно светилась во взгляде, даже если он усердно поджимал губы и старался не смотреть в глаза.       Юнги устроился в кресле, как завелось, включил музыку, которую попросил Чимин, и с небывалым энтузиазмом стал вытаскивать на свет все свои знания, интересные факты, какие-то истории и все такое, чтобы отвлечь и развлечь его. Поначалу говорил сбивчиво, много машинально улыбался, но постепенно стало так спокойно, будто за стенами вовсе ничего не осталось. Ничего, что оборачивается кандалами на запястьях и щиколотках.       Когда пришло время обеда, Юнги отлучился на пару крохотных мгновение и тут же снова вернулся, и радости вокруг них стало еще больше, потому что помимо вкусного обеда Чимину подали на десерт яблочный пирог с корицей. Даже слов было не нужно, чтобы понять, насколько ему это понравилось.        Чимин заметно повеселел, ему было лучше, и этот период восстановления не шел ни в какое сравнение с тем, что Юнги застал в первые недели работы здесь. Конечно, травмы тогда были хуже, но… как бы он ни пытался убежать от этой мысли, она все равно настигла, когда Чимин протянул ему ложку с кусочком пирога, предлагая попробовать.        Ему теперь лучше, потому что Юнги рядом. И это была такая же простая механика, как и положительное подкрепление пирогом, который он попробовал и полностью согласился с мнением Чимина, что это «такая вкуснятина, что хоть тонну съешь, все равно будет мало».       — Как так вообще придумали, чтобы и мягко и хрустело одновременно? — спрашивал Чимин, отдавая последний кусочек Юнги, который тот с удовольствием съел, даже не думая отказываться.        — Возможно, случайно, — ответил он, пожав плечами.       — Так разве бывает? Я думал, у людей все по плану, все рассчитано… — Чимин глотнул чай и протянул его Юнги, не глядя и крепко задумавшись.       — В нашей жизни очень многое происходит совершенно случайно, — Юнги слабо усмехнулся и сделал пару глотков.       Чувствовал, как подступает огромное множество мыслей, призванных одним этим вопросом — как? И многие из них были очень личными, так что он постарался держаться в рамках, продолжая:       — Много лет назад, когда люди только начинали познавать мир, ни о каких планах и речи не шло. Они просто пробовали все, что могли, и кому-то везло.       — А ты в такое веришь? — чуть удивившись, спросил Чимин и по-свойски забрал у него стакан. — Везение, удача. Ну, то есть, что это что-то большое, как люди верят в бога.       — Мне кажется, я больше верю в судьбу, если так рассуждать, хотя это сложная тема. Иногда кажется, что все предопределено, а иногда — что вся жизнь — одна огромная случайность, состоящая из миллионов маленьких случайностей. Может быть, где-то среди них и есть удача, но она точно не бог.       Юнги улыбнулся, хотя серое, как тонкое облако, чувство тоски задело его. Не хотелось ему говорить о чем-то тяжелом, пусть оно таким и виделось лишь ему, потому что Чимин, подумав, ответил просто и легко:       — Наверное, это потому что тебе не везло. Ты невезучий?       Это было сказано совсем без обид, даже немного с сочувствием. Юнги рассмеялся, тем более Чимин попал в яблочко.       — Да, — кивнул он, все еще улыбаясь, — единственный раз крупно повезло, когда я получил перевод сюда, и то, я уже начинаю сомневаться, что это не злой рок в маске удачи.       Чимин поставил стакан на поднос и отклонился, как привык, чтобы расслабиться и опереться на спинку стула, но сразу же передумал, как только коснулся ее, и снова сел прямо. Юнги заметил, как на мгновение он нахмурился. Губы дрогнули, и с них сорвался сдавленный выдох.       — Больно?        Юнги наклонился к нему и придержал за локоть, хотя Чимин не падал. И вдруг, совсем не к месту, почувствовал едва уловимый запах его кожи. Он как будто стал слаще. Или дело было только в пироге?       — Сейчас больнее, чем утром, — тихо ответил Чимин, но постарался улыбнуться. — Хотя все равно не так, как раньше.       — Наверное, действие обезболивающего проходит, — задумчиво сказал Юнги, кажется, даже самому себе, и нехотя отпустил руку Чимина. — Сегодня вечером и завтра утром нужно будет сделать парочку уколов, тот «коктейль» вроде бы тебе помогает, но я могу узнать насчет еще одной дозы обезболивающего, если сильно заболит.       Чимин сначала растерялся, смотря на него с немного испуганным удивлением, а потом спешно сказал, будто оправдывался:       — Нет, не нужно, все в порядке, просто не буду лежать на спине, и все.       Даже пытался пошутить, улыбнулся, а взгляд все равно бегал и выдавал, поэтому Юнги мягко и осторожно накрыл его ладонь своей и сказал, посмотрев в глаза:       — Пожалуйста, когда тебе больно или плохо, говори мне об этом. Если не смогу помочь, я хотя бы смогу утешить и буду знать, когда мне начинать волноваться.       Чимин вдохнул, но выдохнул не сразу, задержал дыхание, не отводя взгляда. На глаза навернулись слезы, и, смутившись их, он опустил голову и аккуратно убрал руку.        — Ладно, только… пожалуйста, не волнуйся обо мне.        От этих слов, от его голоса у Юнги кольнуло под ребрами. Он понял, что иначе больше просто не может, и с этим уже ничего не сделать. Юнги привязался. Вот только сам себе в этом не признался.       Он побыл еще немного с Чимином и ушел, чтобы пообедать и после заняться другими задачами. Как будто у него оставалось еще много другой работы, хотя она переставала иметь значение. Юнги почти забыл обо всех своих должен — Ами напомнила ему, пусть и ни слова не сказала конкретно об этом.        Они пообедали вместе, немного поговорили. Юнги всего этого не хотел, но, покинув камеру Чимина, вдруг почувствовал такое жуткое бессилие и покорность. Поэтому, когда Ами попросила его подождать, он подождал, когда задавала вопросы — отвечал. Даже умудрился пообещать, что постарается отдохнуть получше. Ами так волновалась о его состоянии, а он думал: «Почему я достоин заботы, а о его чувствах никто и не думает?»       Впрочем, Юнги знал ответ, это было очевидно, и все равно меньше обиды на душе не стало. Что-то такое, детское ощущалось в этом неуходящем «почему?». Чимин любил задавать такие вопросы, что никаких ответов не было достаточно и хотелось спросить еще и еще. Но в отличие от него Юнги лезть глубже не хотел совсем, поэтому, как только вернулся в кабинет, сел за терминал и постарался вспомнить, кто он здесь.        Еще раз прочитал небольшую инструкцию по инъекциям, покрутил в руке безымянную ампулу. Она казалась холодной, и внутри словно переливалось что-то, хотя жидкость была идеально чистой. Может, даже чересчур. Юнги аккуратно вернул ее в коробку, сдвинул на край стола и зашел в почту. Там его ждало письмо от профессора. Открывать как-то совсем не хотелось, но пришлось, и хорошо, что никакого очередного анонса о событии там не оказалось. Видит бог, если бы Юнги увидел что-то вроде «на завтра назначен эксперимент…» — взорвался бы от праведного гнева на месте. Но в письме лишь говорилось о снижении учебной нагрузки по необходимости, временное приостановление опросов и куча похвалы, от которой никакой гордости испытывать Юнги уже не мог.        Между последними затесалось скромное напоминание об отчете по вчерашнему эксперименту, так что он сразу занялся им. Открыл форму, положил пальцы на клавиши и… застыл. Мысли не шли, зато яркие картинки и крики тут же переполнили голову. Юнги не представлял, как ему облечь в слова весь тот ужас, да еще и чтобы эти слова были правильными и подходящими.        В итоге на жалкий коротенький отчет ушел почти час. С большим трудом удалось подобрать относительно нормальные формулировки, которые ему все равно не понравились, но что делать? Кан ждал отчет, и Юнги написал его с горем пополам и отправил. Зато после этого стало намного легче.       Юнги расслабился в кресле и с удовольствием посмотрел за стекло, не замечая, как улыбка сама по себе теплится на губах. Чимин сидел за столом, рисовал и напевал себе под нос. Очень тихо, неразборчиво, так что Юнги не сразу понял, что это за песня, а как понял — перестал дышать.        Все внутри дрогнуло, кажется, он даже услышал, как что-то звонко разбилось. Чимин напевал «Agua», ту песню, которую Юнги включал ему в наушниках.       — Так все-таки понравилась, — прошептал он вслух и подошел к стеклу.       Не мог поверить, особенно тому, как собственное сердце по-новому отозвалось на выученный наизусть мотив. Чимин не знал испанского, но оказалось, что у него очень хорошая память и слух, потому что даже если не произносил сами слова, Юнги их узнавал, и звучали они ровно так же, как в оригинале. «У тебя такой красивый голос?» — вдруг пронеслось в мыслях, и он машинально прижал ладонь к стеклу, не в силах отвести взгляд. Чимин улыбался уголком губ, и, похоже, у него наконец-то получался рисунок, который он все пытался нарисовать. Карандаш так легко скользил по бумаге, пока медленно не провел последнюю линию и не остановился.        Чимин замер. Юнги — тоже, боясь вздохнуть слишком громко, будто через стекло его можно было услышать. Казалось, даже время остановилось, чтобы не потревожить нечто невидимое и теплое. Чимин о чем-то подумал, усмехнулся и красивым движением рук спрятал листок с рисунком под стопку бумаги, а потом потянулся и лег на стол, что-то пробормотав.        Юнги простоял у стекла еще несколько минут, просто смотрел, а потом, когда Чимин нетвердым шагом перебрался на кровать и прилег, продолжил наблюдать уже сидя в кресле. Все гадал, что же он нарисовал и покажет ли ему. Сердце подсказывало, что да, и Юнги не без труда дождался ужина, чтобы снова к нему прийти.        Но оказавшись рядом, о рисунке Юнги не спросил намеренно, не хотел торопить и смущать, вместо этого говорил с Чимином о чем угодно другом, отвечал на все вопросы и больше, чем обычно, приглядывался к его поведению.        Что-то неуловимо менялось — вздохи, улыбки, движения рук. Слегка подрагивали пальцы, на щеках теплел румянец, слишком нежный для человека, живущего под землей. В глазах мелькали звезды, которых они никогда не видели, и он все чаще и дольше задерживал взгляд на Юнги. И в отличие от того, как это было раньше, не хотел что-то сказать и не решался, нет, просто смотрел, и ему будто все время было мало.        Юнги это чувствовал и в конце концов не ушел, чтобы поужинать, а просидел с ним до позднего вечера, пока не настало время сделать инъекции. Они слушали музыку на фоне, и когда он вернулся с коробкой, она продолжала играть. Приглушенный, даже немного романтичный, джаз, звучавший точь-в-точь как на старой потертой пластинке.       В комнате витало спокойствие, но Юнги на душе, наоборот, становилось тревожнее. Когда он вошел, Чимин опять лежал на столе, вытянув руки. Было заметно, что ему тяжело сидеть, а теперь, видимо, сил совсем не осталось. Юнги положил коробку на край стола и приподнял Чимина, приобняв за плечи.        — Не мучай себя, давай в кровать, там все сделаю.       — Тебе будет неудобно, — пробормотал Чимин и выпрямился, уже собираясь закатать рукав для укола.        Юнги пришлось поймать его руки и потянуть на себя, чтобы встал. И он не смог проигнорировать, насколько теплым был Чимин. Почти горячим.        — Все в порядке, пойдем, ты устал.       Хотя в глубине души он уже начинал сомневаться, что дело только в усталости. Чимин кое-как доплелся три шага до кровати и, вероятно, не упал только потому, что его крепко держали. Юнги уложил его поудобнее, поставил рядом стул и взял коробку.        Первой на очереди была инъекция «коктейля», самое простое. Подготовив все, что нужно, Юнги аккуратно закатал рукав Чимина, затянул жгут на плече и, пока вена проявлялась, быстро натянул перчатки и набрал препарат. Поначалу руки подрагивали, но, как только игла коснулась кожи, дрожь резко ушла. Меньше всего на свете он сейчас хотел случайно причинить боль, поэтому очень сильно старался все сделать как можно аккуратнее.        Юнги ввел иглу, отстегнул жгут и начал медленно и плавно вводить препарат, придерживая руку под локоть и наблюдая за каждой микрореакцией, готовый в любой момент среагировать. В одно мгновение все органы чувств обострились и сосредоточились, хотя разум говорил, и был прав, что все пройдет нормально. Чимин не двинулся ни на миллиметр, только немного напрягся и осторожно выдохнул, когда Юнги начал вводить препарат, а потом снова затих, будто пытался притвориться, что его не существует.        Как и в прошлые разы, реакция очень спокойная, он почти не дышал, боясь помешать, и даже если было больно — никак не показал этого. Закончив, Юнги убрал шприц и зажал место укола стерильной салфеткой.        — Вот так, первый готов, — сказал он с улыбкой. — А ты отлично держишься.        Чимин шумно и тяжело вздохнул, закрывая глаза, и перевернулся на бок. С минуту молчал, лежа без движения, пока Юнги убирал использованное и сразу доставал новое для следующего укола.        — А сколько надо? — тихо и хрипловато спросил Чимин спустя время.        — Четыре, — напомнил Юнги.        Он снял перчатки, отодвинул стул, чтобы не уронить ничего случайно, и чуть наклонился к Чимину, присматриваясь.        — Без катетера? — спросил тот и приоткрыл глаза на секунду, но потом снова закрыл.        — В вену два из них — можно и без него, а другие два — в мышцу.        Юнги уже подумал было пояснить, куда именно делаются такие уколы, но Чимин и сам все понял, судя по реакции, — он недовольно застонал, подтянул колени к груди и закрыл голову руками, а потом и вовсе попытал удачу:       — А можно не надо?       Так жалобно попросил, Юнги бы с радостью согласился, если бы это не было его работой и необходимостью. Пусть никем так и не объясненной.        — Прости, я знаю, что это неприятно, но придется потерпеть, — сказал он как можно мягче и погладил его по коленке. — Всего два укола, зато потом станет лучше.        — После таких никогда не становилось…       Чимин сказал это так тихо и скомкано себе в ладони, что Юнги с трудом понял, да и то не сразу. Не нашелся с ответом, осталось лишь продолжать утешительно поглаживать. Он ведь и правда не знал, точно ли будет лучше после инъекций этого безымянного препарата. Тем более Соен оставила на стикере пометку «возможно кратковременное ухудшение состояния — норма», и теперь Юнги только об этом и мог думать.        — Ты чего-то ждешь? — шепотом спросил Чимин.       Он коснулся руки Юнги, лежавшей на одеяле, и тот сразу же опомнился, резко вынырнув из мыслей. Посмотрел на Чимина и кивнул, но слова подобрал не сразу, сбитый с толку. Чимин уже не закрывался, лежал расслабленно и смотрел на него из-под прикрытых век. То ли света стало настолько меньше вокруг, то ли его глаза как-то странно потемнели. В моменте Юнги показалось, что он падает в них, как в пропасть.        — Между уколами нужно выдержать минут двадцать, — сказал он наконец, и голос оказался хриплым и низким.        Они оба чертовски устали и уже готовы были уснуть. Не без труда дотерпели, пока пройдет время. Юнги поглядывал на часы и совершенно не замечал в себе возрастающего желания, чтобы цифры замерли и больше не изменились. Но они отсчитали положенные двадцать минут, так что ему пришлось скинуть сонливость, тряхнув головой, и подвинуть стул обратно.        — Перевернись на живот, пожалуйста, — тихо попросил Юнги.        Любой громкий звук сейчас казался непозволительным. Чимин неровно вздохнул, нехотя лег на живот и без лишних просьб чуть приспустил штаны и белье. Юнги повернулся к нему только после того, как набрал препарат. Так сосредоточился на том, чтобы не ошибиться с дозировкой, что каким-то образом оказался не готов к увиденному. Он сглотнул и повел плечом, мысленно повторяя порядок действий.        Уколы в мышцу для него всегда были сложнее, а сейчас и того хуже — неловкость и смущение буквально загустили воздух вокруг, и стало жутко не по себе. Юнги сделал глубокий вдох, собирая в кучу последние силы и концентрацию внимания. Главное было не думать слишком много, и он искренне попытался, пока определял место укола визуально, но ему нужно было убедиться, что не попадет в нерв, и только рука коснулась кожи, оказалось, что все попытки были ни к чему.        На несколько секунд в голове Юнги все просто выключилось. Теплая, мягкая кожа. Плавная линия мышцы, выпирающая тазовая косточка. Признаться честно, он засмотрелся, едва не провел по коже больше, чем необходимо, но даже так, всего лишь нащупав правильное место укола, почувствовал себя преступником. Ведь он не врач и, более того, в этот момент, похоже, оказался всего лишь человеком, которому нельзя было не то что смотреть так. Чувствовать.       Юнги и самого будто что-то укололо под ребра, в висках зародилась ноющая боль, и, пока еще мог себя контролировать, он выдохнул и сделал наконец этот несчастный укол. Ввел препарат медленно и осторожно, напряженно наблюдая за реакцией мышцы, и, как только вынул иглу и прижал салфетку к месту укола, сразу же отвернулся.       Чимин не вздрогнул, не издал ни звука и опять задержал дыхание. Перенес все крайне спокойно, так что Юнги успел с облегчением выдохнуть и убрать руку, как вдруг услышал бормотание пополам со стоном:       — Горячо… почему…        Чимин приподнялся на локтях, спешно натянул одежду и попытался подняться, но бессильно упал лицом в подушку и простонал в нее что-то невнятное.       — Сейчас пройдет, не волнуйся, — тихо сказал Юнги.       Собирался вообще убрать шприц и все остальное, но успел только снять перчатки. Он отодвинул стул и машинально потер место укола, от чего услышал еще более громкий и недовольный стон и получил звонкий шлепок по руке.       — Прости, — спешно извинился Юнги, одернув руку.       Лицо вспыхнуло, и он почувствовал, что еще одно неверное действие — и посыпется на месте. Юнги сглотнул через ком в горле и отодвинулся. Хотел встать, чтобы собрать все и уйти, но не смог отвести взгляд, наблюдая реакцию, которой раньше не было, и не понимая, что именно нужно с этим сделать.       Чимин задрожал, поджимая под себя руки, потом повернулся на бок, хотел на спину, но так оказалось еще больнее, так что, хмурясь и тяжело дыша, он в итоге замер на несколько секунд, свернувшись калачиком. Все тело было напряженным, словно в ожидании удара.       — Опиши мне, что ты чувствуешь? — осторожно попросил Юнги.       Хотел было коснуться, но не решился, только поднес руку и замер в миллиметрах над бедром, ощущая жар даже на расстоянии. Чимин выдохнул со стоном и шмыгнул носом, закрыв лицо ладонями.       — Больно?       — Холодно, — сдавленно ответил он наконец и вздрогнул. — Жарко. Плохо.       Юнги медленно вернул руку себе на колено и задумался, что это может значить. И жарко, и холодно одновременно? Может, не то «холодно»  имел в виду? Но, судя по дыханию и теплу, исходящему от него, очевидно было, что поднялась температура, и вроде как это нормально. Юнги понимал, что, скорее всего, нужно просто немного подождать и все пройдет, только собственное сердце как будто уже вообще ничего не понимало и заколотилось, как сумасшедшее, от волнения.       Особенно когда Чимин откинул одеяло, но при этом подполз к нему и прижался, а потом резко схватил за запястье и положил его ладонь себе на живот. В этом месте тело почти пылало, и прохладные пальцы нагрелись за секунду. Чимин подвинулся еще ближе и в итоге уперся лбом Юнги в бедро, закрыл глаза и тяжело выдохнул. Шумное дыхание срывалось с пересохших губ, но становилось все более ровным. Как будто это прикосновение успокаивало, облегчало, и Юнги не решился сразу забрать руку, хотя и самому стало так жарко, что захотелось скинуть не только пиджак, и без того расстегнутый, но и рубашку тоже.       — Не уходи, — прошептал Чимин.       Хотя уже засыпал. Ему стало легче, тело расслабилось, лицо — тоже, ровное дыхание грело Юнги бедро, и рука, крепко державшая запястье, ослабла и упала на кровать. Жар тоже спадал постепенно, и температура вернулась в норму. Юнги это ощущал, так и не убирая ладонь от его живота. Не хотел потревожить, да и что-то странно особенное было в этом, и приятно было чувствовать каждый вдох и выдох. Почти гипнотически Юнги замкнулся мысленно на этом ощущении — как рука поднимается и опускается, как чужое тепло ее согревает.       Он не следил за временем, просто ждал, почти ни о чем не думал. Когда Чимин окончательно уснул и засопел, Юнги пригляделся к нему, убеждаясь, и очень осторожно убрал руку. Невидимая связь оборвалась, тепло пропало. Чимин вздохнул, чуть нахмурился, но не проснулся. Выждав пару секунд, Юнги так же медленно встал и постарался как можно тише собрать все медицинские вещи в коробку, потом вернул стул к столу и огляделся.       В комнате стало совсем темно, верхний свет едва работал, ночная подсветка очерчивала стены у пола. Пора было уходить, и все равно Юнги не спешил. Он глянул на письменный стол, на стопку бумаги. Мог бы глянуть тихонько, одним глазком чисто из любопытства, но не стал, а потом посмотрел на Чимина, свернувшегося клубочком на краю кровати, и вздохнул.       Подумал, что не обязан и прочее, и все же решил рискнуть. Оставил коробку на столе, подошел и, приподняв, переложил Чимина головой на подушку,  напоследок прикрыв одеялом. Это была буквально ювелирная работа, Юнги даже не дышал в этот момент. Повезло, что Чимин уснул достаточно крепко и не проснулся от таких манипуляций, только потянулся, издав удивительно неприличный стон, после которого Юнги уже точно выгнал себя оттуда и быстро вышел в коридор.       Яркий свет ослепил, пришлось прикрыть глаза на пару секунд, и он дошел до кабинета почти вслепую, оставил там коробку, выключил все и направился к себе. Времени шел уже десятый час, и, увидев цифры на браслете, Юнги почувствовал, будто провалился в какую-то временную дыру и вынырнул только сейчас, потеряв пару десятков лет. Учитывая плюс к этому еще и жуткую усталость, под толстым слоем которой горело и кололось смущение на грани стыда,  видеть никого в таком состоянии не хотелось точно, поэтому Юнги без зазрения совести пошел через тоннель.       Впервые его тишина и холодная сырость не вызвали дрожи. Тело продолжало полыхать под кожей, в ушах шумело, и все, чего хотелось, — это уже просто дойти до квартиры, принять охлаждающий душ и уснуть мертвым сном.       Юнги удалось все, кроме последнего.       Мысли не давали покоя, отрывочные, фрагментарные, они кружились и кружились, пока не вымотали окончательно. И вроде бы он поспал, но как будто и нет, поэтому на утро чувствовал себя ходячим мертвецом. Наскоро позавтракал в числе первых, никого знакомого не встретил, да и в целом едва ли замечал лица вокруг, лишь смазанные тени, что проскальзывали мимо.       Думал только об одном, пока быстро шел до главного корпуса, пока спускался на лифте на L3, а когда оказался в кабинете, мысли закончились и в голове наступила полнейшая тишина. Ему очень хотелось вернуться к Чимину, но одновременно это пугало, потому что он уже совсем переставал контролировать собственные чувства. Это не могло кончиться чем-то хорошим, даже не думая об этом, Юнги был уверен. И не сопротивлялся, как ни странно. Словно пути назад больше не было, и как ни старайся что-то изменить, итог определен заранее кем-то другим. Оставалось лишь смириться с ходом событий, а вот этого он как раз сделать никак не мог.       Все равно в душе иногда вспыхивало негодование, горькое и бессильное, не давая покоя. «Не так все должно быть», — думалось ему, но как все исправить, он не знал, и это делало его все более растерянным с каждым днем.       Юнги уже снова начал думать слишком много в те короткие мгновения, пока шел в камеру, и как хорошо стало, когда оказался там. Спокойствие окутало его невидимым облаком, будто на сердце настал штиль. Это было такое хрупкое состояние. Чимин еще спал, с головой спрятавшись в одеяльный кокон, только рука торчала, свисая с края кровати. Будить его ради уколов не хотелось, но пришлось.       Привычными осторожными движениями, не создавая шума, Юнги поставил стул к кровати и присел на край. Чимин зашевелился, но не выбрался и, похоже, не проснулся, только рука слепо потянулась к теплу сама по себе. Юнги машинально поймал его ладонь и чуть сжал, с облегчением ощущая, что она теплая, а не горячая.       Надеялся, что в этот раз укол в мышцу пройдет легче. Одной рукой он подготавливал все, что нужно, другой начал поглаживать и разминать пальчики Чимина. Думал, если мягко разбудить, будет лучше, а потом вообще закралась мысль сделать первую инъекцию, пока он еще так крепко и спокойно спит. Но это было бы нечестно, поэтому Юнги все-таки разбудил его — приоткрыл одеяльный кокон и погладил по румяной щеке.       — Чимин, пора просыпаться, — сказал тихо, чуть наклонившись.       Чимин вздохнул, промычал что-то и открыл глаза, похоже, только чтобы убедиться, кто его будит, потому почти сразу опять закрыл и нахмурился.       — Ты пока лежи, я сейчас сделаю укол в вену, окей?       Вместо ответа послышалось мычание, похожее на согласие, и Юнги сам выпутал из одеяла его правую руку. Вчера делал инъекцию в левую и сразу решил, что лучше будет в другую, чтобы дать вене отдохнуть. Чимин не сопротивлялся, может, даже задремал снова, и Юнги бережно и быстро все сделал и сегодня для верности засек время, чтобы выдержать правильный интервал. Думал, может, вчера сделал что-то не очень правильно, поэтому была такая реакция, и на этот раз постарался получше.       Хотя надежда была слабая, растворялась в воздухе, как утренний туман, пока шло время. Чимин окончательно проснулся и приоткрыл глаза. Ничего не говорил, только смотрел в пустоту. Юнги его лицо показалось грустным, поэтому он спросил:       — Как ты себя чувствуешь?       Чимин нахмурился, то ли пытался сформулировать, то ли понять, что же он действительно чувствует.       — Странно, — ответил наконец, очень тихо. — Со мной… что-то другое.       — А спалось как?       Еще одна долгая пауза, как будто ему крайне тяжело давалось думать.       — Плохо, — прошептал Чимин, вздохнул и прочистил горло, продолжив уже чуть громче: — Все время просыпался. Мне казалось, что ты был здесь. Но ты не приходил…        Юнги не совсем понял, было ли последнее вопросом, и на всякий случай все-таки подтвердил:       — Нет, я не приходил ночью. Может, тебе это снилось?       Чимин задумался, а потом вдруг невесело усмехнулся.       — Нет, мне снилось другое, — сказал он, посмотрел ему в глаза и покраснел.       «Значит, я все-таки приснился», — догадался Юнги и отвел взгляд. Проверил время, еще оставалось пять минут, но ему показалось, что те же самые цифры он видел, когда в прошлый раз смотрел на часы. Время тоже никак не хотело просыпаться, шло очень медленно, позволяя волнению Юнги созревать и вырастать внутри, отчего снова становилось жарко. Он все-таки не выдержал и снял пиджак, повесив его на спинку стула, да к тому же вспомнил, что Чимину тот не нравится.       Чтобы не сидеть просто так, Юнги неспешно достал новый шприц, перчатки и салфетки, пробежался глазами по стикеру еще раз, проверяя, правильно ли запомнил дозировку, и достал ампулу. Крохотная баночка с голубоватой жидкостью, что же все-таки она с ним делала? Юнги засмотрелся на пустую наклейку, и вдруг ее коснулись чуть дрожавшие пальцы Чимина. Он повернул ампулу в ладони Юнги и недовольно вздохнул.        — Тебе не сказали, что это?       — Нет.       И кажется, только теперь, услышав этот вопрос, Юнги начал осознавать, насколько на самом деле это нехорошо. Чимин мрачно усмехнулся, перевернулся на спину, поморщившись, и сказал:       — Дырявая лодка тонет быстрее, когда в ней двое. Можешь принести воды, пожалуйста?       Юнги растерялся на пару секунд, не сразу встал.        — Конечно, — сказал он, и не успел спросить, как Чимин ответил:       — Там на раковине стакан.       Юнги сходил в ванную, набрал полный стакан воды, а потом помог приподняться. Чимин пил жадно, держа стакан обеими руками и так тяжело дыша, что стенки запотели, несколько капель пролил на колени и не заметил этого, а потом выдохнул с таким облегчением, будто жажда мучила его несколько дней.        — Еще?       — Нет, — он вытер губы тыльной стороной ладони и зажмурился на секунду. — Спасибо.        — Тогда ложись, пора сделать последний укол.       Юнги забрал стакан, поставил на тумбочку и придвинул стул. Хотелось поскорее покончить с этим и забыть уколы как страшный сон, хотя он предполагал, что они никогда не закончатся навсегда. «Пока он здесь…»       Чимин перевернулся и лег с тихим стоном, уже потянулся к резинке штанов с той же стороны, и Юнги успел его поправить:       — Лучше на другую, чтобы не заболело.       Чимин что-то пробормотал коротко и непонятно, чуть повернулся и, подмяв под себя одеяло, приспустил штаны. Юнги набрал лекарство, с трудом уговорил себя не спешить, чтобы не ошибиться. Нащупал мышцу, аккуратно сделал укол, но, когда закончил, снял перчатки и все убрал в коробку, облегчения снова не настало. Потому что он ждал реакции организма и боялся ее.        Чимин лежал, спрятав лицо в складках одеяла и напряженно сжимая его. Вроде бы дышал ровно, но через пару минут вдруг раздраженно откинул одеяло в сторону и резко поднялся. Юнги не успел среагировать, моргнул — и вот Чимин уже прижался к нему всем телом, повиснув на плечах. Запустил руку в волосы, чуть сжал и выдохнул в шею.       — Ты холодный… Как подушка с другой стороны, — прошептал он и коснулся губами ямочки за ухом. — Юнги, ты пахнешь лесом или морем?       Казалось, в этих словах не было смысла, но Юнги растерянно попытался вспомнить, какой запах у его дезодоранта, как будто ответить на вопрос сейчас было важнее всего на свете.        — Скорее, морем, — тихо сказал Юнги и все боялся пошевелиться.       — Оно тоже красивое?       — Очень красивое…       Чимин дышал тяжело и неровно, почти обжигая кожу. Это было неправильно, уже все тело покрылось мурашками. Он провел носом по шее, а потом рука медленно стала спускаться по груди к животу.         — Чимин, пожалуйста…        Юнги все-таки нашел в себе силы и аккуратно отстранился, придерживая его. Должен был сделать это раньше, но тело отзывалось само по себе, обнимая в ответ. И это было таким естественным.        — Вот бы увидеть, — прошептал Чимин.       Волна мелкой дрожи прошлась по его рукам и плечам, он поднял из-под ресниц темный мутный взгляд и задержал его. Осознание происходящего очень медленно возвращалось к нему, и Юнги видел, как обнаженная искренность в его глазах сменяется смущением и виной.       — Полежи еще немного, скоро станет лучше.       Юнги мягко направил его обратно на подушку и помог лечь. И самому дышать было трудно, руки дрожали, но он не подавал виду.       — Скоро принесу завтрак, потом можем послушать музыку, если хочешь? Или принести тебе книгу почитать?       — Я ничего не хочу, — бросил Чимин и отвернулся, вернув одеяло и скомкав его у низа живота. — Только чтобы это закончилось.       Последнее прозвучало почти неслышно и с обидой. Юнги не придумал, как ответить, мог только сочувственно вздыхать и молчать. Да и в целом думать было нелегко после того, что Чимин сделал, причем, судя по всему, даже не осознавая.        Юнги подождал еще немного, наблюдая, как дыхание возвращается в норму, и только потом ушел на ватных ногах, забрав с собой коробку, которую со злости захотелось выкинуть в мусорное ведро, но оставив пиджак. То ли потому что все равно вернулся бы скоро, то ли чтобы была еще одна причина это сделать. Если бы вдруг ему сказали: «На этом твоя работа здесь окончена, спасибо за службу и сдай пропуск», он смог бы ответить: «Да, конечно, только заберу пиджак».       И вдруг, подумав об этом — о дне, когда проект подойдет к финалу или будет закрыт, — Юнги содрогнулся. Не стоило представлять такое, и он изо всех гнал прочь мысли о том, как профессор говорит ему, что все закончено, о том, как его пропуск выдает ошибку на панели двери камеры Чимина.       Когда все это набросилось на разум, Юнги просматривал логи системы мониторинга и собирался настойчиво уточнить у Соен, насколько в норме были отклонения, горевшие пугающим красным. В итоге чувствовал это на себе, пялясь в пустоту между монитором и стеклом, словно все эти проклятые цифры выбрались из таблиц и вселились в него самого.        Резко стало жарко, в голове зашумело, дыхание сбилось, грудную клетку сжало, будто кольцом. Всего лишь несколько секунд, но в высшей степени отвратительные, как минимум потому что он не знал, почему это случилось, и на мгновение искренне испугался, что сейчас умрет. Или что-то внутри него умирало, но он не понимал, что именно. А потом так же, как началось, это внезапно закончилось, он вздохнул и вернулся к терминалу, как ни в чем не бывало.       Скопировал данные, написал короткое письмо Соен и достаточно быстро получил ответ: «Да, я видела показатели, в пределах нормы. А вот тебе лучше волноваться поменьше. Ты в порядке?».       Юнги не ответил. Потому что не хотел, на самом деле, и к тому же доставили завтрак. Он забрал его и подождал, пока Чимин выйдет из ванной. Румяный, с мокрой головой, до сих пор сонный и уставший, несмотря на это, он все равно встал у двери и ждал именно его. Когда Юнги вернулся с завтраком, сразу почувствовал, что от Чимина пахло сладкой свежестью, как в цветочном поле ранним утром. Правда, он не помнил, видел ли когда-нибудь такое поле.       Но даже если оно существовало на самом деле, небо над ним сегодня было пасмурным, никаких лучиков теплого солнца, играющего на капельках росы на маленьких полевых цветах. Чимин молчал все утро. Ел без аппетита, о чем-то все время крепко раздумывал, вздыхал и немного хмурился. Совсем не улыбался, как бы Юнги ни пытался разговорить его, поднять настроение.       В самом молчании и опущенном взгляде царило то горькое «я ничего не хочу», это внутреннее истощение, оно напоминало его состояние в первые дни их знакомства, только казалось не пустым, а полным боли, от которой некуда спрятаться. Кое-как, словно даже не ради себя, Чимин согласился на книгу в качестве занятия между завтраком и обедом, так безэмоционально, что Юнги решил дать ему время побыть одному, но ошибся. Потому что, уже когда собрался уйти, оставив ему электронную читалку с новым приключенческим романом, Чимин вдруг сказал:       — Останься.       Поднял тяжелый взгляд и задержал его. Юнги не смог отказать, ему вовсе показалось, что в глазах Чимина был страх. Остаться одному, страх, что одиночество его уничтожит. Конечно, Юнги сказал себе, что это его воображение, хотя остался. Показалось или нет, неважно, он все равно почувствовал, что Чимину нужен кто-то рядом.        И как бы ни бегал от этих мыслей, самому с ним тоже было гораздо лучше. Тепло, спокойно, хорошо, одним словом. Он включил тихую музыку, устроился в кресле и тоже открыл книгу на планшете, так что эти утренние часы стали идиллией. Юнги почти забыл, что проект «Адаптация» вообще существует, как ЦИА-8 и профессор Кан со всеми остальными.       А потом к обеду и Чимину стало полегче. Он начал говорить чуть больше, правда, как будто очень тщательно подбирал слова, и постоянно поглаживал низ живота. Юнги смотрел на это, сколько мог, и в итоге спросил сам, когда принес обед:       — Живот болит?       Чимин быстро глянул на него и сразу опустил взгляд обратно на тарелку, машинально коснувшись живота.       — Нет, просто… все время горячо, — ответил он и добавил, словно опомнившись: — Все нормально.       Юнги, конечно, засомневался, что все действительно нормально, и, пока Чимин ел, понемногу раздумывал, как надавить на Соен, чтобы она все-таки сказала, что происходит. Связь между новыми ощущениями Чимина и уколами безымянного препарата выстраивалась сама собой и была вполне очевидной. Юнги это совершенно не нравилось — не знать, какой еще эксперимент они ставят на нем. Вот так втихую это было еще хуже, чем в открытую, и он ничего не мог сделать и даже не понимал, к чему готовиться. Вариантов была уйма, но ни один не казался подходящим. Юнги так глубоко задумался обо всем этом, что не заметил, как Чимин закончил с обедом.       — Юнги, ты выглядишь уставшим и грустным, — вдруг сказал он. — Это потому что ты часто приходишь ко мне и не отдыхаешь?       Юнги встрепенулся и растерянно посмотрел на него. Обезоруживающая искренность, и он не сразу смог ответить.       — Нет… то есть… не совсем в этом дело. Но это не твоя вина, не волнуйся, просто… немного тяжело засыпать в последнее время.        Чимин помолчал, забегал взглядом по столу и остановился на руке Юнги, лежавшей рядом с подносом. Не сразу решился, но все же потянулся к ней и накрыл своей ладонью, сказав тихо:       — Я понимаю.       Юнги не ожидал этого прикосновения. Оно было таким простым, что даже не сразу понял, почему вдруг стало трудно дышать. Как будто впервые, когда он уже стоял на краю и готовился сорваться в пропасть, кто-то другой, а не он сам, удержал его и осторожно вернул на землю.       От этого крохотного прикосновения все мышцы будто расслабились сами по себе — не от бессилия, а от того редкого чувства, когда о тебе тоже кто-то думает. И хотя сердце Юнги и без того уже давно занималось пламенем, от этого скромного жеста показалось, оно растаяло окончательно. Чимин, запертый под землей в клетке всю свою жизнь, переживший так много боли и жестокости, утешал его, обычного уставшего человека.       — Когда я попал сюда, — тихо сказал Чимин, совсем едва погладив его руку, — я не мог спать, хотя здесь всегда было тепло и тихо. Это место… Трудно уснуть, когда знаешь, что оно видит каждый твой шаг, слышит каждый вздох. Но потом я привык.       Чимин набрал воздуха, приоткрыл губы, но так и не сказал то, что хотел, и оглянулся, неловко убирая руку. А Юнги подумал: «Не привык. Ты адаптировался, чтобы тебя не сломали окончательно», — и это слово окрасилось в черный, в нем не осталось ничего, что себе представлял профессор, дав название своему проекту.       — Знаешь, я… — сказал Чимин и вдруг встал, но слишком резко, от чего сделал только два шага и схватился одной рукой за голову, а другой сжал плечо Юнги, чтобы не упасть.       — Не спеши, голова ведь кружится.       Он хотел придержать и усадить его обратно, но Чимин отмахнулся, проморгался и пошел к письменному столу. Его пошатывало, но он был очень упрямым и вернулся обратно со сложенным пополам листом бумаги.       — Я хочу подарить это тебе, — тихо сказал он, не смотря в глаза. — И я… если тебе понравится и ты улыбнешься, я буду рад…        Юнги принял листок дрогнувшей рукой, развернул и увидел… себя. Это был его портрет. В три четверти, задумчивый взгляд смотрит чуть в сторону. Легкая штриховка, очень аккуратные линии, и человек на нем показался намного красивее, чем тот, кого Юнги видел в зеркале каждое утро.       — Ты так достоверно нарисовал мою форму, — задумчиво сказал он, рассматривая каждую деталь и уже улыбаясь. — Хотя она тебе не нравится.       — Но ведь она часть тебя, без нее не получалось, — просто ответил Чимин.       А Юнги укололо, причем очень больно. Но он поднял взгляд и улыбнулся искренне и широко.       — Спасибо, это очень красивый рисунок! — сказал он и не слукавил ни на секунду. Это была чистейшая правда. — Мне приятно.       Только после этих слов Чимин несмело посмотрел на него, увидел улыбку и улыбнулся в ответ, а на щеках затеплился румянец. Он и правда был рад только от того, что Юнги понравился подарок, и настроение совсем выровнялось.       Они поговорили еще немного, пока Чимин сам не отправил Юнги обедать. После того как улыбки снова вернулись к ним, уходить тем более не хотелось, но зато у самого аппетит появился. Юнги оставил Чимина с легким сердцем, думая о том, что это ненадолго, полчаса, не больше, и все думал о том, как заставить его снова улыбаться, когда вернется.       Было ощущение, что они вдвоем остались одни во всем мире, но их миром был ЦИА-8, и он быстро вернул все на свои места.       Юнги не успел подняться наверх и пройти пару шагов, как тут же оказался в цепком захвате Имбома. У друга было отличное настроение и огромное желание им поделиться. Он болтал даже больше обычного, и Юнги, обескураженный таким напором после бессонной ночи и тихого утра, сдался почти сразу. Они пообедали вместе, и он не смог отказать, когда Имбом потащил его в комнату отдыха со словами «тебе надо расслабиться, чтобы голова не лопнула, нельзя проводить столько времени под землей!».       В его словах, конечно, была доля правды, может, из-за нее Юнги и согласился провести остаток обеденного часа там, в спокойной обстановке, в обычном человеческом обществе. Впрочем, трудно было не признать все плюсы мягкого дивана и сладкого газированного напитка, который Имбом всучил ему, не спрашивая. Юнги не мог расслабиться по-настоящему, но немного все-таки выдохнул, даже ненадолго прикрыл глаза, пока слушал друга. Какая-то очередная история с его прошлого места работы. Юнги слушал вполуха, одновременно улавливая и все остальные звуки вокруг — чьи-то шаги, тихие голоса, шелест страниц бумажной книги.        С Имбомом тоже было хорошо, но совсем иначе и не надолго, по крайней мере, лично Юнги не мог выдержать его энтузиазма больше пары часов подряд. К счастью, обед длился не вечность, а время не стояло на месте, даже если порой притворялось, что замирает.       Спустя пару историй Юнги глянул на часы и уже собрался мягко отделаться от друга и вернуться наконец вниз, как тот вдруг увидел на столике у дивана колоду игральных карт и резко вспомнил еще одну байку о том, как они с приятелями однажды играли на дежурстве и… У Юнги уже начинала кружиться голова, он, конечно, дослушал, но, как только Имбом вздумал добавить свое любимое «а, кстати…», не выдержал и отобрал у него карты, которые тот уже открывал и собирался достать.       — Извини, дружище, — сказал Юнги и хлопнул его по плечу так же, как сам друг это делал, — давай уже в следующий раз, ладно? Мне пора работать, и тебе тоже.       — Ловлю на слове, дружище! — ни капли не расстроился, как и всегда.       Они вышли из комнаты отдыха, и Юнги не заметил, как положил карты в карман, а потом ему и не позволили о них вспомнить. Когда двери лифта открылись на L2, перед ними уже стоял профессор Кан. Чуть улыбался губами, но не глазами.       — О, Юнги! А я как раз думал поймать вас где-нибудь! — сказал он. — Зайдете ко мне, если не заняты?       Имбом выскочил из лифта тенью и быстро ушел, а у Юнги выбора не было.       — Конечно, сэр, — сказал он и вышел.       — Нам нужно кое-что обсудить с вами, кое-что весьма интересное.       Как будто закинул удочку с аппетитной приманкой, только Юнги показалось, что он и так уже запутался в сетях, потому что даже не подумал о том, чтобы сказать «я зайду к вам через десять минут, если вы не против» и сначала зайти к Чимину и предупредить, что отойдет, но вернется сразу, как освободится. Но нет же, просто покорно пошел за профессором, позволил усадить себя в удобное кресло и заварить чашку кофе. А ведь Чимин ждал его уровнем ниже, и то «скоро», которое Юнги ему сказал, уходя, грозило превратиться в неприятное разочарование.       Профессор же тем временем говорил, как умел, — затягивая в беседу мягко и плавно, не давая шансов выбраться по своей воле.       — Как ваши дела, Юнги? — спрашивал доброжелательно. — Как плечо, уже лучше? Боли не беспокоят?       — Все в порядке, сэр, почти зажило.       — Вот и замечательно, — Кан хлопотал с кофе, и Юнги бесцельно бродил взглядом по кабинету, старательно избегая картины на стене. — Все-таки не зря я попросил доктора Хан позаботиться о вас нашими лучшими средствами, потому что сейчас вы как никогда нужны нам в строю.       — Готовится что-то особенное? — негромко уточнил Юнги, чувствуя, как ноги проваливаются в зыбучие пески.       Предчувствие точно не обманывало, особенно учитывая жутко довольную ухмылку на лице Кана, когда тот вернулся к столу и поставил перед Юнги кружку кофе. Чудный запах быстро заполнил пространство, но бессовестно врал, нашептывая, будто речь пойдет о чем-то хорошем.       — Я бы даже сказал — беспрецедентное, — ответил профессор заговорщицким тоном и погладил Юнги по плечу. — Именно об этом я и хотел поговорить с вами. Наш проект уже близится к совершенно новой стадии, гораздо раньше, чем я ожидал, и это не может не радовать. Но для начала мне нужно объяснить вам кое-что для полноты картины.       Кан неторопливо открыл что-то на терминале, пощелкал мышкой, глотнул кофе и довольно промычал. Юнги тоже сделал глоток, совершенно машинально, обжег язык, но не обратил на это внимания. На виски давило, шею стягивал ворот пиджака. Удавка, которую не скинуть, потому что руки связаны.       — Итак, — начал профессор, вздохнув, — полагаю, вы уже заметили некоторые изменения в поведении объекта, верно?        — Да, сэр… их трудно не заметить, если честно.       — Конечно, они становятся все ярче, и это как раз то, что нам нужно. И что вы думаете? Это не создает для вас дискомфорт? Потому что далее динамика будет идти все выше. Понимаете, я бы не хотел, чтобы работа стала вам… поперек горла, так скажем.       Юнги сглотнул, держась за кружку, как за спасательный круг, и подумал над ответом. Каким он должен быть? Правдивым или тем, который Кан хочет услышать?       — Насчет дискомфорта, я бы не сказал, что он есть, но это… порой вводит в ступор, потому что я не вполне понимаю, как должен реагировать. Чи… объект, он…       — Юнги, — Кан осторожно перебил его и улыбнулся, — можете говорить о нем, как вам удобно, я ведь знаю, что теперь вы часто используете имя в разговоре с ним, и я не осуждаю.       — Да, сэр, — Юнги кивнул и прочистил горло, собирая мысли заново. — В общем, Чимин становится все более открытым во время личных встреч и… весьма тактильным, и, честно говоря, я боюсь упустить момент, когда это перейдет границы.       — Хорошо, я понимаю вас, хотя наше с вами понимание границ отличается, как я полагаю. Но если опустить ваше волнение насчет этого, в целом как вы себя ощущаете рядом с ним? Когда он или вы сами к нему прикасаетесь. Только честно.       Юнги подумал, глядя в кружку с кофе. В темной жидкости отражались потолочные лампы, неровные, искаженные мелкими волнами, потому что его рука дрожала.       — Мне комфортно с ним, — на выдохе сказал он. Как и просили — честно. — Когда прикасается, в том числе. Во всяком случае, пока это выглядит нормально.       Профессор закивал, задумавшись, чуть улыбнулся и продолжил так, будто ответ Юнги ни на что не повлиял.       — Что ж, мы с вами уже обсуждали его реакции на ваше присутствие, но прежде, чем перейти к самому интересному, я все же покажу вам еще немного данных, — легким движением он включил пультом экран на стене и кивнул на него, чтобы Юнги смотрел. — Самые последние. Первое, что хочется показать вам, — это расширенный анализ эксперимента №06-А-III и его последствий. Для сравнения, слева прошлогодние показатели биомониторинга в процессе и анализов крови после, тогда мы проводили эксперимент с теми же параметрами, а справа наш недавний с вашим участием. Думаю, разница очевидна, да?       — Да, сэр.       — Хорошо, тогда идем дальше, пробежимся по минимальным показателям из последних всплесков, чтобы вы увидели последовательность.       Кан переключил, и на экран вывелись графики. Поначалу Юнги потерял фокус и все, что видел, — это красный и синий. Плавные волны, становившиеся горными вершинами в определенных моментах. Еще до того, как профессор объяснил, Юнги уже догадался, что их вызвало, и безуспешно попытался сглотнуть ком в горле.       — Здесь у нас температура тела и сердцебиение. Первый график — когда вы пришли к нему в субботу вечером. Второй — когда вы пришли поздним вечером понедельника. Секунду, я подключу запись, чтобы было понятно.       Юнги и так все понимал, но промолчал и дождался, когда Кан включит в небольших окнах рядом с графиками записи с камеры наблюдения.        — Так, смотрите, при воспроизведении процесса это выглядит просто волшебно! Вот, видите? — он остановил, немного отмотал и включил заново. На каждой из них Чимин прижимался к Юнги, а тот обнимал его в ответ. — Сначала — учащение сердцебиения, потом оно успокаивается, а температура в свою очередь возрастает в процессе контакта.       Кан говорил так, будто это восьмое чудо света, а Юнги не мог нормально вдохнуть, краснея и покрываясь испариной. Он впервые увидел со стороны самые теплые моменты между ним и Чимином, моменты доверия, искренности, честности. На зернистой плоской картинке.       — Ну и последние два, когда вы делали ему инъекции, — просто золото, хоть каждую минуту разбирай, честно вам скажу, все данные будут лучшими! — профессор гордо улыбался, а Юнги уже хотелось закричать, чтобы он прекратил делать это — разбирать чувства на чертовы механики и цифры. — Но вот эти четвертые графики от сегодняшнего утра уже отличаются, и думаю, вы заметили это еще в моменте. Пожалуй, теперь я могу вам пояснить эту особенность, вам ведь интересно?       Комната куда-то поплыла, и Юнги убрал руку от кружки. Он видел, как буквально оставлял след своими прикосновениями, словами, присутствием, как обеспечивал проекту желаемые цифры и кривые, когда считал, что просто… был хорошим человеком. Теперь этот человек медленно рассыпался в прах внутри него. Но он продолжал смотреть на экран.       — Да, сэр, интересно, — ответил он, не узнавая свой голос. Механический и бесчувственный.       — Замечательно, — профессор отвернулся от экрана и потер ладони. — Смотрите, в чем дело: один из препаратов, который вы вводили ему, был стимулирующим. Доза совсем небольшая, без должных условий ранее она почти никак не влияла на него, но теперь, благодаря вам, она дала вот такой результат.        — Что это за препарат? — глухо спросил Юнги, смотря на свои руки на коленях. Пальцы ходили ходуном, и он решил больше не пить кофе и вообще не двигаться, чтобы не выдать себя.       — Простая гормональная смесь, ничего особенного.       — И для чего вы его назначили?       Юнги с трудом поднял взгляд и встретил довольную ухмылку. Глаза за круглыми очками блеснули подозрительно ярко.       — И вот мы переходим с вами к самому интересному… — профессор сел поудобнее, сложил руки домиком пред лицом и продолжил негромко, мягко, но за притворной легкостью едва слышалось нездоровое восхищение. — Видите ли, наш объект, Чимин, невероятно особенное создание, и не только потому что является единственным в мире живым и здоровым гибридом человека и Проклятого. У него есть еще одна удивительная особенность. Завтра вечером мы проведем осмотр, и вы сможете увидеть все своими глазами, а пока я объясню на словах, покороче и попроще, чтобы не перегружать вас.       Юнги захотелось громко усмехнуться, но он лишь перевел дыхание и окончательно сдался насчет своих трясущихся рук.       — Понимаете ли, когда его мать укусил Проклятый, заражение произошло не полностью, и чистый Кверион, попавший в ее организм, нашел самое податливое и адаптивное, на что мог повлиять и где мог закрепиться. Это был плод, уже сформированный, но все еще способный к активным изменениям. В частности, за несколько дней до преждевременных родов Кверион успел запустить в новом организме регенерацию подавленных структур, как бы перезапустил формирование заново. В итоге часть  сформировалась по мужскому принципу, а другая — по женскому. Если у человека плод во время формирования в утробе подавляет одно, как бы выбирая другое, то в случае гибрида выбора не произошло, Кверион позволил организму получить оба варианта развития.         Профессор прервался на глоток кофе и слегка усталый вздох. Юнги дождался продолжения без единого движения, даже не уверен был, что моргает и дышит.       — К сожалению, врачи, работавшие с ним до нас, пытались повлиять на естественные процессы, причем весьма грубо, провели ему несколько операций. Полагаю, они хотели сделать выбор за него, что лично я считаю крайне неправильным подходом. И, кстати говоря, наш проект очень успешно доказывает мою позицию, вы уже увидели это на графиках, а завтра увидите и сам результат — его организм меняется, и честно вам скажу, это настоящее чудо! Да, мы немного помогли ему, но и без нас все пришло бы именно к этому, потому что теперь рядом с ним вы, Юнги. Все это началось с вас.       Кан замолчал, будто ждал какого-то ответа, но у Юнги не было ни слов, ни сил для него. Он вообще не чувствовал себя, словно кто-то стер его, превратив в болезненный сгусток невнятных и противных ощущений.       — Вы для него очень особенный человек, — тихо добавил профессор, так по-доброму, с пониманием. — Ведь он реагирует только на вас, раньше ничего подобного не было, и я очень рассчитываю на вас. Вы ведь продолжите быть для него самым теплым человеком?       Это было нечестно. Это было противно и гадко, но профессор так мягко улыбнулся, так посмотрел на него. И Юнги кивнул, слабо улыбнувшись в ответ.       — Можете рассчитывать на меня, сэр.       — Замечательно, Юнги! Это именно то, что я и хотел услышать. Доведем наш проект до победного!       Юнги улыбался ему, кивал. Будто смущенный похвалой и оказанным доверием. А по-честному, хотел окончательно исчезнуть, закопать самого себя, и удивлялся, откуда у него силы продолжать этот спектакль. Но он продержался до конца, пока они не допили кофе, не пожали руки и не попрощались.        — Ах да, Юнги! — позвал профессор, когда тот уже подошел к двери. — Чимин ведь дал вам рисунок сегодня, он у вас с собой?       — Да, сэр, — Юнги обернулся, и холод прошелся по коже.       — Оставьте его мне, пожалуйста, я подкреплю к проекту.       Кан уже не смотрел на него, что-то заполнял на планшете, и протянул руку ладонью вверх. Юнги заколебался, коснулся груди там, где во внутреннем кармане лежал сложенный лист бумаги. Его портрет. Подарок.       — Юнги?       Юнги вздохнул, вернулся к столу и отдал рисунок.       — Благодарю! — профессор на секунду вскинул взгляд и улыбнулся. — Все в порядке?       — Да, сэр. До свидания.       — Увидимся завтра! — Кан подмигнул и убрал рисунок в стол, возвращаясь к работе.       Юнги вышел из кабинета, зашел в уборную и умылся холодной водой, потом очень долго намыливал руки, тер их друг о друга, но так и не смог отмыть. В зеркало не смотрел, держал голову низко опущенной. Ему казалось, он только что убил себя. А может быть, кого-то другого.       «Предатель», — ярко вспыхнуло в мыслях, и да, как минимум этим он и стал, по своему личному мнению. Но и отличным работником, потому что Кан хвалил его, гордился, поощрял, ожидая, что и дальше Юнги продолжит работать так же. Только для него самого это уже перестало быть работой, как бы он ни пытался напоминать себе, твердил одно и то же мысленно, и все равно. Преуспел как ассистент, но облажался как человек — так он считал, возвращаясь на L3 и чувствуя прибивающий к земле стыд, и совсем не думал о том, что все, что делал для Чимина, было искренним и честным, что он пытался быть хорошим.       Как Юнги было вспомнить об этом после всего, что сказал профессор? Он не смог, даже оказавшись снова в кабинете и увидев Чимина за стеклом. Особенная, истинная доброта не помогла Юнги вспомнить, как он платил тем же, наоборот, она повернула его лицом к той части себя, которая носила форму и когда-то ей гордилась. Этот Юнги слушался приказов, не задавая вопросов, этот Юнги делал все для проекта, и этого Юнги вырастила и выучила система. Такой человек не был достоин того, чтобы кто-то вроде Чимина, несмотря на собственную боль, утешал его, ласково гладил по руке и дарил подарок, рисунок — единственное, что у него могло быть своим.       А еще Чимин его ждал. Сидел на кровати, пытаясь читать, и постоянно отвлекался, чтобы посмотреть на дверь. Когда же она откроется? Вдруг сейчас? Может быть, впервые в жизни он хотел, чтобы она открылась и кто-то вошел в нее. Но Юнги не пошел к нему. Не смог. Он замкнулся, уставившись в терминал, и чувство вины вырастало в нем огромным чудищем. Оно пожирало его, отравляло каждый вздох, а на мониторе было открыто окно почты, и новое письмо подсвечивалось, призывая себя открыть.       Юнги не двигался очень долго, просто сидел и пытался дышать. Вдох казался незаслуженным, выдох — мерзким. Впервые в жизни Юнги засомневался, что сможет выдержать собственные эмоции. Ему хотелось исчезнуть, просто перестать существовать, пока все не пройдет, пока не станет как прежде. Прошли часы. Не стало.        В смежном кабинете звякнул лифт, оповестив о доставке ужина, и только тогда, как натренированная собака, Юнги очнулся и вернулся к работе. Сначала быстро прочитал письмо с деталями о завтрашнем осмотре. Примечание под звездочкой было естественным и весьма очевидным, простым, но от него к горлу подступила тошнота. Юнги строго сказал себе: «сегодня без ужина», — забрал поднос с едой и пошел в камеру.       Едва успокоившись, буря в душе начала подниматься с новой силой, пока он пересекал коридор, пока стоял в тамбуре, но схлынула, не успел он переступить порог и сказать громко:       — Чимин, прости, я задержался…       Поднял взгляд и замер, слова застряли в горле, а сердце резко замолчало. Чимин лежал на кровати в странной позе, уткнувшись лицом в скомканное одеяло. В первое мгновение воображение вспыхнуло огнем, почти заставило подумать о худшем, но уже в следующее Юнги отмер, поставил поднос на стол и подошел к Чимину. Присел на кровать и даже не успел поднять руку, чтобы прикоснуться, как тот вскочил и вдохнул шумно и тяжело, будто вынырнул из воды.        — Чимин, я…       Он перевернулся и сонно нахмурился. Растрепанный, с помятой щекой, так посмотрел на Юнги, что тот не смог продолжить. Но ком из горла вдруг пропал, стальные кольца, стянувшие грудную клетку, ослабли, и губы вдруг коснулась улыбка.       — Тебя кто-то украл, да? — хрипло спросил Чимин и зевнул так сладко, прикрыв рот ладонью, что Юнги тоже захотелось, но он сдержался.       — Да, прости, пришлось задержаться. Я принес ужин.        — Ужин?.. — Чимин оглянулся на стол и вздохнул устало. — Мне надо умыться.       Только сказал как будто в воздух и не пошевелился, все еще глядя куда-то в сторону стола невидящим взглядом. Юнги подождал несколько секунд и решил помочь.       — Пойдем, пока не остыло, — сказал он, вставая, и подал руку.       Чимин оперся о нее и выбрался из кровати. Его пошатывало, поэтому Юнги довел его до двери ванной. Подумал уже продолжать помогать, но Чимин сам оттолкнул его, как назойливую муху. Юнги не обиделся — усмехнулся тому, каким милым это показалось, и сел за стол. Дождался, когда Чимин вернется, и наконец настала иллюзия, будто все наладилось, все стало как было.       Юнги даже смог, как раньше, порадоваться его аппетиту. Он говорил с ним, будто ничего не случилось. А Чимин больше ничего не спросил о том, где Юнги был, кто его задержал, зачем, и уж тем более не думал обвинить за эту задержку. Ему это было не нужно, он это быстро отпустил и забыл, а Юнги не мог — почти весь ужин слышал шепот притихшей вины из глубины души, шепот, твердивший, что такого отношения он не достоин. И причина была, поэтому он с ней соглашался. А еще должен был признаться. Совесть не позволила иначе.       — Чимин, — сказал Юнги негромко, не смотря в глаза, — мне жаль, но твой рисунок мне пришлось отдать, потому что он…       Юнги наконец решился посмотреть на Чимина и по его лицу догадался, что оправдания ему не нужны. Эти жалкие отговорки не имели смысла.       — Прости, мне пришлось…       — Знаю, — вздохнул Чимин, положил ложку и отодвинул поднос, хоть и не съел десерт. — Доктор Кан забрал?       — Да.       Чимин скрестил руки на груди, отклонился на спинку стула и горько усмехнулся, не поднимая глаз.       — Он всегда все забирает.       Прозвучало как приговор, и Юнги стало так обидно за него, за все это. И хуже всего, что Чимин привык к такому отношению, не боролся и просто принимал, хотя это было неправильно. Негодование, сожаление, чувство вины и сочувствие переполнили Юнги до краев. Он глубоко вдохнул, сжимая челюсть, но вдруг опустил руку на бедро и почувствовал в кармане брюк что-то угловатое. Это была колода карт, которую он случайно прихватил из комнаты отдыха.        Чимин расстроился, сильно, как бы ни пытался скрыть, Юнги это видел и чувствовал, поэтому достал колоду и с легким хлопком положил их на стол.       — Сыграем в карты?        Это было спонтанное, необдуманное решение, и его подсказало сердце. Чимин сразу перестал хмуриться, удивленно посмотрел на карты, потом на Юнги.        — Но я не умею, — смущенно и тихо сказал он, опуская руки.        — Это не сложно, я научу тебя, хочешь?       Чимин вздрогнул, засомневался, бегая взглядом туда и обратно, но все-таки остановился на глазах Юнги и сказал:       — Ну, давай.       Очень неуверенный, он постепенно расслаблялся и начинал улыбаться все ярче и чаще, пока Юнги объяснял правила самой простой карточной игры «Дурак», пока они играли первые партии с подсказками. Чимин быстро понял, как играть, все запомнил, и уже третий заход был обычной честной игрой. Юнги выиграл первый раунд, на второй уже собрался поддаться, но это не понадобилось. Даже наоборот — ему пришлось побороться, и все равно он Чимину проиграл.       Это был самый приятный проигрыш в жизни Юнги. Потому что последние карты Чимин выложил с настоящим ликованием, припечатав их ладонью к столу и воскликнув:       — Я выиграл!       Он засмеялся и захлопал в ладони, радостно и даже с любовью глядя на карты.        — Молодец, — сказал Юнги и добавил шутливо: — Но следующий за мной!       Он аккуратно собрал карты в колоду и перемешал, не переставая широко улыбаться. Радость Чимина была его радостью, и ничего не существовало, ни в прошлом, ни в будущем, было только «сейчас». А сейчас они играли в карты весь вечер, то поддавались, чтобы была ничья, то, наоборот, чувствуя азарт, пытались обыграть друг друга. Это было весело, приятно и так просто.        Они не заметили, как время скатилось в поздний вечер, и очень запоздало Юнги понял, что свет в комнате стремительно начал тускнеть.        — Кажется, нам пора закругляться, — вздохнул он, когда они закончили очередную партию, которую выиграл Чимин, и лучшего момента, чтобы остановиться, быть не могло.        — Уже поздно, да?       — Да, десятый час, спать пора, — Юнги улыбнулся, собирая карты, а Чимин вдруг подскочил на месте.        — Ой, Юнги, мы же весь вечер играли, а ты не ужинал?! — сочувственно сказал он и как будто собрался сильно расстроиться из-за этого.        — Я и не собирался, не переживай, — успокоил его Юнги и погладил по руке. — Зато мы хорошо провели время, да? Тебе понравилось?       — Очень! А можно мне… оставить их?        Чимин смущенно кивнул на колоду, и Юнги даже не стал думать — сразу отдал ему.        — Как-нибудь научу тебя раскладывать пасьянс, в это можно играть одному.       — Хорошо! — Чимин широко улыбнулся и кивнул, а Юнги решил про себя сделать это завтра же, чтобы не забыть.       Играть Чимину и правда понравилось, очень, это дало ему столько сил, что он не хотел ложиться спать. Юнги пришлось мягко уговорить его, пообещав, что они обязательно сыграют еще. Он уложил его в постель, поправил одеяло и пожелал «доброй ночи», но уже у выхода остановился. За столь ценным весельем, которое Чимин испытывал впервые, весь вечер оставалось кое-что. Юнги должен был предупредить, замялся, обернувшись, но встретился с ним взглядом и не смог ничего сказать. Зато смог Чимин       — Юнги, — тихо сказал он, устраиваясь на боку поудобнее, — спасибо…       Это слово разносилось эхом в опустевшем разуме, пока Юнги возвращался к себе, пока готовился ко сну и ложился в холодную неудобную постель. Оно открыло заново все, что болело, все, что было горьким и неприятным.        В итоге ночь прошла ужасно — Юнги ворочался и тонул в чувстве вины, говорившем в полусне: «Ты виноват во всем», пока над ним слабо горела во тьме одинокая погибающая звезда, шептавшая: «Спасибо». Он ничего не мог сделать, чтобы спасти ее.        А потом сожаление встретило его утром прожигающей горечью на языке, и начался очередной день. Это была пятница, и если когда-то Юнги ей радовался, то теперь она не имела смысла.       Все было пустым и серым. Он кое-как позавтракал и пошел к Чимину, ни разу не посмотрев на часы за утро. Как будто тело знало, что и когда делать, а Юнги позволял ему работать самому, пока разум только просыпался, одновременно ведя неравную борьбу с эмоциями.        Пока Чимин завтракал, пока они лениво болтали, Юнги ничего не сказал о том, что случится вечером. Днем и на обеде — тоже, а чувство вины тем временем все росло и росло. Еще немного — и он должен был захлебнуться в нем, внутри буквально тикал таймер, отсчитывая срок.        Юнги все еще слышал его, когда решился заговорить в тихие часы между обедом и ужином.  Чимин лежал на кровати, иногда ерзал, будто что-то внутри него не давало покоя. Читалка лежала рядом, наполовину спрятавшись под одеялом, на фоне играл джаз, а Юнги сидел в кресле. Напряженный, натянутый как струна, смотрел невидящим взглядом в планшет, где была открыта книга, которую он не мог читать.        — Сегодня ужин будет пораньше, — сказал он и сглотнул. Почувствовал, что Чимин посмотрел на него, но не нашел в себе смелости посмотреть в ответ. — После него мы сходим на осмотр, и перед ним тебе нужно сходить в душ, хорошо?       Чимин ответил не сразу, и это молчание почти раздавило Юнги, как тяжелый ботинок маленького жучка. Будто он лично приговаривал Чимина к чему-то ужасному.        — Хорошо.       Прозвучало тихо, безжизненно и смиренно настолько, насколько это возможно. Юнги не выдержал и все-таки посмотрел на него. Захотелось сказать «все будет хорошо» хотя бы самому себе, но он сдержался и замолчал надолго, усмиряя в себе стыд и вину, которые обернулись вокруг него за эти два дня и заменили собой все внутри. Все, что там когда-то было.        И хотя Чимин не высказывал недовольства или сомнений насчет этого осмотра, привыкший к тому, что с ним делают подобное и многим хуже, Юнги все же ощущал неуверенность и волнение. Они тянулись весь оставшийся день, оставались смазанной тенью между ними и принадлежали им обоим.        А потом настало время, которого они дождались вместе, и тишина оказалась лезвием гильотины над их шеями. Обрубит ли кто-то веревку? Юнги думал, что да, но говорил с Чимином так, будто все в порядке.        — А как там сейчас, наверху? — спросил тот с грустно-мечтательным видом, вырисовывая плавные линии пальцем по столу. — Вроде, должно быть лето, да?       — Да, лето… Там очень красиво. Вокруг лес, пахнет хвоей и землей, рано утром влажно и прохладно, днем тепло, если светит солнце. Поют птицы.       — Звучит здорово…       Чимин вздохнул, поднял взгляд и слабо улыбнулся. «Я бы хотел показать тебе», — подумал Юнги, но сказать вслух не успел. Первая дверь открылась, и они встали, встречая охрану. Сегодня это снова были Кенхо и Джексон, у которого на пустом лице откуда-то взялась призрачная хитрая ухмылка.        Юнги она не понравилась, но он ничего не сказал, как бы ни хотелось осадить его, бросив что-то вроде грубого «тебе весело?». Он молча надел фиксаторы на Чимина, и вчетвером они прошли те жалкие десять шагов до медблока. И пока шли, гул их шагов по кафелю отдавался чем-то невыносимо знакомым, словно они снова возвращались туда, откуда однажды так и не выбрались.       Там за дверьми будто что-то пряталось, хотя в углах не было даже тени из-за яркого холодного света. Кан, доктор Ким и ее ассистент уже ждали их.       — Добрый вечер, Юнги! — улыбнулся профессор. — Давайте сначала сюда, заодно осмотрим его повреждения.       Он указал на кушетку, и Юнги подвел Чимина к ней, потом снял фиксаторы и отошел в сторону. Странное чувство зашевелилось в животе, будто он оставлял его в клетке со львами, чтобы безучастно наблюдать, как они с ним расправятся.       — Сними рубашку, пожалуйста, — мягко попросил медбрат, подходя к нему, и его голос вдруг почему-то прозвучал голосом Юнги.       По спине прошелся холодок, а от прикосновения профессора стало еще холоднее.       — Сейчас быстренько проверим, как у него все заживает, — сказал Кан будничным тоном и легким движением руки направил Юнги еще чуть дальше от Чимина. — Потом пройдем в соседний кабинет и проведем основной осмотр. От вас пока ничего не требуется, только смотреть, и советую повнимательнее, чтобы ничего не упустить.       Улыбка стала чуть шире, хотя он попытался ее сдержать, а в глубине глаз сверкнуло что-то недоброе.       — Да, сэр, — Юнги кивнул и с трудом вздохнул. Воздуха было очень мало.       Это давалось непросто, но он продолжил примерно выполнять свою часть работы — стоял в стороне, никому не мешая, и наблюдал за каждым движением вокруг Чимина. Женщина с безразличными глазами осмотрела раны на спине, медбрат записывал показания, стоя, пожалуй, ближе к Чимину, чем было необходимо. То, что доктор Ким говорила, Юнги понимал лишь наполовину, зато явно слышал в ее голосе довольные и даже чуть восхищенные нотки. Главным выводом этого осмотра стало то, что организм вернулся к лучшим показателям восстановления за последние десять лет. Кан заулыбался, уже не стесняясь, а Юнги все казалось сном, тем, в котором море вины говорило ему «это из-за тебя».       — Просто замечательно! — вздохнул Кан. Смотрел на Чимина как на произведение искусства, которое создал сам лично, а тот не смотрел никуда. Стеклянные глаза замерли в пустоте и не выражали ничего. — Медбрат, подготовьте объект к основному осмотру. Юнги, пройдемте.       Профессор направил его жестом в смежный кабинет, и Юнги пошел, продолжая наблюдать за Чимином периферийным зрением. Собирался уже начинать волноваться, но его привели следом и завели за ширму у стены. Кан отошел к столу вместе с доктором Ким, они обсуждали процесс осмотра вполголоса. Юнги эти детали явно не касались, да он и не слушал, застыв взглядом на кресле в середине кабинета под большими, едва не ослепляющими лампами. Обычное кресло для гинекологического осмотра, только теперь оно выглядело как самое страшное устройство для пыток.       Юнги словно сжало в тиски, и он не мог отвести взгляд, пока не услышал неровный взволнованный вздох. Сердце дрогнуло. Он обернулся и увидел, как медбрат завязывает халат на спине Чимина. Ширма частично скрывала их, но недостаточно, чтобы Юнги не видел, как руки без перчаток медленно и аккуратно завязывают идеальные бантики.       На шее, у лопаток, у поясницы. Случайно ли он провел пальцем по обнаженной коже? Но легкая ухмылка на губах точно не была случайной, и Юнги объяло пламенем. Каждая мышца в теле напряглась, воздух застрял в легких. Он сжал кулаки, повернулся и почти сделал шаг.       — Все готово? — спросил Кан, пересекая кабинет. — На кресло его, разберемся побыстрее и пойдем на ужин, пока еда не убежала.        Медбрат открыто усмехнулся, глянув на него.       — Да, сэр, — сказал чуть ли не весело, взял Чимина под руку и вывел в центр зала.        Юнги так и не двинулся с места, смотрел на Чимина и падал в пропасть. Стеклянный опущенный взгляд, бессильно висящие руки, тихие шаги. Абсолютное подчинение. Казалось, ему совершенно наплевать, что с ним делают, и вовсе его здесь не было, только тело, отданное в чужие руки. Чимин позволял делать с собой все, безропотно и молчаливо. И он сам забрался на кресло, немного неловко, сжал колени и сложил на них руки, пока люди вокруг него чуть улыбались и готовились к осмотру.       Доктор Ким проверила инструменты, надела маску и перчатки, Кан что-то смотрел на планшете. Медбрат мягко надавил на плечо Чимина, чтобы тот лег, и пристегнул его ремнем на груди. Все действия были плавными и легкими, но затянул сильно.       — Ослабь ремень, — глухо и холодно сказал Юнги, прожигая его спину взглядом.        Парень обернулся и дернул бровью, посмотрел на Кана вопросительно и, только получив от него кивок, сделал, что сказали. На два деления, но для Юнги этого было мало. Ему нужно было вообще убрать все это, забрать Чимина и спрятать под одеяло. Но он этого не мог сделать, должен был стоять и смотреть. Поэтому стоял и смотрел, пригвожденный к месту, как медбрат по-свойски взял за щиколотки ноги Чимина, развел их и положил на подставки. Ноги тоже закрепил ремнями. Юнги отвел взгляд.       — Все готово, — бодро отчитался парень и отошел.        — Спасибо, — Кан улыбнулся ему и похлопал по плечу, как обычно делал с Юнги. — Ну что, доктор Ким, приступим?       Женщина подкатила стул и села с тяжелым вздохом.       — Ладно, посмотрим, что тут у нас.       Взяв инструменты, она принялась за дело. Юнги смотрел в сторону, просто не мог перевести взгляд даже на сантиметр. Белое стерильное пространство расплывалось перед глазами, кожа горела, хотя в кабинете было очень прохладно. Он стоял как статуя, держа руки за спиной и лицо каменным, беспомощный точно так же, как и Чимин, пристегнутый ремнями на кресле.       Когда к нему прикоснулись, он чуть вздрогнул и задержал дыхание, сжал халат на животе и замер невидящим взглядом на потолке. Плотно сжатые губы, чуть сведенные брови и полное принятие унижения, облеченного в науку. Что-то тяжелое медленно опускалось в груди Юнги, и даже просто стоять стало тяжело. Он так хотел взять Чимина за руку, обнять, спрятать, но профессор сказал:       — Юнги, подойдите поближе, вы должны это видеть.       И Юнги подошел, хотя думал, что один шаг — и пол под ним разверзнется дырой в ад. Профессор мягко направил его на нужное место с хорошим обзором, чтобы он действительно ничего не упустил.        — Смотрите, — говорил Кан, негромко и спокойно, — выглядит невероятно, у человека такого не встретишь — набор и женских и мужских органов. Как я уже говорил, предыдущие врачи кое-что удалили, нарушив процесс естественного формирования. В частности, зачаточные структуры семенников, поэтому, к сожалению, лишили его даже теоретического шанса на воспроизводство по мужскому типу. Однако наружные элементы, включая сформированный половой орган, остались, а матку они никак не трогали, и это ключевой момент.        Юнги бы ужасно хотел не понимать, о чем говорил профессор, с трудом скрывавший восхищение и восторг, но, к несчастью, прекрасно понимал. И едва дышал, сгорая изнутри, но продолжая смотреть. Отстраниться от ситуации было просто невозможно, тем более Кан постоянно поглядывал на Юнги, будто проверяя, не опустил ли он стыдливо глаза.        — Профессор, — напряженно позвала доктор Ким, отвлекая его от внезапной лекции, и обернулась. Впервые на ее лице проявилось искреннее удивление и растерянность, которые не скрывала даже маска. — Вы были правы…        — Замечательно! — он потер руки и склонился над ее плечом. — И на какой мы стадии?       — Полагаю, на заключительной. Регенерация завершена, судя по всему. Эндометрий также восстановлен, никаких отклонений нет. Я даже могу предположить, что процесс будет идти быстрее, чем вы планировали.       — В самом деле? — профессор просиял, уже из последних сил держал себя в рамках. — Позвольте мне взглянуть лично?       — Да, конечно.       Женщина встала, и профессор тут же занял ее место, быстро натягивая перчатки.        — О да, это действительно происходит! Чудесно, просто чудесно! Юнги, вы можете себе представить? Мы долгое время полагали, что матка останется неактивной навсегда, словно рудимент, но она… ох, она просто прекрасна…        Тошнота подкатила к горлу. Юнги сглотнул и наконец решился отвести взгляд. Это был какой-то кошмар, ему уже и правда начало казаться, что это все сон, потому что в реальности такого просто не могло происходить. Но он встретился взглядом с Чимином и понял, что нет. Это не сон.        Чимина на самом деле превратили в диковинный экспонат, выставив на всеобщее обозрение, стерев абсолютно все личные границы, какие еще только оставались. Украли у него все. Ничего не оставили, кроме боли. Она горела в его глазах за пеленой слез, которые он сдерживал как мог, сжимая халат до побелевших костяшек. И вдруг Юнги почувствовал, что собственные руки напряжены так же, одна сжимала запястье другой, и понял, что если кто-то сейчас дотронется до него — ударит. Даже если это будет профессор. Все тело Юнги было каменным, раскаленным, готовым к бою.       А тем временем Кан уже поднялся и снял перчатки.       — …отчет и, если возможно, то поскорее, нам нельзя упустить нужный момент, — говорил он, улыбаясь.       — Завтра утром отправлю, устроит? — спросила доктор Ким, убирая инструменты.       — Да, будет отлично! — Кан глубоко вздохнул, поправляя галстук и обернулся к Юнги. — Ну, как вам? Что скажете? Разве это не чудо природы, а?       — Да, сэр, это… — сердце Юнги провалилось, и, глядя сквозь профессора, он понимал, что любое сказанное сейчас слово будет подписью его вины во всем этом. — …это прекрасно.       И ведь он не лгал, потому что в его глазах Чимин был самым прекрасным, самым особенным существом на свете, красивым, чистым, невинным, единственным в своем роде. Но, даже если слова были одинаковы, за словами Юнги стояло совершенно другое чувство, в отличие от Кана. Потому один хотел спрятать, сохранить, защитить, а другой — разобрать на части, использовать, опустошить. Профессор был сильнее, а Юнги даже ответил ему короткой, слабой улыбкой, совершенно машинально, и тут же почувствовал, что никогда в жизни себя за это не простит. Для самого себя мгновенно стал ничтожеством, но каким-то божественным чудом смог добавить, пока Кан не успел ничего сказать:       — Сэр, если вы закончили, я могу отвести его в камеру?       — Ах, да, на сегодня все, — чуть растерянно ответил профессор и оглянулся. — Медбрат, освободите объект…       — Не стоит, — перебил Юнги, — я все сделаю.       И сразу кинулся отстегивать ремни, будто это могло искупить все те мучительные минуты, когда он просто стоял и смотрел, поддакивал и подыгрывал, как жалкая марионетка.        Юнги быстро освободил ноги Чимина и опустил их, потом расстегнул ремень на груди и поднял его. Словно лишь помог подняться, а на самом деле коротко, но крепко обнял, желая закрыть от всех остальных, спрятать, чтобы никто больше не смотрел. Чимин же продолжал безвольно подчиняться и позволял делать все, что угодно. Юнги помог ему спуститься с кресла и повел за ширму.       Профессор снова что-то тихо обсуждал с доктором Ким, медбрат занимался своим делом и неумело притворялся, что ничего не видит и не слышит. В кабинете царила спокойная, чуть усталая атмосфера, но Юнги все еще казалось, что мир рухнул прямо ему на голову.        Она раскалывалась пополам, все вокруг начинало кружиться и ускользать, так что он уже еле держался. Развязал завязки на халате Чимина, не прикасаясь к коже, и сразу отвернулся, позволяя переодеться в привычную пижаму. Ждал и с трудом дышал. Это был уже не край обрыва — это было падение, и совсем скоро должен был настать закономерный финал. Животный страх перед неизбежным обернулся веревкой вокруг горла и душил, но ослаб тут же, как теплая рука коснулась его плеча.       Юнги обернулся и увидел, что Чимин уже переоделся и был готов идти. Или готов позволить отвести себя, причем без разницы куда. Он не поднимал глаз, дышал ровно, но невозможно было не заметить мелкую резкую дрожь во всем теле. Нельзя было тянуть, и Юнги, держа руку на спине, повел его в первый кабинет, где быстро надел фиксаторы и увел прочь из медблока.       Мерзкий ледяной взгляд впивался между лопаток, и слава богу, что десять шагов до камеры не превратились в миллион. Как только они вошли, Юнги сразу быстро снял фиксаторы, вернул их Кенхо и сказал тоном, не предполагающим возражений:       — Доброго вечера.       Сухо, холодно, бесчувственно. Юнги кивнул на дверь и дождался, когда оба выйдут, хотя пришлось встретиться взглядом с Джексоном, которого еще больше, чем прежде, что-то забавляло в происходящем. Но Юнги не стал думать, что именно,  прямо сейчас ему в высшей степени было плевать на всех и каждого, кроме одного.       Все еще тихого, как призрак, пристыженного и сломленного. Юнги обернулся к нему и вздохнул, хотел заговорить, но смог не сразу, а Чимин, кажется, даже не замечал его, медленно и очень осторожно отходя к кровати и смотря в пол. Его начало трясти сильнее и только теперь дыхание начало сбиваться. Он сел на кровать и потянул на себя одеяло, которое словно оказалось тяжелее в сотню раз. Глаза ничего не видели, а тело дергалось от напряжения и стресса, готовое к чему угодно. Чимин натянул одеяло до пояса — половина съехала на пол — и сжал его дрожащими руками, будто оно могло вернуть ему отобранную честь.       Он беззвучно ломался, пытаясь спрятаться, только руки уже не слушались. Юнги едва мог думать, стоял столбом и боялся подойти, сделав хуже, но правда была в том, что это все равно происходило. И когда Чимин зажмурился и задержал дыхание, наконец отмер. Он быстро подошел к нему, сел рядом и осторожно повернул к себе за плечи.       — Чимин…       — Не трогай меня! — вдруг закричал Чимин и отпрыгнул, впечатавшись в спинку кровати и закрывая лицо руками, а потом начал захлебываться в тихой истерике. — Не трогай… Я чудовище…        Юнги придвинулся ближе и потянулся к нему. Сам дрожал точно так же, сам задыхался, но ласково взял его руки в свои и медленно убрал от лица.       — Чимин, посмотри на меня, пожалуйста, — прошептал Юнги.       И он сдался сразу — поднял взгляд и посмотрел на него. Глаза уже покраснели и опухли, и две крупные слезы быстро скользнули по щекам.       — Ты не чудовище, — сказал Юнги, уверенно и спокойно.       — Тогда кто? — спросил Чимин едва слышно, а слезы полились одна за другой. — Не человек и не Проклятый. Не мужчина и не женщина. Если не чудовище, тогда скажи мне, кто я?..        Каждое слово душило его, голос дрожал вместе с телом. С такой отчаянной мольбой посмотрел он, что Юнги забыл обо всем — собственные чувства и страхи превратились в пыль. Он поцеловал ладони Чимина, взял его лицо в свои руки и вытер слезы.        — Ты помнишь? Я ведь говорил тебе — ты удивительный, особенный, единственный в мире, и все эти слова, которые другие говорят, не о тебе. Они тебе не подходят, потому что ты — чудо.       Чимин всхлипнул и опустил взгляд, мотая головой.       — Я отвратительный, — выдавил он, сопротивляясь из последних сил.        Но плечи опустились, тело расслабилось, и Юнги направил его прямиком в свои объятия. Нежные, осторожные, искренние.        — Это неправда.        — Теперь и ты видел, насколько я отвратительный, — все твердил Чимин, уткнувшись лбом ему в шею. — Поэтому они делают со мной все это. Поэтому никто не хочет даже прикоснуться ко мне.        — Я прикасаюсь к тебе, Чимин-и, — прошептал Юнги ему на ухо и прижал крепче. — Я обнимаю тебя сейчас, я обнимал тебя каждый раз, и не потому, что мне сказали сделать это. Никто не говорил, это было запрещено, но я делаю это, потому что мне хочется тебя обнять. Ты понимаешь?       Чимин не ответил, но его дыхание стало чуть легче, а руки несмело провели по талии и сомкнулись на спине.        — Помнишь нашу первую встречу? Как долго я смотрел тебе в глаза. Это был не страх, не отвращение, это было восхищение. Мне кажется, уже тогда я почувствовал, насколько ты особенный, а потом я узнал тебя и понял, что так и есть. В мире нет никого прекраснее тебя, Чимин. И все, кто не видит этого, — слепы. Не слушай их, прошу тебя. Не верь им.        Юнги было трудно говорить все это вслух, но он знал, что должен, и эти правила диктовали не паршивые инструкции, а сердце, искренне болевшее за него. Чимин молчал, и хотя его тело совсем расслабилось, обмякло, хотя он обнимал в ответ и не пытался отстраниться, все равно казалось, что катастрофа не миновала. Она лишь временно отступила, но разве они могли позволить себе рассчитывать на большее?        Юнги не представлял, сколько времени прошло, но продолжал обнимать и поглаживать Чимина по спине и плечам. Изо всех сил старался удержать воспоминание подальше, а оно все равно вырвалось в мысли. «Вы ведь продолжите быть для него самым теплым человеком?» — голос Кана забрался в голову, будто она принадлежала ему, и чувствам Юнги уже не было места.       — Юнги, почему ты так дрожишь? — тихо спросил Чимин.        Он испуганно прижался и задержал дыхание. Очередная волна схлынула и оставила Юнги выброшенной на берег рыбой. Они становились сильнее и чаще, он знал, что скоро не выдержит, и боялся, что это случится рядом с Чимином. Надо было уходить, но это казалось почти невозможным.        — Я переживаю за тебя, — честно сказал Юнги и отстранился, посмотрев в его небесные глаза. — Я боюсь за тебя.       — Почему? — спросил Чимин устало и вздохнул, роняя голову на грудь.        Ответ был. И произнести его Юнги не смог. «Предатель, — раздалось далекое эхо. — Трус». А Чимин, кажется, засыпал. Он качнулся вперед и уперся щекой в плечо Юнги. Этот кошмар отнял у него все силы, и неудивительно. Самого Юнги держали уже только объятые пламенем противоречия.        Он прислушался и заметил, что дыхание Чимина стало глубже и тяжелее, поэтому аккуратно положил его на подушку, накрыл одеялом и тихо ушел. Он хотел остаться, но понял, что если останется — не выдержит.       Казалось, должна быть уже глубокая ночь, или вовсе на поверхности от человечества ничего не осталось, но он вышел в коридор и увидел за углом Джексона и этого парня, медбрата. Они перегородили Юнги путь через тоннель, которым ужасно хотелось воспользоваться, чтобы остыть, о чем-то говорили полушепотом и ухмылялись. А потом Джексон засмеялся и посмотрел прямо на Юнги. Оказалось, что непроницаемое лицо этого охранника было дешевой маской.        Юнги свернул налево и пошел к лифту. Ему бы стоило оставить все произошедшее здесь, под землей, но он, как последний дурак, потащил это с собой наверх. И огонь продолжил выжигать его изнутри.        Он не помнил, как пришел в почти пустую столовую, не помнил, что сказал Ами, которая ждала его все это время. Не помнил, как взял ужин и начал машинально есть. Это делало тело, а не он сам. Боль давила на виски, руки все еще позорно тряслись, а в ушах шумело так, что мира вокруг не было слышно вовсе.        Но в один момент раздался щелчок. Свет словно погас, тьма окружила со всех сторон, и Юнги увидел только гадкую ухмылку. Она приближалась, оказалась совсем близко к его лицу.       — Эй, Мин, чего такой бледный? — бросил Джексон и глухо усмехнулся. — Кисок никогда не видел?       Он услышал смех, и что-то в нем оборвалось.       Щелчок. Взрыв. И тишина вокруг.        Юнги вскочил, четким движением схватил Джексона и повалил на пол. Удар. Удар. Еще один. Юнги ничего не слышал, кроме шума крови в ушах, резких звуков ударов. Третий раздался с мокрым шлепком, и мир окрасился в красный. Четвертый наполнился треском сломанной кости.        Он не контролировал себя. Юнги, носивший черную форму ЦИА-8, и Юнги, обнимавший Чимина, исчез. Осталась лишь первобытная животная ярость. Удар по лицу охранника. Удар по лицу медбрата. Удар по Центру и системе. Удар по лицу профессора Кана. Быстрые, точные, грозившие стать смертельными.        Но чьи-то крепкие руки наконец схватили и потащили его в сторону, сжав горло и плечи.        — Отставить! — хриплый голос ворвался в сознание. — Приди в себя!        На мгновение ему показалось, что это был голос Чимина, и мир вспыхнул заново. Яркий свет ослепил, резкий удар о пол выбил воздух из легких. И только тогда, вынырнув из бездны, Юнги услышал крики вокруг себя, голоса, натужный хрип, увидел людей. Кровь на полу и стеклянные от страха глаза Ами. Она дрожала, прижавшись к стене и зажав рукой рот. Смотрела на него, и он понял, что натворил. Во что он превратился.        — Этого в изолятор! — громко скомандовал Кенхо, рывком поднял и оттолкнул Юнги. — Второго в медблок, живо!       Двое крупных парней заломили Юнги руки, стянули за спиной жесткой стяжкой и повели на выход, крепко держа. Но он не вырывался, послушно шел в чужом ритме и едва различал дорогу под ногами. Ужас охватил разум. Все внутри оказалось выжжено дотла.        Если бы никто не остановил, Юнги бы убил его. Размозжил голову об пол, оставив от мерзкого лица лишь кровавое месиво. Он хотел это сделать. Он почти это сделал.        И когда его завели в тесную камеру изолятора на L2, освободив руки, когда дверь за спиной закрылась, Юнги остался стоять на месте.        Тяжелое дыхание заполняло камеру, как вода резервуар эксперимента 05-А-III. Все-таки… однажды кто-то должен был утонуть в нем.