Проект: АДАПТАЦИЯ

      В маленькой камере два на два метра стояла полутьма и гробовая тишина. Настолько глухая, что не шумела даже вентиляция. Юнги сидел на полу, прислонившись к койке, на которой лежали аккуратно сложенный пиджак и очки. Он слышал только гул собственных мыслей в голове, и они мучили его всю ночь, не позволив сомкнуть глаз.        Сначала это был шок и попытка осознать содеянное. Его трясло, горло сжимало, сердце колотилось на исходе. Юнги смотрел на свои руки, на измазанные засохшей кровью разбитые костяшки и не понимал, как это произошло. Даже с автоматом в руках в Серой зоне он никогда не был таким. Не был жестоким зверем, не видящим ничего перед собой. Не хотел уничтожать. Глаза не застилала безумная ярость, и сердце не пожирала ненависть.        «Как я стал таким?»       Но он знал причины. И у одной из них было имя. Юнги его не произнес. А ночь тянулась бесконечно, и казалось, он обречен был без конца погружаться вглубь своего личного кошмара наяву, тонуть в мыслях, терять дыхание от чувства всепоглощающей вины.        Итог этого позорного срыва был очевиден, последствия уже ждали за дверью, и скоро ее должны были открыть, чтобы он встретился с ними лицом к лицу. Юнги готов был нести ответственность, но представлял худшее, и пепелище внутри него загоралось по-новой.        «Чимин».        Воспоминания проносились короткими вспышками.        Как там сейчас наверху? Должно быть лето?       Смотрите… выглядит невероятно… Юнги, вы можете себе представить?       Теперь и ты видел, насколько я отвратительный… Скажи мне, кто я?       И в самом деле, ни одно привычное слово ему не подходило. Чимин удивителен во всех смыслах, и, несмотря на удивление, непонимание и растерянность, Юнги не видел в нем ничего ужасного или отвратительного. Тошнота подкатывала к горлу в медкабинете не из-за того, что он видел, а из-за того, что Чимин не давал разрешения ему смотреть, никому не давал. Юнги едва не вывернуло от мерзости всех, кто был вокруг, кто обесчестил невинное, прекрасное существо, прикрывшись наукой.        Но Чимин был красив даже тогда, и единственное, что увиденное изменило в Юнги, — это желание защитить его. Оно стало еще больше.        Да только как теперь ему это сделать? Запертому в изоляторе сейчас. И что будет дальше? Варианты можно было пересчитать по пальцам, Юнги прокручивал их в голове, будто накидывал петли себе на шею, пока рано утром дверь наконец не открылась. Петли начали затягиваться.       Двое крупных парней в форме отвели его в небольшой кабинет за соседней дверью, похожий на комнату для допросов: стол и два стула друг напротив друга, серые стены, серый пол и одна большая лампа, выжигающая глаза точно так же, как в медкабинете. Юнги сел за стол, охранники ушли, и тишина снова сгустилась вокруг него. Она обвиняла хуже, чем самый строгий судья, поэтому увидеть Ли Кенхо было даже облегчением.       — Доброе утро, — устало сказал мужчина и сел напротив. Если бы не усталость в его голосе, эту фразу можно было принять за издевку, но он явно был так же не рад происходящему, а когда поднял тяжелый взгляд, Юнги убедился в этом. — Ты пришел в себя?       — Да, сэр, — механически ответил Юнги и опустил глаза, виновато глядя в стол.       — Объяснение причины нападения придумал?       — Оскорбление.       — И все?       — Да.       Кенхо вздохнул, тяжело и шумно, и наклонился ближе, облокотившись на стол.       — У тебя в деле нет ни одного участия в драке за все годы службы и работы, в характеристике выделено «крайне спокойный и сдержанный», сплошные положительные рекомендации и отзывы. Так и что он сказал о тебе такого, что ты чуть дух из него не выбил?       Юнги сглотнул и посмотрел ему в глаза.       — Не обо мне, — сказал тихо, чувствуя, как все внутри натягивается от одного эха тех мерзких слов.       Кенхо помолчал, раздумывая о чем-то, хотя точно понял, о ком шла речь. Юнги вообще подозревал, что он уже опросил всех, кто был в столовой в тот момент, просмотрел записи камер и сделал собственные выводы.       — Ладно, — вздохнул он наконец и отстранился. — Так или иначе, ты нарушил устав. В качестве наказания ты отстранен от работы на неделю.        — Но…       — Твой уровень допуска временно понижен, — продолжил Кенхо, проигнорировав попытку возразить. — Ты все еще можешь находиться в главном корпусе, но не ниже L1. Дополнительно в понедельник и в пятницу ты обязан пройти расширенное психологическое тестирование, по результатам которого будет вынесено решение о возвращении к работе. За пределы Центра тебе выезжать также запрещено. Все ясно?       — Да, сэр, — глухо отозвался Юнги.       — Тогда иди за мной, — Кенхо встал и направился к двери, но остановился.       Юнги все еще сидел, глядя в пустоту.       — Знаешь, тебе еще повезло, это очень мягкое наказание после того, что ты натворил. Можешь сказать «спасибо» профессору.       «Ну конечно», — подумал Юнги, а вслух сказал несмело:       — Я могу увидеть объект?        — Нет.       — Пять минут, — Юнги посмотрел на Кенхо. Не хотел умолять, но просил. По-человечески.       Ли мотнул головой с сожалением.       — Пойдем.       А чего Юнги ожидал? Он встал и пошел за ним, держа голову низко опущенной. И сам знал, что так будет, знал, что могло быть гораздо хуже. Его могли вовсе перевести, куда-нибудь на самый дальний Фильтр, и уж тогда он бы точно никогда больше не увидел Чимина. Ничем не смог бы помочь ему, и тот снова остался бы наедине со львами в тесной клетке.       Страшно было представлять, что они сделали бы с ним, но Юнги все равно представлял, и по венам расходился яд. Ненависть, на этот раз не слепая, и оттого хуже, беспомощная, едкая ненависть, которую он в итоге обратил на самого себя. «Моя вина, — думал Юнги без конца, пока тянулись выходные. — Я все испортил. Все из-за меня. Я дал ему тепло, и что теперь будет, когда он его не получит? Что сделают с этим теплом потом?»        Бесконечные круги и петли, одно и то же раз за разом. Юнги не мог выбраться из ада в собственной голове, а потом, кажется, не хотел этого. Потому что эти мучения в неизвестности и бессилии были отдаленно похожи на слабое искупление. Так что он продолжал, обвиняя себя снова и снова, унижая, втаптывая в землю. Будто так мог оказаться на одной глубине с Чимином, хотя замолкшее сердце знало — Чимин выше всех, и если тело мог тронуть кто и как угодно, до его души им было не дотянуться.       Как и самому Юнги. Несмотря на усилия всю жизнь быть хорошим человеком, в итоге он все равно становился тем, кого из него делала система. Просто раньше это не бросалось в глаза, ведь все вокруг были такими же, а теперь… теперь вместе с виной его плечи продавливал стыд.        Он не выходил из квартиры все выходные. Не хотел, чтобы кто-то видел его. Не хотел никого видеть сам. И не понимал, от кого ему противнее — от всех причастных к проекту, кто участвовал или умалчивал, или от себя. А ведь он сделал много, почти столько же, сколько сам Кан. Все эти эксперименты, и разговоры с Чимином, объятия, тепло — самый главный и большой эксперимент.        Юнги бродил по комнате, ходил кругами, замирал на месте на долгое время и вспоминал. Все те строки из документа, что случайно, или нет, по чьей-то задумке оказавшегося на его почте и после тут же исчезнувшего. Бесчисленные опыты. Удары током, сломанные кости, асфиксия, смерть. Холод, яркий свет, ложь. Самый теплый человек, ставший светом во тьме, а на самом деле бывший искусной манипуляцией. Вода, утопление, удары током. Вкусная еда, новая музыка, игра в карты, лишение достоинства. И последние два месяца все это накрепко связано с Юнги, и поэтому он думал: «Я обманул его», не решаясь подумать, что на самом деле обмануты были они оба. И во всем виноват человек с извечной мягкой улыбкой на губах.       Когда вечером в воскресенье в дверь позвонили, Юнги уже начал снова слышать голос Кана в голове, к этому времени уже полностью переключился на пересмотр воспоминаний о каждом разговоре с ним, будто еще что-то мог там увидеть, не открывая глаз.        — Юнги? — голос Ами был тихим и потухшим. Он не открыл дверь, стоял и смотрел на экран, где подруга стояла с подносом в руках, а за ее спиной тянулся вдаль бесконечный коридор. — Я ждала тебя в столовой, но ты так ни разу и не пришел. Ты в порядке?.. Я принесла тебе ужин, поешь, пожалуйста, не надо морить себя голодом.       Она еще немного подождала, но надежда быстро угасла. Ами оставила поднос у двери, шагнула назад и замерла. Решалась и наконец, подойдя вплотную к двери, сказала тихо:       — Мне жаль, что тебя отстранили, но ты не волнуйся за него. Имбома назначили на замену, он позаботится о нем… все будет хорошо.       Юнги сжал кулаки и задержал дыхание. Ужасно захотелось открыть дверь, схватить Ами за плечи и вытащить из нее все, что и откуда она знает, какого черта она все знает. Но сдержался и выдохнул, когда она ушла, а потом забрал поднос и поужинал. Вкуса не чувствовал, съел все до последней крошки, даже противную брокколи. Надо было признать: Ами права, нет смысла морить себя голодом, доводить до изнеможения, потому что неделя отстранения рано или поздно закончится, и он должен будет вернуться, а для этого понадобятся силы. Много сил, как подсказывало предчувствие. И, к тому же, Ами успокоила часть его волнений — в Центре не было более безобидного человека, и Юнги не мог больше никому доверить Чимина, кроме как Имбому.       «Поговорю с ним завтра, — подумал Юнги, убирая со стола. — И Ами скажу спасибо». Чувство благодарности теперь было как глоток свежего воздуха, и ему стало немного легче. Мысли, конечно, не замерли даже глубокой ночью, но хотя бы перестали обгладывать его кости, не оставляя ничего живого.        Старания занять себя чем-то оказывались бесполезными, поспать удавалось не больше четырех часов за раз, и казалось, что это никогда не закончится, что он так и будет вечность вариться в личном адском котле. А когда настал понедельник, Юнги еще и ощутил сполна, что это значит — быть одному.       Люди, конечно, встречались ему, но никакого значения не имели, чувство одиночества, брошенности, изгнания из общего ритма жизни выросло быстро и встало рядом с остальными. Юнги некуда было деть себя, книги, музыка и фильмы выглядели помехами на экране и звучали белым шумом, а больше ничего и не оставалось, кроме как бродить по коридорам жилого корпуса, бродить по парку и вокруг.        Этим он и занялся после прохождения тестирования, делая вид, будто среди выжженной пустоты, среди остывшего пепла внутри него не пробивается на свет крохотный росток — желание уйти.        Подальше от голосов, от теней человеческих тел, от их мыслей и улыбок. Подальше от ЦИА-8.        Юнги не знал, куда идет, и как закономерный итог — не знал, где оказался, когда поднял голову и оглянулся. Вокруг был сплошной лес, над головой плыли серые плотные облака, где-то рядом какой-то зверек шуршал в траве. Но его это не напугало, он был уверен, что на территории Центра невозможно потеряться бесследно, если кто-то определенный этого не захочет.       «Вряд ли отсюда вообще можно уйти по своей воле, — подумал Юнги, продолжая идти по извилистой, едва заметной тропинке. — Соен говорила, что дело не в этом, но, по-моему, и в этом тоже. Он просто не отпустит». И забор, выглянувший в один момент среди деревьев вдалеке, вмиг показался не средством защиты, а средством сдерживания. Такая же клетка, как камера Чимина, только побольше и притворяется настоящим свободным миром.       Делайте, что считаете нужным. Не думайте о правилах. Говорил Кан. Юнги вспомнил и мрачно усмехнулся, поднимаясь на небольшой холм. Это была ложь. «Хотя, с другой стороны, он сам сказал…» Юнги остановился, увидев вышку и вздохнул. Словно был здесь сто лет назад. Или это было не с ним.       Подумав, Юнги покачал головой собственным мыслям и подошел ближе. Он забрался наверх, остановился на самом краю и посмотрел вниз. Высота не пугала, по сравнению со многим другим она была мелочью. Подумаешь, упасть и разбиться насмерть, в жизни были вещи и пострашнее.        Юнги долго стоял там, смотрел вниз, вдаль, обводил взглядом округу снова и снова, будто что-то искал. Ветер с силой бил со всех сторон, трепал волосы, а небо постепенно темнело. Собирался дождь, и Юнги в конце концов спустился обратно, хотя ему было плевать, промокнет или нет, просто его взгляд кое-что все-таки нашел. Дорогу, которую он видел в прошлый раз, и теперь картинка сложилась — он понял, какая тропа ведет к ней.       Та, что обходила главный корпус, проходила мимо старого заброшенного здания и заканчивалась воротами. Но они были закрыты, вряд ли Юнги мог открыть их, поэтому это был не выход, а лишь очередной тупик, как множество тех, в которые раз за разом упирались его мысли. И хотя не забыл, он вернулся поближе к людям, глянул на время и направился в столовую в главном корпусе. Обед как раз подходил к концу.       Не хотелось никого видеть, испытанием стало уже пройти пост охраны, где парни смотрели на него так, будто были готовы сейчас же скрутить и повалить на пол. Что уж говорить обо всех этих взглядах, которые раньше были полны интереса и приятного любопытства. Теперь на него испуганно косились, особенно девушки. Юнги старался игнорировать их, пока наскоро обедал, но решил завтра прийти еще позже, чтобы в столовой вообще никого не осталось.       Правда, когда уходил, закралась мысль вообще пропускать обеды, чтобы не мозолить никому глаза своим лицом, на котором словно горело клеймо «жестокий убийца», но он увидел Ами и передумал. Она как раз вскинула взгляд и махнула ему, заметив. Юнги подошел и сразу сказал:       — Спасибо за ужин.       — Ты поел? — Ами встала и облокотилась на стойку, глядя на него почти умоляюще.       — Да, и еще утром завтракал, а сейчас вот пообедал. Спасибо за заботу, — Юнги говорил на автомате и посмотреть подруге в глаза ему было сложно.       — Ты ведь понимаешь, я не заставляю, просто переживаю за тебя. Ты как?       Ами коснулась его руки, но он сразу убрал ее.       — Да ничего, разве что это, — он повернул ладонь, говоря о разбитых костяшках, и пожал плечами, — а так я в норме.       — Ну да, — она вздохнула и приобняла себя за плечи. — У него даже шанса не было тебе ответить, но я не об этом…       — Если ты про мое отстранение, то переживу. Считай, внеплановый отпуск, — сказал Юнги и усмехнулся, а самому стало от себя противно. Да и Ами в этот деланный оптимизм не поверила.       Она поджала губы и села, забегав взглядом по столу, потом взяла что-то из глубины ящика и снова встала.       — Знаешь, Юнги… — тихо сказала Ами, и голос вдруг изменился. Она потянулась к нему, и на этот раз он позволил ей взять свои руки. — …если уж пока нельзя спуститься вниз, ты мог бы подняться наверх… Прости меня.       — За что мне тебя прощать? — прошептал Юнги, напряженно вглядываясь в ее глаза и сильнее сжимая ладони.       Ами ничего не ответила, только виновато опустила взгляд, мотнув головой. Она убрала руки и села, он не стал удерживать и пытать дальше. Сжал в ладони бумажку, которую подруга незаметно вложила, и убрал в карман кофты.       Юнги уже было решил уйти, но сразу передумал. Наклонился через стойку и спросил:       — Ами, а ты можешь кое-что найти для меня?       — Не знаю, а что нужно? — она глянула на него и взялась за мышку, готовая помочь.       — Логи посещений его камеры, — говорил тихо, будто праздно оглядываясь по сторонам.       — Юнги, это…       — Пожалуйста, — он встретился с ней взглядом. — Просто хочу знать, заходил ли кто-то к нему, и все. Прошу, ты можешь посмотреть?       Ами подумала, нервно оглянулась и вздохнула, кивая. Она защелкала мышкой, хмуро вглядываясь в монитор, а у Юнги сердце забилось быстро и тяжело от ожидания. Фантазия сразу подкинула парочку плохих ответов, он с трудом откинул их.       — В выходные только уборка была, как обычно, — тихо ответила Ами, не отрываясь от монитора. — Сегодня утром заходила доктор Ким. Больше никто.       Юнги выдохнул и выпрямился. Конечно, посещение врача его смутило, но казалось еще относительно безобидным. Хотя бы не профессор Кан.       — Спасибо, Ами, — сказал Юнги с чувством, будто она спасла ему жизнь.       — Только не проси меня делать такое постоянно, так нельзя, — ответила она, но без осуждения, наоборот, с сочувствием.       — Ладно. Больше не буду отвлекать тебя, пойду к себе.       — Юнги! — Он уже пошел на выход и остановился, обернувшись. — Поужинаешь с нами? В половину восьмого, приходи… поговоришь с Имбомом.       — Приду, — Юнги кивнул.        Хотел улыбнуться, но не смог, лишь махнул ей и ушел. Вернулся в квартиру, попытался снова безуспешно отвлечься и в итоге просто ждал вечера.        Не мог перестать думать о том, что спросит у друга, что тот ему ответит, и время из-за этого почти не двигалось. Юнги выпил две кружки кофе, находил пару тысяч шагов по квартире, извел себя до нервного тика — глаз задергался и не прекращал, даже когда часы показали семь двадцать.        Юнги вышел из квартиры почти бегом, не чувствуя ног. Быстро спустился и с большим трудом заставил себя сбавить обороты хотя бы в теплом коридоре, чтобы не влетать в столовую, как обезумевший. На него и без того все смотрели, пусть он и не замечал ничего, тем более когда увидел друзей, стоявших у раздачи.       — …что это началось, я вообще до сих пор поверить не могу, — тихо и сбивчиво говорил Имбом, наклонившись к Ами.       — И не надо, только хуже сд… — она заметила Юнги краем глаза и обернулась, нервно улыбнувшись. — Юнги! Ты вовремя!       — Эй, как тебе в отпуске, дружище? — голос Имбома сразу изменился, и он притянул его ближе и приобнял. — Поди от скуки помираешь?        — Помираю, — растерянно выдохнул Юнги, — не то слово.        — Ну ничего, сейчас мы тебя развлечем немного, — друг рассмеялся, но в глазах никакого веселья не было.       Юнги оглянулся, заметил несколько охранников, слишком очевидно смотревших на него, и подыграл Имбому, как смог. Они взяли ужин и втроем сели за пустой дальний стол. Пока еще людей вокруг было достаточно, вели себя, как обычно, Имбом очень старался оставаться веселым и непосредственным, Ами поддерживала его, но Юнги в основном молчал, чувствуя себя пустой оболочкой, как будто тело в столовую пришло, а душа забылась в квартире. А может быть, она уже давно была в паре десятков метров под землей.       Потому что только о Чимине он и мог думать, глядя на друга, удивительно уставшего, несмотря на смех и улыбки. В глазах была какая-то пустота, и Юнги уже начал пугать сам себя мыслями, вроде: «А вдруг они видели что-то плохое? Поэтому из них ушел весь оптимизм?»       И мучиться пришлось до конца ужина. Мимо постоянно кто-то проходил, как будто специально каждый раз, когда Юнги уже собирался задать вопрос. Имбом тоже замечал все это и один раз даже подал знак, что не надо говорить о том, о чем нельзя. А потом сам предложил выйти на улицу. Юнги, конечно, без раздумий согласился, а подруга отказалась. Может, намеренно оставила их наедине, а может, просто устала, но взгляд, которым она одарила Юнги, когда они уходили, точно что-то значил. Ами будто о чем-то сильно сожалела, только говорить не хотела или не решалась.       Казалось, и в этом тоже было нечто, на что стоило обратить внимание, но Юнги быстро забыл обо всем, когда Имбом остановился за углом корпуса А и достал сигареты. Они закурили оба и помолчали еще немного, собираясь с мыслями.       Вокруг сгущалась темнота, накрапывал мелкий дождь, и ни одна птица не пела среди угрюмых колючих деревьев. Дорожки опустели, из окон корпуса лился теплый свет, и лучший момент для разговора настал. Хотя Юнги все же смог заговорить только на середине сигареты.       — Он в порядке? — спросил тихо и сам себя едва услышал.       — Да… в целом… — пробормотал Имбом растеряно.       Он поднес сигарету ко рту, но так и не затянулся — посмотрел на нее и бессильно уронил руку, вздохнув.       — Впервые вижу тебя… таким, — сказал Юнги настороженно. — Уверен, что ничего не случилось?       — Мне просто это все не нравится, — выпалил друг, отворачиваясь. — Я столько раз за сегодня слышал твое имя, думал уже с ума сойду, если день не закончится.       — Мое имя?       — Мгм, — Имбом крепко затянулся и выдохнул большое облако дыма, низко опустив голову. — Он постоянно звал тебя, умолял привести, и… А мне что оставалось? Я пообещал, что ты придешь, но… — он посмотрел на него, качнул головой и снова отвернулся. — Черт, не знаю, что ты сделал с ним, но я просто не могу это слушать, у меня сердце разрывается.       Юнги не знал, что сказать. Горло сжало так, что он едва не задохнулся.       — Походу, неделя будет очень длинной, — Имбом затянулся и затушил сигарету о стену. — Хотя если он так и не поест, Кану придется вернуть тебя раньше. Ну или под капельницу его класть.       — Что? Он вообще не ел?       Имбом направился обратно, и Юнги поспешил догнать его, потушив сигарету на ходу.       — В выходные вроде ел, но сегодня даже не притронулся. Я ему передавал, как обычно, а он упрямо сидел за столом. Перед ужином я уже Кану написал, может, мне туда самому принести, уговорить как-то, но он сказал — входить запрещено. Вот и что еще мне сделать? — Имбом всплеснул руками и мрачно усмехнулся, пропуская Юнги в здание первым. — Ему же теперь вообще ничего не нужно, кроме тебя, жуть просто.       — Неужели все настолько…       — Да! А ты! — друг повысил голос и вдруг остановился, ткнул Юнги пальцев в грудь. — Я же сказал тебе, что ты сломаешься! Нет бы послушать друга, а?! Вот тебе и пожалуйста!       Юнги совершенно растерялся, удивленно смотря на Имбома. От такого парня, как он, разве можно было ожидать чего-то подобного? И даже ответить оказалось нечем, кроме:       — Прости…        Имбом вгляделся в его глаза, но, кажется, не нашел того, что искал, махнул рукой и пошел дальше. Юнги на автомате двинулся следом. Он слышал, что Имбом говорил, но все внутри сжималось только от одной мысли, что Чимин звал его, а он не пришел.       — Поздно извиняться, дружище, надо просто не допускать такого. В следующий раз подумай получше, прежде чем набивать кому-то морду… — друг говорил серьезно и тут вдруг звонко усмехнулся, сказав: — Хотя это давно пора было сделать, этот урод слишком долго напрашивался.       Юнги с недоверием покосился на него, не понимая, шутит или все-таки нет, а Имбом приобнял его и похлопал по плечу, возвращая свою привычную легкость.       — Классно ты его отметелил, конечно, его в городскую хирургию отвезли, знаешь? Ага, лицо по кусочкам собрали.       — Я тебе не верю.       — Как хочешь, — Имбом рассмеялся и отпустил его, когда они зашли в теплый коридор. — Ладно, черт с ним, переживем. Повезло, что Кан тебя обожает не меньше Чи, так что потерпишь недельку, а то и меньше, и все будет как раньше. Ну и ты меня извини, не хотел кричать на тебя.       — Ну, я заслужил, видимо. Или чего похуже.       — Думаешь? Вроде не убил никого, жизнь не сломал, лицо только, да и его быстро починят. Разве отстранения тебе мало?       — Мне кажется, я сломал что-то большее, чем чье-то мерзкое лицо.       — Например?       Юнги поднял голову и поймал взгляд друга. Чистое любопытство, сочувствие, и вроде бы ничего не стояло за всем этим, но он пожалел, что эти слова вырвались вслух, и не ответил, лишь пожав плечами. Хотя, впрочем, у него и не было ответа. Не знал он, что это значит, не знал, почему внутри сидит чувство, будто вина зародилась не здесь, а когда-то очень давно. Раньше ее легко было не замечать большую часть времени, но не теперь, ведь он был виноват по-настоящему и знал, в чем.       — Знаешь, — задумчиво сказал Имбом, когда они уже вышли в холл и остановились, — ты бы не перебарщивал с обвинениями в свою сторону. Надо быть просто воплощением зла, чтобы быть в чем-то виноватым одному. Обычно кто-то еще тоже виноват, ну или судьба, например. А ты же не зло, верно? Ты хороший парень, и Джексон сам напросился, так что не думай об этом слишком много, ладно?       Юнги усмехнулся и пожал протянутую руку. Хотя думал совершенно о другом, и дело было не в драке.       — Ладно, — вздохнул он и махнул Имбому, сворачивая на лестницу.       — Все наладится, слышишь? — крикнул друг вслед.       Юнги тихо рассмеялся, поднимаясь на второй этаж, но когда впереди протянулся бесконечный коридор, улыбка с лица быстро пропала. Он вернулся в свое самовольное заключение и сразу почувствовал стойкое желание запереться до следующего понедельника. Слова друга, конечно, сбавили градус вины, но она была слишком огромна, чтобы исчезнуть с концами. Тем более, только сказав вслух, пусть и случайно, Юнги впервые ощутил глубину этого чувства. Он не знал, не помнил, откуда оно взялось, и это не давало покоя, но и думать в нужную сторону не получалось.       Снова близилась ночь, вокруг стояла полутьма, корпус затихал, и страхи выползали из углов. Все повторялось заново, и Юнги не мог это остановить. Мысли скакали с одного на другое, ни одна цепочка не складывалась до конца, все обрывались. Юнги словно бросало в стороны в штормовом океане, а корабль уже разваливался на части.        Казалось, сон должен был стать избавлением, передышкой в бесконечных самокопаниях и самобичевании. Уснуть получилось, пусть и далеко не сразу, но…        — Как я и предполагал, — говорил профессор. Улыбался. — Видите эти данные?       Они были в его кабинете, но вокруг стояла необычная темнота. Лампы включены, но их свет будто что-то пожирало, как если бы все тени ожили и проголодались. Юнги стоял рядом с Каном перед большим экраном, на котором ярко горели графики.       — Спасибо, Юнги, — сказал профессор, но голос исказился и не был похож на его. — Чудесно, правда? Как я и планировал, вы все сделали как нужно.       Юнги присмотрелся и понял, что все графики не имеют никакого смысла. Это были просто красные линии, причем они менялись, пропадали и снова всплывали.       — Я знал, что вы сможете, ведь вы это уже делали, правда?        Внутри стало жутко холодно. Юнги хотел повернуться и посмотреть, кто говорил с ним, потому что голос стал уже совсем другим. Он был похож на его собственный. Но глаза пригвоздились к графикам на экране. Красные линии задрожали и начали стекать вниз. Крупные капли проскользили до нижней рамки, скопились там лужицей, а потом полились наружу и потекли по стене. Это была кровь.       Юнги обернулся, почувствовав взгляд, и увидел, что Кристина смотрела на него. Но ее лицо принадлежало другому.       Он проснулся весь в холодном поту. Вокруг было еще темно, ни звука нигде не раздавалось, кроме его хриплого тяжелого дыхания. С трудом поднявшись, Юнги пошел в душ и смыл с себя этот сон, не желая вспоминать, а потом заварил кофе, сел за стол и упал лбом на шершавую пластиковую поверхность. Так и не сделал хотя бы глоток — снова вырубился, чтобы потом ужасно сильно пожалеть об этом.       Когда проснулся второй раз, никаких снов не помнил даже на секунду, может быть, лишь потому что боль в шее вытеснила из головы абсолютно все. Пришлось разминать — бесполезно, сходить в душ еще раз и прогреть одеревеневшие мышцы — бесполезно. В итоге, ко всему прочему, обнаружив, что завтрак он безбожно проспал, Юнги пошел в главный корпус в мед кабинет просить таблетку обезболивающего.        Но, если честно, он был даже рад этой боли, потому что она забрала на себя все внимание и добавила хоть каких-то дел в пугающе пустой мысленный список. Без работы, даже если не думать именно о Чимине, без самой простой обычной работы Юнги чувствовал себя пустым и бесполезным. Некуда было приткнуться, нечем заняться. Он немного поболтал с Ами после посещения врача, но быстро ушел, чтобы не отвлекать подругу от дел, и пошел опять бродить по территории Центра.        Куда вели ноги, знали только они. Юнги петлял по лесу, наматывал круги, попадал в тупики из непроходимых зарослей кустов или сплошного бетонного забора с колючкой под напряжением по верхней границе, поворачивал обратно и снова куда-то шел. Старался не думать слишком много, и это было так трудно, что уже к обеду он чертовски устал. А потом пошел бродить снова. Была какая-то слабая надежда, что так время пройдет чуть быстрее, и он измотает себя физически настолько, что вечером ляжет и отключится часов на пятнадцать.       Была надежда. Да не выжила. Юнги проворочался часов до трех ночи, мучаясь от тянущей боли в каждой мышце, от тяжести воздуха, которым было невозможно дышать, но когда сон утащил его в темноту, стало еще хуже, чем было.       Шум голосов накатывал волной. Сначала была темнота, потом начали мелькать вспышки. Белый свет, его становилось все больше и больше, пока Юнги не ослеп на несколько секунд. А кто-то продолжал говорить. Строгий женский голос отдавал сталью и безразличием. Гулкие шаги десятков человек раздавались эхом прямо в голове.       Юнги зажмурился, потом осторожно открыл глаза и увидел Чимина на гинекологическом кресле. Доктор Ким осматривала его, Кан стоял рядом. Улыбался. Все повторялось как тогда. И Юнги снова смотрел, не решаясь отвести взгляд, ведь ему приказано было смотреть.       — Юнги, подойдите ближе, — тихо сказал Кан, но это было шипение змеи. — Видите? Это прекрасно!       — Нет…        Юнги закрыл глаза, мотнул головой и попытался сделать шаг, но тело не слушалось. Будто что-то держало. Он открыл глаза и увидел себя в кресле. Ремень крепко стянул грудную клетку, ноги пристегнуты к подставкам.       — Сейчас посмотрим, что тут у нас, — с удовольствием сказала доктор.       Юнги дернулся, почувствовав, как холодные руки касаются его, но ремни держали крепко.       — Хватит! Прекрати это!        Он попытался закричать. Из горла вырвался лишь хрип.       «Хватит! Хватит!»       И тут все провалилось во тьму. Воздух застрял в легких, секунда — и Юнги начал падать.        Должен был проснуться, ужасно хотел проснуться. Но кто-то вскрикнул в темноте, и он открыл глаза, а вокруг из цветных пятен возникла комната.        На полу пушистый кремовый ковер, на стенах обои с маленькими звездочками, из приоткрытого окна — мягкий солнечный свет. Легкий ветерок развевал тонкие белые шторы. Это место показалось похожим на дом, которого у Юнги никогда не было. Он огляделся, заметил рамки для фотографий на комоде, но они оказались пустыми.       «Что это за место?» — спросил он себя. И тут кто-то захныкал. Ребенок. Юнги повернулся на звук, увидел детскую кроватку и подошел к ней. Там за деревянными прутьями лежал крохотный одеяльный комочек. Юнги склонился над ним, протягивая руку, коснулся, и оттуда навстречу вылезла маленькая ручка. Она поймала его палец и сжала.       — Привет, — прошептал Юнги. Хотел продолжить, но понял, что не знает имени.       Он отодвинул край одеяла и увидел глаза, посмотревшие в его. Голубые кошачьи глаза.       Юнги вскочил от крика, и это был его собственный. Сердце колотилось как сумасшедшее, горло саднило, а голова раскалывалась пополам. От сна быстро ничего не осталось, только отравляющий страх и боль. Отдышавшись, Юнги встал, заварил кофе и больше не вспоминал об этом. Только ощущал призрачное тепло от прикосновения чьей-то крохотной ручки. Но вскоре дневной свет вернул все на свои места — день сурка продолжил повторяться заново.       Ничего не изменилось, разве что Юнги успел к завтраку. Хотя вкуса еды не почувствовал, друзей не увидел, и как будто смысла во всем этом не было никакого. Поэтому он вышел на улицу и пошел в лес, будто там было его спасение. Где-то среди высоких сосен, кедров и влажного от дождя мха. Но Юнги ничего не искал, гоняя по кругу одни и те же мысли, ничего не хотел, кроме одного. Вернуть все. Все, что он потерял, что не смог удержать.       И как по привычке его тело вернулось в главный корпус к обеду, так и мысли прошли очередной извилистый путь и вернулись к Чимину. Один, запертый под землей почти всю свою жизнь, он страдал и ждал его, звал, просил вернуться. Думать об этом Юнги было невыносимее всего, поэтому, встретив на обеде Имбома, он начал разговор сам:       — Как он?       Друг посмотрел на него удрученно и вздохнул, нервно оглянувшись.       — Так себе, но есть начал немного, хотя все еще лежит целый день.       — Все еще зовет меня?       Имбом только успел положить в рот кусочек мяса и недовольно закатил глаза.       — Да, — бросил он, прожевал и добавил: — Каждый час спрашивает, где ты и вернешься ли, как попугай, честное слово.       — Не говори о нем так!       — Извини, я же не серьезно, — Имбом глянул на Юнги и тоскливо усмехнулся. — И я каждый час отвечаю ему, что вернешься. Хотя не знаю, наверное, он скоро перестанет мне верить и в следующий раз точно руку откусит.       — Он этого не сделает, — пробормотал Юнги, уже открывая быстрый набор сообщения на голографе браслета. — Пойду к профессору, буду просить вернуть меня раньше.       — До понедельника не потерпите?       — А ты сам хочешь потерпеть до понедельника?       Они встретились взглядами, Имбом чуть подумал и мотнул головой.       — Ну да, не очень хочется, но ты думаешь, Босс так легко тебя вернет? Просто, знаешь, если по его плану это делать рано, значит рано…       — Погоди-ка, — Юнги опустил руку и вгляделся в лицо друга, с трудом выдыхая. — Хочешь сказать, мое отстранение — это его план?       — Что? Нет, то есть, я имею в виду, что у него вечно все по плану, знаешь, он все рассчитывает, типа того…       Имбом хотел еще что-то сказать, но не придумал и замолчал, уткнувшись в тарелку. Юнги подождал немного и опустил взгляд, возвращаясь к письму. Не был уверен, что поверил в то, что друг протараторил, но разбираться сейчас особо не хотелось. Он отправил сообщение профессору с просьбой о встрече и только после этого вспомнил про обед.       Больше они к этой теме не возвращались, и, запершись снова в квартире, Юнги перешел в режим ожидания. Нога тряслась, глаз дергался, а мысли не складывались вообще, но где-то вдалеке забрезжила надежда, что если Кан согласится на встречу, его получится убедить и вернуться к Чимину раньше.       Весь оставшийся день, заливая себя кофе, Юнги потратил на проигрывание всех возможных вариантов разговора с профессором. Придумывал самые убедительные аргументы, думал, как лучше вести себя, как часто смотреть на него, каким голосом говорить. Репетировал, а в итоге дошел того, что едва ли не убедил самого себя в том, что все выгорит, и спускался на ужин с таким чувством, будто ему уже вернули допуск и он шел к Чимину.       И хотя ответа от профессора так и не пришло, Юнги улыбался и не мог дождаться завтрашнего дня. Это было наивно в высшей степени, но это было предчувствие. Главное — подождать еще немного, а потом сделать и сказать все, как надо. Кивать, соглашаться, черт с ним с этим проектом, лишь бы увидеть Чимина снова и… А хотя дальше Юнги и не думал. Оно, конечно, все хорошо было — вернуться к нему, — но что будет потом?        Он, на самом деле, запутался в самом себе гораздо больше, чем это выглядело на первый взгляд, больше, чем предполагал сам. Все ориентиры, на которые он шел, были липой, которую он всю свою жизнь принимал за чистую правду.       Некому было помочь ему открыть глаза и показать, как действительно обстояли дела, по крайней мере раньше, пока он не оказался здесь. В скрытой во тьме жуткой и липкой паутине, в центре которой, однако, что-то пряталось с самого первого дня. И когда Юнги увидел Соен в холле тем вечером, даже не думая, подошел ближе, отозвавшись на жест. Потому что она знала, все знала, и его погрязшее в тенетах сердце тянулось к свету. Даже если бы он его ослепил.       Соен стояла у входа на лестницу, скрывшись за углом от камеры, смотрела на него томным взглядом и звала даже без слов. Без формы, в брючном костюме, идеально подчеркивающим ее бедра, с распущенными волосами и легким макияжем.       — Привет, герой, — тихо сказала она и сразу протянула руку. — Зайдешь ко мне?       Юнги усмехнулся, взял ее за руку и согласился, не зная, на что. Ждал, может быть, она расскажет ему что-нибудь. Что-нибудь о Чимине, о профессоре, о том, что сейчас происходит под землей. Только об этом он и мог думать, но Соен усадила его за стол, на котором уже стояли свечи, и налила вино. Достала заранее нарезанный сыр разных видов, виноград.       Это было очевидное свидание, хотя она говорила так, будто лишь дружеская беседа дождливым вечером, поэтому и свечи зажигать сразу не стала.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила тихо, осторожно, и пододвинула к нему бокал.       — Могло быть и хуже, — ответил Юнги. Он не хотел пить, но пригубил вино, и терпкое, густое тепло сразу прошлось по всему телу, напоминая, как оно было напряжено все эти дни. — По крайней мере я не лежу сейчас в больнице, в отличие от этого парня.       — Разве у него были шансы против тебя? — Соен усмехнулась, а Юнги поежился от того, что уже слышал это в том же тоне. Едва уловимое восхищение. — Я видела запись с камер. Знала, конечно, что ты проходил обучение, но никогда не думала, что ты и правда можешь так драться. Так профессионально.       Она вздохнула, рассматривая его. Похоже, что ее и правда это восхищало или даже возбуждало, но Юнги не видел в содеянном ничего хорошего, для него эта драка была совсем другой, и он ее стыдился. Поэтому попытался перевести тему сам.       — Как дела на работе? — спросил аккуратно, будто невзначай. — Ничего плохого не случилось, пока меня не было?       Соен поймала его взгляд, и лицо ее изменилось. Она все еще мягко улыбалась, но теперь будто погрустнела.       — Все в порядке, — сказала она и сделала большой глоток вина. — Все идет по плану, как и всегда, и если хочешь услышать что-то о нем, то с ним все хорошо. Не идеально, но ничего страшного, все показатели в норме, Имбом утешает его как может.       — Ты и за ним следишь?       Юнги дернул бровью, опуская взгляд и не зная, на сколько может доверять ее словам, а она тихо рассмеялась.       — Следить за состоянием объекта — моя работа, а остальные прилагаются. Тем более Имбом сам мне жаловался и спрашивал совета.       — Остальные прилагаются? Значит, я тоже? Поэтому ты…       — Ох, Юнги, ну конечно нет, — Соен улыбнулась и накрыла его ладонь своей. — Ты совсем другое дело… ты мне нравишься.       Он замер. Знал, что должен был ответить, если и не взаимностью, то хоть чем-то, но не смог. Смотрел на их руки, как Соен осторожно поглаживала тыльную сторону его ладони, и вроде бы это было так привычно, так просто и нормально, да только тепло ощущалось совсем не то. Ему хотелось другого.       Юнги так и промолчал. Выпил вина и не поднял взгляда.       — Тебе сейчас непросто, я понимаю, — ласково сказала Соен, все еще не убирая руки. — Ты о многом переживаешь, думаешь, как все будет дальше, чувствуешь себя одиноким. Но это скоро пройдет.       — Ты знаешь наверняка? — спросил он и наконец посмотрел ей в глаза, только чтобы увидеть правду.       Соен не ответила, лишь загадочно улыбнулась.       — Выпей еще, — она кивнула на бокал и медленно поднялась. — Тебе нужно отдохнуть, расслабиться.       Юнги выпил, а Соен обошла его и остановилась за спиной. Положила руки ему на плечи и начала осторожно и нежно разминать мышцы.       — Нельзя позволять стрессу накапливаться так долго, Юнги, — почти шептала она. — Ведь ты человек. Нужно отпускать себя иногда… позволить себе чуть больше.        Ее мягкие руки скользнули вниз по груди, губы коснулись шеи. Юнги должен был остановить ее прямо сейчас, но крепкое вино уже немного ударило в голову, и этого хватило, чтобы позволить прочертить дорожку из легких поцелуев от ямочки за ухом до ключицы. А потом Соен расстегнула две верхние пуговицы его рубашки и забралась рукой под нее.       — Не думай ни о чем, — прошептала она ему на ухо. — Просто позволь мне помочь тебе.       В полутьме, опьяненный нежностью и вином, уставший от бесконечных блужданий среди собственных мыслей Юнги больше не понимал, чего он хочет. А руки Соен, казалось, направляли в нужную сторону, и он пошел за ней в спальню.       — Все будет хорошо, не волнуйся, — говорила она, и Юнги ей верил.       Ее голосу, теплым и ласковым рукам, мягким губам, целующим его. И каждое слово звучало правдой, звучало знакомо, привычно. В отличие от всего, что происходило с ним со дня перевода, только здесь, в темной спальне Соен, Юнги точно знал, что можно и нужно сделать. Обнять ее в ответ, прижать крепче, провести ладонью по спине к упругим ягодицам, углубить поцелуй. И томные вздохи подтверждали, что все правильно, что он наконец-то снова делает все правильно.       — Я знаю, ты хочешь этого, — прошептала Соен ему в губы и спустилась рукой к паху, нетерпеливо сжимая. — Сделай выбор, и я согрею тебя. Ты ведь хочешь почувствовать тепло…       Он почти сдался, и тут — словно удар по затылку. Это слово принадлежало не ей, и Юнги остановился.       — Нет, — хрипло прошептал он и отстранился, но Соен не отпустила его так просто.       — Да перестань, Юнги. Не ври себе и просто позволь мне помочь.       Возбуждение скрутилось крепким узлом внутри него, уже горело, и тело просило сдаться, но Юнги мягко оттолкнул Соен и попятился к выходу.       — Я не могу, прости.       — Юнги…        Она сокрушенно и расстроенно вздохнула, но — храни ее господь — не пошла за ним, не стала хватать за руки или давить дальше, пытаясь остановить. Юнги понимал, что может не выдержать, и был смутно благодарен за то, что она его отпустила, но весь этот вечер сделал только хуже.       Он вернулся к себе и сразу пошел в душ, чтобы только отделаться от всех этих чувств, чтобы очиститься. Запутался в паутине настолько, что нити начали его душить, и снова, в очередной раз, не знал, что ему с этим делать. Как выбраться, когда ты маленькая муха, которой давным-давно оторвали крылья?       Юнги трясло, и душ ничем не помог. Возбуждение ушло, и на его место встала голодная пустота. В одно мгновение Юнги возненавидел и ее, и Соен за то, что все это происходило в нем. Хотя понимал, что она ничего ему не сделала. Наоборот, пыталась спасти по-своему. Но от этого было только больнее, потому что спасение теперь казалось еще одной ловушкой. И Соен вторглась в нечто большее, чем границы тела. Она коснулась сердца, в котором тепло значило нечто слишком огромное и личное, чтобы позволить кому-то другому его увидеть. Только тому, кому оно принадлежит.       Поэтому Юнги замкнулся, утопая в смутном осознании предательства. Но кого именно? Чимина, Соен, системы, себя самого? Все сразу. «Я проебался», — вынес он себе вердикт и считал, что провалился во всем от начала и до конца. Подвел всех, кто что-либо ждал от него, кому он что-то был должен. И себя тоже подвел, а потом все вокруг показалось обломками. Среди них Юнги засыпал с горьким желанием оказаться снова ребенком в объятиях матери, и чтобы она сказала ему, что все хорошо. Сказала бы ему, что он все еще хороший.       Но мамы не было уже давно. Его мама умерла, папа тоже, и засыпал он один.       Уже на краю сознания ждал очередного кошмара. Ждал голос, эхо шагов, чьи-то руки, улыбку профессора Кана. Но тьма сгущалась, и в ней не звучало ничего, пока, казалось, он не начал просыпаться.        Услышал тихое сопение, почувствовал ладонью мерное биение сердца. Не своего. Юнги приоткрыл глаза и увидел — рядом спит Чимин, а он сам обнимает его со спины. Они дышали одинаково, и тепло было одним на двоих.       Юнги вздохнул, чуть улыбнувшись, и закрыл глаза.       Этот сон длился вечность, и этого было мало. Сон длился крохотное мгновение, и вот Юнги уже проснулся по-настоящему. В тишине, в одиночестве и холоде пустой квартиры. Чужой квартиры, и все вокруг было чужим. «Я хочу домой», — проскочило в сонном сознании его детским голосом, но Юнги открыл глаза, поднялся и увидел мигающий красный на браслете, лежавшем на столе. Сон как рукой сняло, сердце сбилось с ритма, и он вскочил.        Не успел даже ничего подумать — быстро открыл сообщение и прочитал. А потом еще раз, испугавшись, что спросонья ему все показалось. Но нет, это была правда. Профессор назначил ему встречу после обеда в два часа. Формулировка была удивительно холодной для него, но Юнги было без разницы, потому что это почти победа, и она так вскружила голову, что он за весь день так и не задумался, откуда вообще вся эта радость взялась и что она значит.       Но мозг снова заработал, как раньше, снова работа встала во главе, пусть и одним только названием. Юнги позавтракал с аппетитом, потом занялся формой — постирал, высушил, отгладил. Она стала идеальной, какой и должна, и себя к обеду он тоже привел в порядок, поэтому перед выходом в зеркале проскользнул мимо прежний, привычный ассистент Мин Юнги. Во всяком случае, снаружи все было так.       И в холле главного корпуса в назначенный час профессор Кан встретил того, кого и хотел видеть, — готового к работе сотрудника, готового почти на все. Конечно, это была ловушка.        — Добрый день, Юнги, — сказал профессор и не улыбнулся. — Пройдем в кабинет.        — Да, сэр.        Юнги пришлось придержать внезапный оптимизм, и тот медленно угасал, пока они спускались на L2 и шли до кабинета. Кан выглядел крайне серьезным, и это было впервые — никакой улыбки, никакого похлопывания по плечу. Хотя тон, когда он заговорил, оказался все тем же мягким и теплым.       — Что ж, Юнги, полагаю, вы хотите вернуться к работе раньше срока?       — Да, сэр, если это возможно.       Профессор не ответил, задумавшись. Он сложил руки перед лицом и смотрел сквозь Юнги. Казалось, его настроение не предвещало ничего хорошего, как и тишина в кабинете, густая и тяжелая, но Юнги просто не мог поверить в это. Он уже собрался убеждать, не дожидаясь наводящих вопросов, как профессор вздохнул и откинулся на спинку кресла.        — В том, чтобы вернуть вам допуск, нет никакой особой проблемы, Юнги. Однако есть другой вопрос.        И он снова замолчал. Подготавливал почву, хотя Юнги уже был готов кивать и соглашаться.       — Пожалуй, для начала я просто покажу вам, — сказал Кан наконец, взял планшет и вскоре протянул его. — Прочтите это.       Юнги напрягся, принимая планшет и уже заметив форму письма. Оно было отправлено лично профессору Советом стратегического развития ЦИА. Уровень допуска, конечно, L4+, поэтому пробегаясь глазами по основному тексту, Юнги чувствовал себя крайне неловко, даже при том, что Кан лично дал прочесть.       «В связи с пересмотром программ поддержки…», «требуется подтверждение основной теории результатами..», «в противном случае…», «признан нецелесообразным…», «закрытие и ликвидация…». Юнги сглотнул. Воздух стал как патока.        — Прочтите еще раз, если нужно, — мягко сказал профессор.       Это было предложение, но Юнги воспринял как приказ и прочитал еще раз, цепляясь за каждое слово, хотя смысл был понятен и с первого. Ситуация яснее стать уже не могла, лишь вес этих слов надавил вдвое сильнее, и, дочитав, Юнги вернул планшет, с большим трудом заставив свою руку пошевелиться.        — Понимаете, Юнги, — со вздохом сожаления сказал Кан, — наш проект длится уже достаточно долго. Четырнадцать лет — это не просто потраченные годы, это большие потраченные деньги. К сожалению, большая часть Совета скорее экономисты, чем ученые, поэтому маленькие шаги в конце концов перестают их устраивать, даже если каждый из этих шагов — это научный прорыв.        Размышления снова прервали его. Или эта пауза была намеренной, но так или иначе Юнги почувствовал в наступившей тишине место для встречного вопроса, который казался обязательным.        — Чего конкретно они хотят от нас? — глухо спросил он, медленно сжимая колено.        — Результата, — вздохнул профессор и взмахнул рукой. — Главного результата проекта, конечно, того, ради чего мы работали все эти годы. Но так как этот результат мы можем получить лишь с вашей помощью, Юнги, мне было нужно поговорить с вами на чистоту. Я показал вам это письмо, чтобы вы четко понимали ситуацию, в которой находится наш проект, чтобы вы могли принять решение, с учетом всех нюансов.       — Что мне нужно сделать?        Юнги сжал колено сильнее, уже предчувствуя ответ, который ему не понравится.        — Нам нужен еще один эксперимент. Последний в третьей фазе.       — Болевой эксперимент? — тихо спросил Юнги и тяжело выдохнул, с трудом опустив взгляд.       — Да, Юнги. И я понимаю, что на данном этапе для вас это становится сложной задачей, учитывая, насколько окрепла связь между вами и объектом. Вы ему очень сочувствуете, это хорошо, даже очень, но касаемо эксперимента, конечно, это уже проблема. — Профессор подумал, жестом остановив очередной вопрос, а потом продолжил, облокотившись о стол: — Пожалуй, прежде чем рассказать вам суть, я поясню значение результатов, которые мы можем получить и почему они так важны. Дело в том, что основной целью проекта для Совета является выработка эффективной методики подчинения и контроля гибридных особей, потому что… — он взял паузу и чуть изменился в лице. Похоже, что это ему не особо нравилось. — …в ближайшие годы один из других Центров с почти стопроцентной вероятностью достигнет результатов в воспроизведении. Совет делает на них большую ставку, но для успешной адаптации новых особей им необходимы наши результаты, так что можно сказать, нас слегка подгоняют, понимаете?        Юнги кивнул. В целом все слова были понятны, только никак не уходило противное ощущение, что за ними скрыто нечто настолько ужасное, что ему бы хотелось никогда не узнавать об этом. А профессор продолжал, ровной речью словно гипнотизируя:       — В предыдущих экспериментах мы уже подтвердили эффективность эмоциональной связи в качестве поддержки сохранения формы при воздействии раздражителей. Теперь нам осталось подтвердить последний тезис, и звучит он так.       Профессор снова взял паузу, накручивая напряжение в Юнги до предела.        — При запуске стимула оператором, эмоционально связанным с объектом, смены формы не произойдет.        Кан дал ему время подумать, отвел взгляд, расслабился в кресле и всем видом пытался дать понять, что ему тоже жаль, что это необходимо сделать. Будто он тоже сочувствует. Юнги понял, что это ложь, на самом деле, давно понял, но закрывал на это глаза. Профессору плевать на чью-то боль, тем более когда она дает ему нужные цифры в отчете. Но и суть того, что должен сделать, Юнги прекрасно понял, пусть эта речь и пыталась запутать его, видимо, чтобы реакция была не такой бурной.        В целом это сработало. У Юнги не было сил вспыхнуть, но и покорно согласиться он тоже не смог.        — Я не могу этого сделать, — ответил он глухо и безжизненно.       — Конечно, я все понимаю, Юнги, — профессор сразу наклонился к нему и поймал взгляд. — Но ведь и вы понимаете ситуацию, верно?       — Да, я все понял, — говорил Юнги, а сдерживаться становилось все сложнее, и он сжимал колено так сильно, что оно горело. — Вы хотите, чтобы я причинил ему боль, иначе ваш проект закроют. И я не могу это сделать, потому что в таком случае наша связь…       — Юнги, — Кан остановил его мягко и жестом попросил успокоиться. — Поверьте мне, как человеку, имеющему степень по психологии, случай весьма нетривиальный, и я могу с уверенностью сказать, что доверие Чимина к вам никак не пострадает. Лучше вспомните одну важную строку из письма, которое я вам показал. Что будет, если проект закроют?       Юнги выдохнул и отпустил колено. Плечи опустились, голова склонилась к груди.        — Вы помните?       — Ликвидация, — прошептал он, и горло сжало так, что не вдохнуть.        — Верно. Ликвидация всего, Юнги. В том числе непосредственно объекта исследования, — профессор помолчал, чтобы слова легли тяжелыми камнями у Юнги на душе и потянули его вниз, чтобы он сдался. — Выбор будет за вами, без вас эксперимент не имеет смысла. Но подумайте, готовы ли вы позволить системе забрать его навсегда в обмен на… пару недель жизни без боли.        Юнги едва дышал, о немедленном ответе речи и не шло. Он чувствовал себя в ловушке, в капкане, отрезавшем ему обе ноги. Выбор? И это был единственный выбор? Тошнота скрутила желудок и подкатила к горлу. Пожар внутри снова разгорался, и Юнги больше не мог выдерживать это. Успел на секунду представить, что Чимина «ликвидируют» на самом деле, как ненужный мусор, и жизнь раскололась на части. Конечно, он не мог принять иное решение, но ответственность за него давила так сильно, что хотелось выть.        — Ну, что вы думаете, Юнги? — осторожно спросил профессор и наклонил голову, стараясь заглянуть в глаза.       Юнги смотрел в стол, никак не двигался, будто парализованный. Едва открыл рот, чтобы ответить, но так и не заставил себя произнести это вслух. Он представил, как Чимин посмотрит на него, когда узнает, услышит это «сегодня тебе будет очень больно, и я сам это с тобой сделаю». Юнги казалось, никакие извинения не помогут, ничего не исправят, и этот эксперимент останется стеной между ними навсегда.        — Знаете что, Юнги? Давайте так, я не уговариваю, но скажу еще о деталях, чтобы вам стало легче, хорошо? — теперь Кан говорил с ним почти как с ребенком, который вот-вот разревется. — Стимулы будут легкими, всего три, мы не собираемся его мучить или исследовать пределы, нам нужен только факт воздействия, на этом все. Весь эксперимент займет минут десять вместе с подготовкой, а потом вы заберете его в камеру и сможете проводить вместе столько времени, сколько захотите. Ну и ваше отстранение… Я лично подпишу возвращение вашего уровня допуска сразу после этого разговора, и вы сможете пойти к нему прямо сейчас, если хотите… Чимин вас ждет, вы знаете? Я заходил к нему сегодня утром, и… он умолял меня вернуть вас. Это и правда очень крепкая связь, так что вы…       — Я согласен, — перебил Юнги.       Он откинулся на спинку кресле, выдохнул и закрыл глаза ненадолго. Голос профессора ему осточертел, как и все, что тот говорил. Это была паутина, липкая и тягучая, и паук, ее создатель, сидел перед ним, терпеливо дожидаясь, пока муха перестанет дергаться. И Юнги больше не сопротивлялся. В его голове остались лишь эти последние слова. Ничего больше. Чимин умолял вернуть его.       — Это непростое решение, Юнги, — ласково произнес профессор. И улыбнулся. — Но это правильное решение, и вы это знаете. Эксперимент будет завтра, постарайтесь к вечеру пройти тестирование у психолога, регламент я пришлю вам позже. Доступ по вашему пропуску восстановится в течение часа, а пока можете идти к нему, Имбом откроет вам. Можете спуститься на моем лифте, идите за мной.       Юнги не ответил. Кивнул и встал, не чувствуя тела. Слава богу, оно еще могло двигаться само. Профессор подвел его к дверям в глубине кабинета, открыл их, а за ними оказался лифт. Юнги сразу понял, где выйдет из него, и хотя раньше не сопоставлял планировку уровней, не удивился, что у Кана есть личный проход в камеру объекта по кратчайшему пути.       — И да, Юнги, — сказал он, когда тот уже вошел в лифт, — вы ведь знаете, как много сделали для нас всех?        — Да, сэр, — ответил Юнги чужим голосом, глядя прямо в глаза. — Не благодарите.       Профессор усмехнулся, кивая, и нажал кнопку, приложив свой пропуск. Двери закрылись, и наконец-то Юнги вырвался. Или его лишь отпустили, но это было неважно. Как только вышел из лифта на L3, он быстро дошел до своего кабинета и нажал на вызов на панели. Сердце колотилось, грудь сжимало, и все же это было счастье. Омраченное, отравленное, но какое есть. Так что, когда дверь открылась, Юнги криво улыбнулся, по-свойски проходя внутрь.       — Все, ты можешь идти, — бросил он другу и на ходу снял пиджак.       — Ты договорился с Боссом? Как? — Имбом застрял столбом у выхода и хлопал глазами, наблюдая за ним. — Я видел его утром, он такой мрачный был, что и слово сказать страшно.       — Я не хочу тебе пересказывать, насколько ужасно это было, — Юнги кинул пиджак на спинку кресла и подошел к стеклу. — Он спит?       — Вроде спит, хотя он весь день лежит.       — Понятно, пошли, откроешь мне и можешь идти к себе, мне скоро вернут допуск.       — Ладно…        Юнги вышел первым, а Имбом растерянно пошел следом. Кажется, хотел что-то спросить, но, открывая дверь камеры своим пропуском, только сказал негромко и смущенно:       — Только ты это… будь осторожен, он сейчас… немного слаб.       Юнги не вполне понял намек и решил не уточнять, только сказал «спасибо» и вошел в тамбур. Видит бог, он скучал даже по этим секундам ожидания и сигналу об окончании очистки, но когда зашел в камеру быстрым шагом, сразу растерял всю уверенность, услышав тихое сопение из одеяльного кокона.       Дрожь прошлась по телу, а сердце вдруг успокоилось, забилось медленно и тяжело. Юнги сделал глубокий вдох — и голова закружилась. Что-то изменилось. Или это от долгой разлуки так показалось, будто даже воздух стал другим. Ведь дыхание звучало так же, и тепло оказалось тем же, когда он тихо подошел, опустился на колени рядом с кроватью и осторожно положил руку на одеяло. Хотел позвать, но ни звука не сорвалось с губ, а кокон зашевелился сам. Почувствовал, что это Юнги.       Чимин выбрался из одеяла, не открывая глаз и не просыпаясь до конца, на ощупь потянулся к нему и обвил руками шею, обнимая.       — Я же просил, не надо так часто… — пробормотал он и вздохнул. — …мне сниться.       Юнги замер, едва дыша. Руки как будто отнялись, хоть и обняли сами, придерживая от падения с кровати. Чимин дышал глубоко, кажется, действительно еще спал, но прижимался крепко, и от его тепла у Юнги заныло под ребрами.       — Меня долго не было, — прошептал он наконец и закрыл глаза, зарываясь ладонью в его растрепанные мягкие волосы. — Чимин-и, прости, это моя вина. Все из-за меня.       Молчание звучало невыносимо. Юнги с замиранием сердца ждал, когда Чимин проснется окончательно, увидит его и обвинит. Это должно было случиться, он считал, что должно. И стоял на коленях так, будто умолял о помиловании.        Но Чимин пораженно вздохнул, отстранился, глядя на него и словно не веря своим глазам, и… смущенно покраснел.       — Прости, — тихо сказал он и медленно отполз, пока не уперся спиной в подушку.       Негодование всколыхнулось в Юнги волной. Почему он извиняется? За что? Но тут же схлынуло — это было неважно, потому что взгляд Чимина нервно забегал, а дыхание сбилось напрочь за несколько мгновений. Он весь сжимался, натягивая на себя одеяло, а потом вдруг застыл, посмотрев на руки Юнги.       — Это правда? — прошептал Чимин и дрожащими пальцами едва коснулся зажившей раны на костяшке. — Имбом сказал мне, что ты… это из-за меня…        Он поднял глаза, и они уже были полны слез. Такого сожаления Юнги выдержать не мог — поднялся с пола, сел ближе и взял его лицо в свои руки.       — Нет, это не из-за тебя, — сказал уверенно и нежно. — Ты ни в чем не виноват. Это моя вина, я совершил ошибку и оставил тебя здесь одного. Прости меня за это.       Чимин поджал губы, дернулся назад, но потом сразу быстро прижался к его груди. Юнги чуть не упал назад, потеряв весь воздух, и обнял так, будто прятал от всего мира. Чимин всхлипнул, и сердце дрогнуло. Так дрожал, так прижимался.       — Я скучал, — проскулил он, и Юнги испугался. — Без тебя было так плохо. Я боялся, что ты больше никогда не придешь.       — Прости… я тоже скучал по тебе.       Скучал… Все эти долгие дни именно это было ему нужно на самом деле. Чувствовать биение его сердца, его дыхание на своей коже. Словно ветер, оно разносило пепел, и выжженная пустота внутри вновь наполнялась светом. Расцветала. Живой, теплый Чимин в его руках.       Юнги не знал, кто из них дрожит и боится больше, но обнимал, поглаживал по спине, успокаивал — и все это было немым обещанием, которое он не мог сдержать, но все равно давал. Потому что оно было нужно им обоим. А Чимин его принял, но не так, как принимал все, что происходило с ним раньше. Он верил, и это было в каждом движении.       Дрожь почти ушла, дыхание выровнялось. Взяв его руку, Чимин приложил ее к своей щеке, и Юнги почувствовал влагу. Слезы. Он осторожно стер их и легко, совсем невесомо поцеловал в висок. Так сильно хотелось сказать, что теперь все будет хорошо, но он не имел на это права, потому что это была ложь.        — Чимин, завтра…       — Я знаю, — перебил он и поднялся, вытирая глаза. — Я все сделаю, мне неважно, если ты останешься.        Юнги содрогнулся, с трудом отпуская его из своих рук. Такая самоотверженность, она восхищала и ужасала одновременно. Он бы многое отдал, чтобы для нее исчезли малейшие поводы, но сейчас…       — Это в последний раз, совсем немного, и больше такого не будет.       Только кого он пытался убедить и успокоить этими словами?       — Доктор Кан тебе это сказал? — устало спросил Чимин и посмотрел ему в глаза. От его смирения Юнги уже было больно.       — Да.       — Ладно, — он вздохнул, потер лицо и огляделся, будто проснулся только сейчас. — А сколько времени? Я не проспал ужин?       — Нет, сейчас… — Юнги глянул на часы, экстренно вспоминая, что время вообще существует. — Половина четвертого, так что можно заняться чем-нибудь, если хочешь.       Краем глаза он еще заметил уведомление о восстановлении допуска, но эта информация быстро утонула в протяжном тихом стоне, который Чимин издал на выдохе, падая на кровать.       — Ничего не хочу делать, — пробормотал он, распутывая комок одеяла, чтобы тут же обратно в него спрятаться.       — Мне говорили, ты почти все время лежал, пока меня не было, — Юнги машинально помог ему забраться под одеяло. — Как ты себя чувствуешь? Если все время хочется лежать — это не очень хорошо.       — Почему не хорошо? А ты пробовал?       Юнги усмехнулся, не зная, что ответить на такое, а Чимин заерзал, отодвинулся на другой край и приоткрыл одеяло.       — Попробуй, — сказал он, причем совершенно серьезно. — Как вообще отказываться от чего-то приятного?       — Ты хочешь, чтобы я лег с тобой под одеяло? — спросил Юнги, все еще не решаясь принять это все всерьез.       — Хочу.       И в принципе этого тихого и смущенного ответа было достаточно. Юнги не стал искать причины и объяснения, к чему они, когда Чимин придерживал свой личный кокон приоткрытым и ждал. Это было его безопасное место с тех пор, как он вообще узнал, что так можно спрятаться, и теперь приглашал кого-то другого войти в это место. Даже если бы не хотел, Юнги бы согласился «попробовать». Но он хотел, поэтому, скрывая собственное смущение, прилег рядом, а Чимин накрыл их обоих одеялом с головой.       — Темно и тепло, — прошептал он и пристроил голову у него на плече. — Мне тут спокойно, как будто никто не дотронется до меня, пока я здесь.       — Но теперь я могу дотронуться до тебя, пока ты здесь.       Юнги боялся разрушить эту иллюзию безопасности и доверия, и все же легонько провел ладонью по руке Чимина, лежавшей на его груди так, будто ей там самое место. От запястья до локтя, и вдруг само тело захотело взять верх над разумом и продолжить это ласковое движение, но Юнги сдержался, а Чимин поджал колени ближе к груди.       — Тебе можно, — тихо сказал он, неровно выдохнул и убрал руку, хотя, казалось, ему понравилось. — Ведь это тепло дал мне ты, оно твое… Я все время спал, потому что во снах ты приходил ко мне. Разве это плохо?       Юнги вздохнул, закрыл глаза и, повернув голову, зарылся носом в его волосы. В полной темноте под плотным одеялом и правда было спокойно, да только запах Чимина кружил ему голову вместе с недостатком кислорода, и вроде бы пора было выбраться наружу и притворяться дальше, будто ничего внутри не меняется, когда они так близко, но Юнги не смог так сразу. «Еще немного, — сказал себе, — еще минуту».       — Плохо, что тебе приходится прятаться, чтобы почувствовать себя лучше.       — Но теперь я хотя бы могу иногда спрятаться и почувствовать себя лучше. Если бы ты не пришел, этого бы не было.       Это была приятная сторона правды, но Юнги было трудно не думать о другой, неприятной, ужасной. Многого плохо бы не случилось, если бы его не перевели сюда. «Хотя если бы не я, проект могли бы уже закрыть, а Чимина…» — Юнги не хотел думать об этом, мысль сама ворвалась в усыпленное теплом сознание и разделила его пополам, как молния темное небо. В груди что-то словно треснуло и сломалось, он не сдержался и вдруг схватил Чимина, затаскивая на себя и прижимая крепко. Будто его вот-вот на самом деле заберут и «ликвидируют».       — Юнги, ты чего? — сдавленно прошептал Чимин, и Юнги ослабил хватку, позволив ему дышать, а под одеялом это и так было уже нелегко.        — Прости, просто скажи мне больше так не делать, и я не буду.       Он совсем отпустил его, уже собираясь выбраться наружу и взять себя в руки, потому что все это становилось слишком странным. Но Чимин остался лежать на нем. Он только приподнялся, и в коконе образовалась брешь, отчего в их маленький теплый мир ворвалось немного прохладного воздуха и света. Юнги наконец снова смог видеть Чимина, поймал его взгляд и все — тело перестало слушаться. Они были слишком близко, непозволительно, но…       — Но мне нравится, — сказал Чимин немного расстроенно. — Только я не понимаю, почему. Тебе не очень нравится, да? Поэтому ты просил не делать так часто?       Он смутился собственных слов и, осознав свое положение, заерзал, чтобы слезть, но Юнги остановил его. Или нет, это его руки сами по себе легли на талию Чимина и задержали его так еще ненадолго.        — Чимин, что ты чувствуешь? — спросил Юнги, и хриплый, низкий голос показался чужим. — Когда я тебя обнимаю. Сейчас.        Внутри все дрожало, напряжение сгущалось внизу живота. Он вообще не должен был допускать этого, а теперь отчаянно пытался найти причину. Логическую, нормальную.       — Мне приятно, — ответил Чимин негромко, а потом подумал и добавил, потому что Юнги все еще не отпускал его: — Когда ты рядом, мне спокойно и хорошо. А когда я тебя чувствую, как сейчас… Как будто головоломка сложилась и стала целой. Как будто я дома.        Юнги сглотнул. Воздух был, но дышать он не мог. Чимин явно не понимал, что именно чувствует, поэтому подбирал такие сравнения в попытке объяснить. Зато Юнги понял, что это за чувства, и, более того, почувствовал. Поэтому собрался с духом и поднялся, одновременно приподнимая Чимина и осторожно возвращая на кровать.        — Может, все-таки хочешь заняться чем-нибудь? Я могу включить музыку или фильм.       Юнги почти протараторил это, отодвигаясь на самый край и поправляя волосы. Взгляд забегал, сердце забилось очень быстро, и на поверхности сознания начала вспыхивать красным, как сирена, мысль «надо уйти».       — Юнги… — прошептал Чимин и коснулся его руки. Пальцы дрогнули, и, обернувшись, Юнги увидел волнение на грани страха. — Это плохо, да? То, что я чувствую.        — Нет, не плохо, просто… — мозг уже горел в попытке придумать правильные слова, тем более что любые, приходившие на ум, казались неправильными. — Мне кажется, нам пока рано говорить о таком. Так что… если ты ничего не хочешь, можешь подремать еще, а я зайду, когда придет ужин.        Юнги решился посмотреть на него, только договорив, потому что боялся, что слова задушат его, и был прав. Взгляд Чимина не оставлял шансов его вине, грустный и смиренный.       — Можешь включить мне дождь? — спросил он, подумав, и отвернулся.        — Хочешь послушать шум дождя? — Юнги удивился, впервые услышав о таком от него. Кажется, никто и не давал ему никогда послушать звуки природы, мира снаружи.        — Если так можно, — Чимин вздохнул и забрался под одеяло. — И… ты… побудешь здесь?       Юнги не собирался оставаться так надолго, тем более после того, как они вот так лежали вместе под одеялом и… ему надо было остыть, привести себя в чувства, вернуть мозги на место, но он не смог отказать. Потому что Чимин расстроился.        — Сейчас приду, ладно? Ложись пока.       Он поднялся и кое-как пошел к выходу на негнущихся ногах, а Чимин не лег — сидел и напряженно наблюдал за ним. В итоге ждал, пока не вернется. Прожигал взглядом дверь, чуть подрагивая от волнения. У Юнги не осталось выбора, он взял планшет и сразу же вернулся обратно, успокаивая одним своим присутствием. Но такое отсутствие выбора хотя бы не звучало как неминуемая смерть. Скорее, наоборот, даже если Юнги заперся внутри себя от этой правды.        Он включил звук дождя, расположившись в кресле и будто не замечая, какая грустная задумчивость нашла на Чимина. Тот прилег, не прячась полностью, прикрыл глаза и лежал так до самого ужина, о чем-то раздумывая. Юнги не отвлекал, хотел почитать, но в итоге просто расслабился, закрыл глаза и позволил дождю заполнить сознание.        Казалось, все возвращалось на свои места, только все это почему-то ощущалось другим. Не чужим, даже более родным, чем раньше, и все же другим. Юнги не понимал, в чем дело, догадывался, но не решался развить свои догадки до конца и в конце концов отпустил это, вернувшись в прежний ритм.        Когда пришло время, он принес Чимину ужин, с удовольствием наблюдал за возрастающим аппетитом, поговорил с ним потом еще около часа и попрощался до завтра. Хотя это было нелегко, пришлось обещать, успокаивать, и все равно Чимин боялся, что завтра Юнги не придет, и послезавтра, и больше никогда. Или завтра вовсе не настанет. Отпустил, конечно, но так хотел прикоснуться на прощание, что Юнги сдался и обнял его, прежде чем уйти.        Но, по правде сказать, он сам этого хотел, как и хотел остаться. И когда ушел, почувствовал внутри пустоту. Холодную, неуютную. С ней пришлось мириться до следующего утра, даром что удалось нормально поспать — потому что тревога приглушилась, притихла, ведь теперь он точно знал, что Чимин в порядке.        Юнги старался сфокусироваться на этом, а не на том, что должно было произойти вечером следующего дня. Время не спешило, но, к сожалению, все равно пришло. И в семь сорок Юнги пришел в камеру, чтобы забрать Чимина на эксперимент №07-А-III.       Они молчали. Сидели на кровати плечом к плечу и просто ждали вместе. У Юнги раскалывалась голова от мыслей и эмоций, в ушах шумело, в груди тяжело и быстро билось сердце. А Чимин был спокоен, удивительно спокоен, даже немного болтал ногами, будто от скуки. Плечи расслаблены, дыхание ровное, и Юнги гадал, знает ли он подробности предстоящего, вместо того, чтобы просто сказать об этом.        — Юнги, почему ты волнуешься? — вдруг спросил Чимин с пугающе непринужденным видом.        — Потому что тебе снова сделают больно, — ответил Юнги с тяжелым вздохом и наконец успокоил свою ногу, пока она не протоптала дыру в полу.        — Это было уже так много раз, я потерплю и в этот, тем более если так нужно, чтобы ты остался рядом.        Для него, кажется, в этом и правда не было ничего такого, а Юнги едва не взорвался от негодования.        — Но так не должно быть! Это неправильно!       — Но так есть, — Чимин пожал плечами и осторожно потянулся к его рукам. Юнги сжал его ладонь, даже не думая. — Мы ничего не можем с этим сделать.        Все эмоции смешались, закипели, как в адском котле, но выхода им не нашлось, не хватило времени, потому что первая дверь открылась. Час настал, и Юнги поднялся, встречая охрану. Принял фиксаторы и надел их на Чимина, не чувствуя себя человеком.        Щелчок — и его не стало. Остался лишь ассистент Мин Юнги, который делал свою работу: отвел объект в зал, передал лаборантам для подготовки, выслушал профессора, не слыша смысла слов, но замечая лживую улыбку, а потом занял свое место у стола в основном зале, как прописано в регламенте.        Прикованный тросами, как в прошлый раз, Чимин с удивлением посмотрел на него и нахмурился, и это значило, что главной сути эксперимента он не знал. Сердце у Юнги трепыхалось из последних сил, и он не представлял, как они оба выдержат все это. Но должны были.       Поэтому Юнги занес руку над нужной кнопкой рядом с мониторами и стал ждать команды, смотря Чимину в глаза и мысленно моля его о прощении. Хоть и считал, что не заслуживает его.        — Итак, начинаем эксперимент, — раздался голос Кана в динамиках, разнесся эхом по залу. — Ассистент Мин, готовность номер один.        Юнги приблизил руку к кнопке и задержал дыхание. Чимин подобрался, сделал глубокий вдох и сжал зубы, готовый к боли. Как будто верил, что рожден терпеть ее. Но это все было неправильно, и в звенящей напряжением тишине Юнги вспомнил, как смущенно и неловко Чимин лежал на нем вчера и признавался, что ему приятно, когда его обнимают. Когда он его обнимает. И после этого должна была случиться боль. Как такое возможно? Как система смогла вывернуть жизнь наизнанку и превратить ее в это?       «Разве он не был обычным ребенком? — спросил себя Юнги, пытаясь вспомнить. — С отметинами на коже, но таким же, каким был я. Разве не мог он вырасти обычным человеком, если бы его не держали в клетке, как животное?»       В каком-то другом, лучшем, мире все так и могло случиться. Чимин мог жить иначе, у него была бы жизнь, его кости не были бы переломаны, а тело не украшали бесчисленные шрамы. Но этот мир, в котором они встретились, был другим, Юнги это знал. И в этом мире безразличный голос профессора, ставшего богом в запертом бетонном подземелье, сказал ему:       — Фаза первая, начинаем.       А Юнги опустил руку и нажал на кнопку.       Взгляд не отвел ни на секунду, увидел все, что разряды тока сделали с телом Чимина. Как вспыхнул синий свет под его кожей и тут же погас. Форма не изменилась, потому что Чимин тоже смотрел на него, даже когда взгляд помутнел. Дрожал, едва стоял на ногах, пытался что-то сказать, но с губ не сорвалось и шепота. «Прости меня», — повторял Юнги мысленно, только бы не подумать о том, что разряды тока были намного сильнее и дольше, чем в прошлый раз, что их было несколько одновременно. Но не мог не почувствовать запах озона и подпаленной кожи. Так пахло его предательство.       — Фаза вторая, — скомандовал Кан, и в голосе прорезалось нетерпение.       Юнги сглотнул. Воздух тяжело и рвано вырывался из легких. Темнота выползала из углов ярко освещенного зала и сгущалась вокруг Чимина. Все меркло, оставался только он. И он кивнул, словно давал разрешение. Юнги почувствовал капельку холодного пота, скользнувшую по спине под ненавистной формой, и нажал на кнопку снова.       По залу разнесся крик, и его парализовало. Даже сердце словно остановилось. Мира не было. Остался только крик и запах обожженной кожи. Юнги не смог сосчитать, сколько лазеров вспыхнуло одновременно. Много. Со всех сторон. Этот свет. Теплый, как пламя.        Огонь, пожиравший стены его дома. Запах гари, дым, забивший легкие. И крик, который он уже слышал однажды. Высокий и надрывный, крик ребенка.        Юнги показалось, что он умер. Все потемнело, и каменное тело застыло. Но он моргнул и увидел кровь. Она стекала тонкими ручейками по бледной человеческой коже, пропитывала ткань штанов, капала на кафельный пол. Больше Чимин не смотрел на него — он бессильно висел на тросах, уронив голову на грудь.       — Фаза третья, ассистент, — приказал Кан.       Юнги не пошевелился. Не мог. Только слышал свое тяжелое, хриплое дыхание, и сознание опустело. Ни мыслей, ни эмоций. Ничего. Растворившееся в воздухе воспоминание исчезло вместе с тем, кем он всегда был. Но всегда ли?       — Ассистент Мин, нажмите на кнопку, — повторил Кан, и голос прозвучал так привычно мягко. С улыбкой.       — Я не могу, — Юнги себя не услышал.       — Причина?       Юнги не ответил, и слова встали таким крепким комом в горле, что он едва не задохнулся. Смог сделать вдох, лишь услышав спокойное:       — Эксперимент окончен.       И от этого ему стало страшно. Все кончено? Цель не достигнута? Это конец? Потому что он не смог, просто не смог сделать это еще один раз? Юнги не знал и не двигался, пока зал наполнялся шумом и смазанными силуэтами людей. Даже не был уверен, что это не предсмертное видение, может быть, они оба все-таки умерли? Может, этого всего и не было на самом деле? Что это?       Тело Чимина сняли с тросов, оттащили в сторону и положили на каталку. Юнги видел кровавые полосы на полу, и больше ничего, пока чья-то рука не сжала мягко его предплечье. И тогда он увидел улыбку.       — Ничего, Юнги, этого достаточно, — тихо сказал профессор почти на ухо. — Все прошло неплохо, можете идти. Отчет напишите завтра, а сейчас отдохните, вы очень побледнели. Если нужно, возьмите у Соен что-нибудь для сна, встретимся с вами в понедельник.       Он похлопал его по плечу и отошел в сторону. Юнги не мог отвести взгляд от крови, будто заполнившей весь мир, и эта кровь была на его руках. Они не дрожали, и кажется, даже сердце билось ровно. Он сделал шаг, еще один, еще. Тело вновь слушалось, хоть уже и не принадлежало ему. Как-то само оно дошло до уборной, умылось ледяной водой. Юнги ничего не чувствовал, все оказалось заперто за стеной в самой глубине души. Но он знал, что это ненадолго. Как знал, кто и зачем вошел в открывшуюся дверь.       — Приходи ко мне, — сказала Соен, вздохнула и вышла.       Словно мираж.       Через несколько минут Юнги снова пошевелился — вытер руки и лицо, поправил пиджак и пошел к ней. Не знал, сколько времени прошло. Он не думал. Он ничего не хотел. Он просто шел к ней, и не потому что она позвала. Ему это было нужно. Последний шанс все исправить. Последнее мгновение, когда он еще мог вернуть себе себя.       Соен встретила его ласковым объятием и поцелуем. Что-то шептала ему на ухо. Юнги ничего не слышал, не видел ее глаз, полных горького, отравленного реальностью желания. Или это были его глаза? Руки мягко проходились по теплой бархатной коже, снимали одежду. Красивое тело, из теплого становилось горячим, и было той привычной гаванью, где он всегда мог спрятаться от бури и шторма. Тело, что отзывалось на каждое прикосновение, на каждый поцелуй.       Когда Юнги вошел в нее, почувствовал то самое тепло и внутреннюю дрожь, которые всегда лечили. Всегда помогали. В полной темноте чужой спальни он знал, что и как должен делать, и это должно было успокоить.       Все хорошо. Ты все еще тот же, каким был всегда. Все в порядке, с тобой все в порядке. Ты нормальный, ты обычный. Ничего не случилось, ничего не сломалось. Но он даже не слышал ее стонов, хотя чувствовал, как наслаждение проходится дрожью внутри. Чувствовал, как ногти впиваются в спину, как губы целуют шею.       Она хотела его. Он хотел ее тоже. В нем ничего не изменилось, он все еще был тем же и мог им остаться, верно? Он сделал выбор. Выбор…        А кем он был все это время? Трусом, предателем. Тем, кто бежит и прячется от самого себя. Потому что некоторые вещи нельзя помнить, ведь они могут разрушить тебя до основания. Но если ты их не помнишь, это не значит, что они исчезают. Может быть, остаются тихими «прости», будто взявшимися из ниоткуда.        «Прости» — и мираж рассеялся. Приятные и ни капли не болезненные разряды тока по всему телу. Мгновение наслаждения рассеялось как дым по ветру. Ко всему прочему, Юнги был лжецом. И сам себя обманул больше, чем кого-либо другого.       Он лежал в чужой постели, смотрел в потолок и в собственном сбитом дыхании слышал, как оглушительно рушатся иллюзии. Ничего не вышло. Обманщик, предатель и трус. Сбежал, вот что он сделал. Подумал, что еще может быть прошлым Юнги. Таким, каким его вырастили, каким научили быть люди, которым до него, если честно не было никакого дела. Но этот Юнги умер, причем давно. Он умер, когда задержал взгляд на голубых кошачьих глазах на 17 секунд.       — Эй, не уходи, — прошептала Соен. — Останься.       Юнги не ответил, поднялся и наощупь нашел свою одежду. Если не вина, стыд должен был вот-вот раздавить его, но он оделся, сказал «прости» и ушел, пока еще внутри не разразился ураган. Все замерло, затихло. Юнги не слышал в себе ни звука, и огромная немая пустота разрасталась в нем. Не различая пути, он как-то успел зайти к себе, сунуть руку в глубину шкафа, достать оттуда «пачку сигарет для конца света» и выйти на улицу, скрывшись за углом. Узкая тропинка между кедрами и бетонной стеной корпуса А, которую сожрала ночная темнота, стала местом его падения.       Когда-то это должно было случиться. «Ты сломаешься».        Юнги закурил, затянулся до боли в горле и грудной клетке, тяжело выдохнул, поднимая взгляд к небу. И заплакал. В ясной темноте горели звезды, которых Чимин не помнил.        Одна крупная слеза скатилась по щеке, и пути назад не осталось. Юнги больше не мог вернуться. Слезы полились по лицу одна за другой, и он стыдливо закрыл глаза дрожащей рукой. Сжимая зубы, чтобы не закричать, он плакал как ребенок, каким когда-то был, ребенок, который не справился. И боль пожирала его изнутри, ломала каждую кость, скручивала и сжимала внутренности. Чужая боль.        — Боже, что я сделал… что я натворил?!       Юнги задыхался, сдавленно глотая воздух, из последних сил держась на ногах. Все разрушилось, обломки с грохотом падали ему на голову. И вдруг — щелчок зажигалки совсем рядом. Тяжелый вздох. Юнги замер и задержал дыхание, боясь обернуться. Позорные рыдания застряли в горле.       — Не стыдись, парень, — послышался низкий, мягкий голос. Похожий на голос его отца. — Мы всегда ошибаемся. И не всегда можем это исправить.       Сердце взбрыкнуло, но все же заработало снова. Юнги глянул на Кенхо и сразу отвернулся обратно, спешно смахивая слезы. Какой позор. Он шмыгнул носом и затянулся, молясь, чтобы вместе с дымом из него ушло все до последнего чувства.       — Я забыл обед дома однажды, — продолжил Кенхо таким легким тоном, будто рассказывал простую байку из жизни. — Моя жена, Сэцуко, всегда готовила мне домашний обед на работу, и я никогда не забывал его. Но в этот день забыл, и ей пришлось привезти. Я сказал ей, не нужно, поем в столовой, а она ответила, что все равно хотела заглянуть к нам. Ко мне, Соджуну и Хаюн.        Юнги молчал, смотря в никуда. Сигарета так и замерла в сантиметре от губ, когда он услышал имена. Имена своих родителей.       — Мы работали в ЦИА-3 в отделе исследований, к нам как раз прибыл новый экземпляр, очень любопытный. Хаюн повела Сэцуко посмотреть на него. Раньше правила были проще, и он не проявлял никакой агрессии. До этого дня. Меня не было там, я готовил оборудование для эксперимента. Когда техники открыли камеру, чтобы перевести его, Хаюн и Сэцуко были рядом. Проклятый сорвался. Напал на нее. Укусил.        Кенхо замолчал, и Юнги нашел в себе смелость обернуться. Увидеть его лицо, на котором ничего не было. Пустой взгляд. Дрожащие руки.       — Она была на восьмом месяце. Проклятый не убил ее, но… через несколько дней случились роды, и Сэцуко умерла. Ребенок выжил. Но это не было моим сыном. Когда я увидел его, это существо…        Кенхо мотнул головой и затушил сигарету о стену, смял окурок и положил в карман. Он расправил плечи и собрался уходить.       — Чудовище, подумал я. И всегда так считал. Что оно родилось чудовищем. Пока ты не пришел сюда и не показал ему, что всю жизнь чудовищем его делали люди… Я наблюдал за вами. Ты заметил, как он изменился? — Кенхо глянул на Юнги. — Может, человеку не место в камере для подопытных?       Он хмыкнул, пожав плечами, и ушел. Вот так просто, оставив Юнги одного наедине с повисшим в воздухе вопросом, на который у того не было ответа. Как и не было сил его искать.       Сначала пустота, не менее ужасающая, чем боль, наступившая после, сломавшая все, что еще как-то оставалось целым, а потом это. Чужая жизнь, что разрушилась из-за какого-то забытого дома обеда. «Какая глупость», — подумал Юнги, посмотрел на истлевшую сигарету и вздохнул. В конце концов от него ничего не осталось. Он больше не знал, кто он. Совсем. Но скинул пепел, выбросил окурок по пути в главный корпус и вернулся на L3, потому что среди обломков разрушенного сознания осталось лишь одно. Самое важное. Единственное, что точно было правдой всегда. Тепло, которое он должен был отдать другому. Которое возвращало его каждый раз, снова и снова, к существу, рожденному не чудовищем и не человеком. К Чимину.       Юнги сдался, и это было лучшее, что он мог сделать. Он вернулся к нему. Проигнорировал все слова доктора Ким, взял стул, поставил перед капсулой и сел, чтобы дождаться, когда Чимин проснется.        — Ты здесь всю ночь дежурить собрался? — устало спросила женщина, собираясь уходить.        — Да, — спокойно и глухо отозвался Юнги.       Доктор вздохнула, замялась где-то у двери, а потом добавила тихо:       — Он не очнется раньше утра, там в углу кушетка, хоть приляг и отдохни немного, нет смысла мучить себя.       Но смысл был. Для Юнги теперь все было искуплением вины, все, что он собирался сделать. О чем думал долгую бессонную ночь, раскладывая обломки по местам и наблюдая, как Чимин мирно спит в закрытой капсуле. Под капельницей, в бинтах и датчиках. Пульс на экране тянулся ритмичной красной линией, и сердце Юнги медленно подстраивалось под его.        «Больше никакой боли», — тихо подумал он. Хоть и знал, что пока они оба здесь, в самом центре бездушной системы, боль будет продолжаться. Продолжаться, пока кто-нибудь не умрет.