Проект: АДАПТАЦИЯ

      Юнги трясло? Кажется, да. Дрожь поднималась из самой глубины души.        Снова в форме, теперь насовсем ставшей уродливой, тесной, прожигающей кожу, он застыл перед дверью в кабинет профессора и с трудом дышал. Раннее утро, в коридоре стояла подозрительная тишина. Тепло тела Чимина быстро уходило с кожи, холод ЦИА-8 брал свое, но ощущение поцелуя оставалось на губах до последнего, пока дверь не открылась.        — Проходите, Юнги, — сказал Кан, не поднимая глаз от планшета. — Садитесь.        Юнги сделал несколько шагов и остановился. Сесть не смог, будто парализовало, а сердце билось где-то в животе.        — Кофе, наверное, предлагать не буду, мой вам, похоже, не так уж нравится, раз вы его отдали, — Кан взглянул на Юнги поверх очков и усмехнулся. — Шучу. Перейдем сразу к делу, времени у меня не так много. Сядьте.       Этот приказ звучал уже жестче. И Юнги опустился в кресло, не чувствуя пола под ногами и собственного тела.        — Как вы вообще? Выглядите бледным.       — Нормально… — это был шепот с того света. И это была ложь, которая встала поперек горла.       — Выходные прошли неплохо, как я понимаю. Доктор Ким говорит, объект быстро восстанавливается, так что я не вижу смысла тянуть, будем переходить к началу следующей стадии.       Профессор отложил планшет и выпрямился, включая экран на стене. Юнги молчал, неспособный ни на какие ответы даже ради приличия. Просто сидел и ждал, когда его казнят.       — Итак, полагаю, вы помните наш разговор перед осмотром три недели назад и во время него. Мне не нужно напоминать, что сейчас происходит с объектом?       Юнги кое-как мотнул головой и сглотнул. Кан смотрел прямо на него, так и разбирал по полочкам, а он сам не мог никак сфокусировать взгляд даже на его руках.       — Что ж, тогда смотрите, — профессор вздохнул и легким движением руки вывел что-то на экран. — Итак, здесь у нас состояние матки с первого осмотра и совсем свежие снимки, сделанные в прошедшую пятницу. Вот здесь и здесь, — он указал курсором, — очень хорошо видно, как изменилась структура эндометрия. Все проходит отлично, первый цикл уже запущен, сейчас как раз начинается самая благоприятная стадия. Да, сроки слегка нестандартные, но нам даже на руку, мы как раз успеваем.       Так он говорил это, с таким удовольствием, чуть ли не сиял, и ему было совершенно плевать, что Юнги прямо сейчас распадался на кусочки от каждого слова. А чтобы продолжать смотреть на экран, ему приходилось доламывать себя своими руками.       — Успеваем что?.. — Юнги не понял, как смог произнести это, даже рот почти не открылся.       — Как что? — Кан усмехнулся, удивившись так натурально, будто, черт возьми, это все в самом деле было так просто и очевидно! — Провести финальную стимуляцию. На этой неделе, не позднее, поэтому выберете удобный для вас день, чтобы сделать это.       — Что сделать? — Юнги еле говорил, чувствовал себя таким ужасно маленьким, пустым, разбитым и растоптанным. И хуже всего было, что на самом деле он понимал, что от него требуется.       Кан помолчал, рассматривая Юнги, а потом едва заметно дернул бровью.       — В самом деле не понимаете? — кажется, он немного расстроился и вздохнул, снова повернувшись прямо к Юнги. — Хорошо, я попробую сказать как можно проще, да? Вследствие всех наших манипуляций, вашего близкого общения его тело подстроилось под вас, Юнги. Под особь мужского пола. И теперь нам нужно довести процесс до конца, все просто. Его организм уже готов к этому.       Любовь — это лишь химическая реакция, побуждающая людей размножаться.       — Нет! Вы совсем рехнулись?!       Юнги вскочил, ударив по столу, и отшатнулся, встретив спокойный и холодный взгляд.       — Юнги…       — Нет! Я не буду этого делать, это уже слишком!       Кан тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на животе, и подождал, пока Юнги остынет, совсем немного — достаточно, чтобы продолжить.       — В чем именно проблема? Скажите мне, мы все решим, — сказал он спокойно, а Юнги чуть не подавился возмущением. — Я ведь вижу, симпатия между вами взаимная, это вообще многие вопросы снимает, он не вызывает у вас отвращения или что-то еще. Если дело в физиологии, мы поможем, подкорректируем нужные показатели, и все.       У Юнги просто земля из-под ног ушла. Все это в голове не укладывалось, и сказать было нечего, а кричать сил у него просто не осталось. Его как будто разрубили пополам холодными фактами.       — Давайте так, Юнги: подумайте немного об этом, хорошо? Вижу, что вам сейчас непросто, и я все понимаю, задача не из простых, так что я дам вам время. Идите к нему, побудьте рядом, обдумайте все хорошенько, договорились? — Кан улыбнулся и кивнул на дверь, дав понять, что разговор окончен. — И вот еще что. Это не просьба, Юнги, это ваша задача как моего ассистента. Не забывайте о своей работе, а пока можете идти.       И Юнги ушел. Каким-то чудом заставил себя сдвинуться с места и выйти из кабинета. Дышать было трудно, петля на шее затянулась почти до конца, и ему хотелось закричать, убежать прочь отсюда. Но он стоял посреди коридора и смотрел на Ли Кенхо, остановившегося в паре метров от него.       Все замерло ненадолго, они так ничего и не сказали друг другу, хотя в этом молчании что-то было, а потом Юнги задышал заново и прошел мимо него, направившись обратно к Чимину.       Только теперь, после этого разговора, возвращаться стало даже страшно. Как бы ни отрицал, в глубине души Юнги понимал, что рано или поздно он выполнит приказ, потому что обязан, потому что всю жизнь, сколько себя помнил, его растили на этом, вбивали в голову, вбивали в тело. Как Чимина научили быть послушным, как его научили смирению, Юнги — ответственности. Перед старшим по званию, перед руководством. Ведь и сам человеком он никогда не был, он был шестеренкой, которая если перестанет работать, ее просто заменят на другую.       Но все изменилось. И в камеру к человеку вошел человек. Дрожащий от нервов, раздавленный, растоптанный.       Чимин задремал в ворохе одеяла, торчала только макушка, забинтованная рука да оголенная поясница. Юнги тихо снял пиджак, повесив на спинку стула, так же тихо подошел и тяжело опустился на край кровати. Голова падала, и он придержал ее руками, упершись локтями в колени. Кожу покалывало по всему телу, а в груди горел пожар, собирался выжечь все, все что там только недавно возрождалось заново, и это было бы на руку профессору — когда от человека ничего не остается, он соглашается.       Юнги так боялся этого. Что скажет ему «да, сэр» и на этот раз тоже, что послушается приказа и сделает… это. С Чимином. Будто всех остальных форм насилия «ради науки» было мало, будто еще что-то живое в нем не уничтожили. Не до конца разобрали на части, еще не все чувства превратили в цифры и графики.       Перед глазами стояли снимки. И Юнги ощущал себя грязным и мерзким от того, что смотрел на них. Ведь это были не просто ткани, органы, тело. Это было личное. И последнее у Чимина хотели отобрать его, Юнги, руками. Он ненавидел себя. Ему было так противно, и разве имел он право вообще находиться здесь?       — Юнки? — послышалось сонное бормотание за спиной, и одеяло зашуршало. — Ты вернулся.       Чимин поднялся и навалился ему на спину, обнимая за талию. Секунда, две, три. Еще просыпался, и вот, наконец, заметил неладное.       — А почему ты так дрожишь? Что-то случилось?       Он отстранился и потянул Юнги за руку, разворачивая к себе. В голубых глазах были тревога и нежное, болезненное тепло, но Юнги не смог посмотреть и увидеть это. Ответить тоже.        — Юнги, что случилось? Что он тебе сказал?       Чимин взял его лицо в свои мягкие руки и приподнял. Без слов просил: «Пожалуйста, посмотри на меня, прошу». Только тогда Юнги поднял взгляд, и сердце сжало в тиски. Чистые глаза, чистые эмоции. «Кем я стану, если сделаю это с тобой? — думал Юнги. — Здесь, под камерами, потому что мне приказали отнять у тебя последнее?» Ответ был ужасен, он его знал, да так ничего и не сказал. А Чимин смущенно отвел взгляд и убрал руки. Кажется, понимал что-то, но тоже промолчал.       И вдруг Юнги представил день, когда он напугает его, когда на место нежных чувств придет страх перед ним, единственным, кто был теплым, кто мог обнять и тысячу раз поцелуями сказать «прости» за все, за весь мир, который так ужасно с ним поступил.       Будто что-то мелькнуло в его глазах. Похожее на этот страх перед ним, пусть Чимин и сказал тихо, опустив голову:       — Если ты должен что-то сделать для него, сделай.       Юнги казалось, что в нем уже нечему ломаться и болеть, но от этих слов все повторилось еще раз. Как будто чья-то жестокая рука снова и снова ломала кость, не позволяя ей срастись. Юнги схватил Чимина и прижал к себе. Слишком крепко, и хотя тот лишь сдавленно вздохнул, он тут же ослабил хватку. Уперся лбом ему в плечо и заплакал.       Да, на самом деле, больше не мог. Просто он больше не мог выносить все это. В какой-то момент жизнь превратилась в кошмар, где оставался единственный свет, и тот ему самому нужно было потушить. Свет, который готов был к тому, что его убьет тот, кого он любит.       Чимин гладил Юнги по голове и говорил тихо:       — Все хорошо. Юнги, все хорошо. Я готов.       — Но ты не знаешь… — хрипло прошептал Юнги и зажмурился. Пытался сдержать слезы, но они не слушались.       — Мне неважно. Даже если он сказал тебе вонзить нож мне в сердце. Сделай это, а я вернусь, и мы снова будем рядом. Будем слушать твою красивую музыку, играть в карты и смотреть интересные фильмы. Еще один раз я смогу вернуться, а потом ты меня поцелуешь, ладно?       Юнги считал, что он не достоин всех этих слов. Не достоин утешения и тепла, и все равно брал до последнего, и когда слезы остановились, когда на место боли пришла оглушающая пустота, позволил Чимину поцеловать себя в мокрую щеку и запечатлел в памяти его робкую улыбку.       — Неужели это настолько плохо? — с тихим вздохом спросил Чимин, вытирая дорожки слез с его лица.       «Ты не знаешь…» — подумал Юнги и не ответил, что это могло быть приятно, прекрасно и волшебно. Если бы не все, что к этому привело, если бы не место и время, когда он должен это сделать. Юнги не сказал, что и без того украл самые нежные моменты жизни, что позволил им — первому объятию, первому поцелую, первому теплу — случиться вот так и стать частью проекта. Цифрами в системе, и не больше. Когда все могло быть иначе.       Все еще трясущимися руками он взял ладонь Чимина и поцеловал.       — Прости меня.       И еще, еще раз. Запястье, красивую выпирающую косточку, тыльную сторону, дрогнувшие пальцы.       — Я прощаю. Полежи со мной.        Он не сопротивлялся, когда Чимин потянул его за собой. Прилег на самый край и прижался к его груди, услышав сердце, которое с ним говорило на самом особенном языке. На том, который все эти микрофоны не слышали. «Я люблю тебя», — говорило оно. А сердце Юнги отвечало тем же.        Два замученных существа, у которых одно за другим забирали все, они пролежали так до самого обеда. Прятались в руках друг друга, пока реальность не вернула все на свои места звонком уведомления о новом письме.        Оно было от профессора Кана. «Юнги, пообедайте сегодня наверху, вам будет полезно побыть в обществе людей. Я настаиваю», — говорилось в нем, и обед в камеру пришел только один. Намек понятен. Юнги должен уйти, чтобы не мешать чему-то еще, что профессору нужно. И побыв с Чимином, пока тот обедал, не задавая вопроса «почему так?», Юнги поцеловал его в щеку и ушел. Поднялся на L1 и притворился, что он — это именно тот, кто приехал в ЦИА-8 в конце весны.       Он не видел других, на самом деле, не мог разглядеть их лица, но явно почувствовал в голосе, что как минимум один в это притворство не поверил. И это был Имбом.       — Дружище, что с тобой? — прошептал он, когда они встретились у раздачи.       Юнги мрачно усмехнулся.       — Ничего, просто работа… стала немного сложной, — сказал он, забирая свой поднос, и, как заводная игрушка, пошел на свое место во второй зал, чтобы отсидеть там весь положенный час обеда.       Просто машинально ел, не поднимая головы, не слыша шума вокруг и ничего не замечая. Боялся, что с Чимином что-то сделают, пока его нет. Боялся, что, если придет раньше и нарушит приказ, Кан разозлится и станет еще хуже. Они стояли на очень тонком льду, один неверный шаг — и все кончено. Поэтому Юнги не мог теперь даже нормально двигаться, говорить, дышать. Он постоянно думал о том, что может сделать неправильно и все испортить окончательно, пока они с другом обедали так, будто вовсе друг друга не знали.       Имбом долго молчал, и поначалу Юнги было без разницы: хоть мелет чепуху без умолку, хоть изображает мебель — лишь бы был ощутимо близко, чтобы напоминал, что дружба вроде как тоже каким-то образом в этом месте существует. Хотя за десертом он уже подумал: а дружба ли? «Я действительно ему доверяю?»       — Пошли покурим, — негромко сказал Имбом, когда они синхронно закончили есть, и это был не вопрос и не предложение.        Юнги ничего не ответил — поплелся следом, попутно силясь отыскать в себе ответ на собственный вопрос о доверии. Подобных в его жизни еще никогда не вставало, чтобы имели такой большой вес, и когда они вышли на улицу и отошли за угол здания, когда Имбом достал две сигареты, предчувствие сказало Юнги одно, а сердце — другое. Друг смотрел на него с честным волнением, за которым все же было понимание того, что происходит сейчас под землей.       — Ами говорит, вы вчера шишки собирали?       От неожиданности Юнги прыснул и хрипло рассмеялся, держа у рта сигарету, но не затягиваясь.        — Да блин… шишки для Чимина. А пока я тут в лесу корячился, Кан пришел к нему и…        Не стоило этого говорить вообще, Юнги с трудом остановил себя и так крепко затянулся, что перед глазами малость потемнело.        — Он одержим своим проектом, ты понимаешь?       — Да, я заметил. Надо было слышать его речь на конференции, просто отвратительно, надеюсь, ты не скажешь, что поддерживаешь его.       Юнги не смотрел на Имбома, но явно ощущал его взгляд на себе. Трогающий больное.        — Я это к тому, что он не остановится ни перед чем, пока не достигнет главной цели…        — И что это за цель?       Молчание. Очевидно. Так в тишине они и докурили, бросив разговор на полпути, но он висел в воздухе и тяжелил его, давил на плечи, поэтому никто не сделал шаг в сторону главного входа, когда сигареты истлели до фильтров. Остались стоять, глядя на то, как все сильнее ветер гнет верхние ветви сосен.        — Юнги, скажи мне, на чьей ты стороне, если забыть обо всем? О правилах, проекте и приказах. На стороне Чи или…       — Ты сумасшедший, если реально думаешь, что я на другой стороне! — он не хотел повышать голос, но так уж вышло.       — В таком случае, ты должен знать, что ты не один. Понимаешь меня?        Юнги промычал, убирая руки в карманы брюк, и наконец поднял взгляд на друга, мрачно усмехаясь.       — Понимаю, только что с того, если мы все здесь мухи в паутине? Все уже давно замотаны в кокон.        — У некоторых мух бывают острые крылья, знаешь?       Конечно, Юнги понимал все намеки, не дурак, но эти метафоры и полутона на этот раз перешли все мыслимые границы, и он не выдержал.        — Естественно, — бросил небрежно и быстрым шагом пошел обратно, не собираясь продолжать разговор.       В каком-то смысле это была защита вшитого в подсознание протокола, а еще совершенно обычный человеческий страх перед чем-то заведомо опасным, вероятно, даже для жизни. Все сказанное медленно оседало в его сознании, чтобы всплыть в нужный момент позже, пока он спускался на L3 всего на две минуты раньше положенного и думал только: «Пожалуйста, пусть с ним все будет нормально».       И словно в ответ на эти жалкие мольбы прямо у него на глазах из камеры Чимина вышла Соен. Бледная, потерянная. Брови сведены, губы плотно сжаты, словно она сдерживала слезы, едва не убегая прочь, как преступница.        Юнги встал у нее на пути, прожигая взглядом. Соен заметила его, но в ответ не посмотрела, только попыталась обойти, прижавшись к стене.        — А ну стой! — Юнги схватил ее за предплечье и дернул на себя, не рассчитав силу, отчего она чуть не упала.       — Отпусти, — сказала Соен тихо и замерла, но ненадолго. Ее потряхивало, и на лице проступило отвращение.        — Что ты сделала?!        — Выполнила приказ! Что еще?! — крикнула она и дернула руку, освобождаясь. — Не трогай меня.       Соен метнула на него блестящий злостью и горечью взгляд и быстро пошла к лифту, не оборачиваясь и смотря себе под ноги.        А Юнги так и встрял как вкопанный посреди коридора. Подозрительно, куда уж еще, но каждый раз место оставалось. Он не знал, что думать, не мог понять, что за эмоции все-таки были на ее лице. В итоге выругался мысленно и заставил себя успокоиться и вернуться в камеру.        Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем открыть дверь. Меньше всего он хотел сейчас напугать Чимина своей ненавистью ко всем вокруг, которую каждую минуту питал глубинный животный страх.        Говорила ли Соен с ним или что-то вколола, оказалось, не имело значения, потому что Чимин вел себя почти как и всегда. Может быть, чуть тише. Во всяком случае, поначалу. Отвечал, смотрел в ответ и согласился на фильм. Пока Юнги выбирал и включал, ничего не заметил, а потом сел на кровать под начальную заставку, и раз — будто по голове ударило.        — Чимин, ты там будешь? — спросил он негромко, обернувшись.       Чимин все это время так и сидел за обеденным столом, держа руки сложенными на бедрах, прямо по струнке. И на этот вопрос неуверенно кивнул, не глядя в глаза.        Юнги подождал немного, смотря на него внимательно и пытаясь понять, в чем дело, а потом не выдержал — встал и подошел.        — Чимин…       Он только чуть коснулся его плеча, как Чимин дернулся в сторону, а потом тут же сделал вид, что не понимает сам, почему это сделал.        — Прости, я просто… — вот и все, что смог придумать.        Юнги осторожно вздохнул, наблюдая за бегающим взглядом, и медленно опустил руку на плечо снова. На этот раз Чимин замер и задержал дыхание.        — Она что-то сказала тебе? — тихо спросил Юнги, устало опустившись на колени перед ним, чтобы хоть так увидеть глаза. — Или сделала?       Он взял его ладони в свои и поднес к губам, так что Чимин не мог больше притворяться и бегать взглядом. Их глаза встретились, но слова так и не сорвались с языка, и повисло молчание, в котором было теперь что-то новое, нечто, о чем никто никогда здесь не говорил раньше. Всматриваясь в смущенное и грустное лицо Чимина, кусавшего губы от волнения, Юнги начинал догадываться, о чем Соен с ним говорила, учитывая его собственный разговор с Каном. И за секунду в груди вспыхнул такой пожар, что он чуть не сжал руку Чимина до боли, сдержался в последний момент.        Тяжело выдыхая, Юнги отвел взгляд и поднялся, не отпуская рук.       — Ладно… — и сам забегал глазами, ища помощи в предметах мебели. — Уверен, что на кровать не хочешь? Я могу в кресле посидеть, если тебе не…        — Нет, — выпалил Чимин, не поднимая глаз, но сжимая ладони крепче.       — Что «нет»?       Чимин неровно выдохнул, открыл и закрыл рот, так ничего и не ответив на это, но отпустил руки и сам встал, с усилием упершись ладонями в стол. Юнги догадался, что помощь принять он не захочет, поэтому не трогал, но все равно держал руку наготове, чтобы успеть подхватить, если что.       Пускай и не пришлось — Чимин дохромал полтора метра до кровати сам, не издав и звука, хотя наступать на левую ногу ему должно было все еще очень больно. Юнги завис на пару секунд, пока он забирался под одеяло и делал из него свое привычное гнездо с немного недовольным видом, и пошел уже было в кресло. Чувствовал это, то ли страх, то ли неприятное волнение, которое Чимин теперь к нему испытывал, и не хотел давить и ухудшать ситуацию.        На самом деле, пока на экране дети залезали в шкаф, Юнги успел почувствовать себя настоящим насильником, еще ничего такого не сделав, и это было настолько ужасное ощущение, что у него внутри все натянулось. Струны бы точно лопнули — еще только одна мысль, но ее все же не случилось. Юнги не успел подумать дальше, потому что услышал тихое и смущенное:       — Иди ко мне.       И выкинул к чертовой матери все чужие голоса из своей головы. Он сел на вторую половину кровати, снял тяжелые ботинки и расслабился, прислонившись к подушке и вытянув ноги. Но ближе двигаться все равно не стал. Обычно Чимин сам льнул к нему, пристраивался, как ему удобно, на груди, на плече или на коленях, а сейчас упрямо и самозабвенно копошился с одеялом и подушкой. Все никак не мог лечь, то так повернется, то этак, то спрячется полностью, то откинет одеяло в сторону.        Юнги молчал и не шевелился, пока Чимин наконец не затих, все-таки кое-как устроившись — свернувшись под одеялом в комочек, передвинув подушку на середину кровати и оставив открытой только голову и забинтованную кисть.       Фильм они смотрели молча, и оба как будто притворялись, что ничего не случилось. Это было нужно только для того, чтобы подумать. И каждый думал о том же, но по-своему. Юнги приходил к решению отстраниться ради безопасности и комфорта Чимина, чтобы не стать чудовищем, которым Кан хотел его сделать, искал хоть какую-нибудь возможность избежать выполнения приказа. А Чимин медленно и осторожно двигался ближе, будто невзначай, случайно. Со стороны это было очевидно — как он тянется к теплу, но так, словно боится или не позволяет себе.       Юнги было больно наблюдать за этим, но он ничего не делал сам, пока раскрытая ладонь Чимина не оказалась совсем рядом с его коленом. Пальцы подрагивали, словно кто-то дергал за ниточки, нервно, резко, грубо. Во время молчаливых пауз фильма Юнги слышал, как сбивчиво Чимин дышит. Нарочито тихо, делая короткие неглубокие вдохи, и понимал, что он отчаянно хочет найти тепло. Но казалось, они оба чувствуют, что теперь тепло может обернуться опасностью.       И все равно. Сердце дрогнуло, и Юнги осторожно коснулся пальцев Чимина, совсем невесомо. Тот замер и перестал дышать, но руку не убрал. Ждал. Юнги ласково погладил пальцы, ладонь, а потом бережно сжал, наклонился к нему и прошептал на ухо:       — Не бойся. Я даже не прикоснусь к тебе без разрешения. Не сделаю того, к чему ты не готов. И ничего такого я не собираюсь делать, слышишь?       — Но… ведь он сказал, что надо…        — Плевать, что он сказал. Я что-нибудь придумаю, ладно? Это мерзко, я не допущу, чтобы ты…       — Ясно, — глухо перебил Чимин, одернул руку и накинул одеяло на голову, спрятавшись полностью.       Юнги не понял этой реакции, не стал приставать и только прислушался, уже не замечая фильм на фоне. Чимин совсем затих, вообще ни звука не доносилось из-под одеяла, ни одного крохотного движения не было. И Юнги заволновался всерьез, когда вдруг услышал сдавленный всхлип и сразу шорох, будто Чимин попытался заглушить отзвуки эмоций, которые не мог сдерживать, а потом послышалось и тяжелое сбитое дыхание.       — Чимин, ты плачешь?       Вместо ответа он нервно перевернулся на другой бок, не выбираясь наружу, случайно пнул Юнги в голень и отодвинулся почти на самый край кровати.       Чимин расстроился, боялся, так Юнги решил и не знал, как еще его утешить. Тем более если обещания давать теперь нельзя. Так что он ничего и не сказал больше, а собственное чувство вины потянуло его на самое дно.       И все как-то омрачилось. Весь оставшийся день они почти не говорили, хотя если Юнги что-то спрашивал, Чимин отвечал, ровно и тихо. Как-то… прилежно. Весь стал очень тихим и осторожным, зажатым, будто боялся даже сделать шаг неправильно и не в ту сторону. Юнги от этого было больно, и он ничего не мог сделать ни с ним, ни с собой. И к вечеру решил, что лучше будет поспать у себя в эту ночь.        Не хотел ухудшать ситуацию, пока не разберется с ней окончательно, да и Чимин к нему совсем не тянулся. Постоянно цеплялся за одеяло, стремился спрятаться в нем, и в девятом часу, когда свет уже почти погас, Юнги дождался, когда он уляжется спать, и собрался уходить, предчувствуя, что не услышит ни вопроса, ни просьбы остаться.        Так и было. Молчание, тяжелая тишина. Разве что уже в дверях Юнги почувствовал на себе взгляд и обернулся. Чимин чуть выглянул из одеяльного гнезда, но смотрел как будто даже насквозь, приоткрыл рот и все равно ничего не произнес.        — Я приду утром, — тихо сказал Юнги, с сожалением подумав, что все равно это звучит как обещание. — Все будет хорошо. Доброй ночи.        Чимин вздохнул и спрятался обратно. Вряд ли поверил, и Юнги ушел. Доплелся до квартиры, принял душ, посидел немного на кровати да так и не лег. Надел снова форму и пошел обратно, только не в камеру, а в кабинет. Включил динамики погромче и ближе к середине ночи уснул в кресле, слушая мерное сопение Чимина.        А на следующий день лучше не стало, лишь хуже. Стены давили, молчание давило, время пихало в спину. У Юнги буквально тикал таймер в голове, и тот факт, что Кан никак не напоминал о себе, ничем не облегчал ситуацию. И весь день Юнги, сторонясь Чимина вопреки зову сердца, думал и думал о том, как ему все исправить, как отказаться от приказа и не уничтожить все, что с таким трудом смогло возникнуть в столь ужасном и холодном месте, как ЦИА-8.        К вечеру вторника уже ничего, кроме ненависти, не оставалось, пока Юнги сидел в кабинете и продолжал мучить сам себя, наблюдая, как Чимин прячется от чего-то даже в одиночестве. Это было ужасно. Все было ужасно и просто отвратительно. Выхода не было. Никакого, сколько ни пытайся найти его.        Юнги все это так измотало, что дрожь из рук больше не уходила совсем и становилась только заметнее, когда они с Чимином ужинали вместе, не говоря друг другу ни слова. Тот вообще и взгляда не поднимал, торопился, вздрагивал от каждого шороха. «Я же не напугал его, да?» — думал Юнги, а сердце кровью обливалось почти буквально.        Оно не работало нормально, оно сдавалось, сбивалось и болело, как и все остальное тело. Замерзало. В эту ночь Юнги тоже не собирался оставаться, хотя не смог заставить себя уйти сразу, когда пришло время. Он подождал, пока Чимин не спрячется под одеяло, свернувшись в запутанный клубок на середине кровати, и только потом подошел и присел на край.        Долго подбирал слова и безуспешно. Они все не подходили и казалось, что Чимину были не нужны вовсе. Но Юнги скучал по нему, по той чистой и светлой нежности, которая исчезла за мгновение из-за того, что он, вероятно, что-то не так сделал или сказал, и он протянул к нему руку, не в силах больше держаться в стороне. Но не коснулся, только держал ее рядом с плечом, представляя, как поглаживает его, чуть сжимает, а потом…        И вдруг Чимин пошевелился, заерзал и немного подвинулся. Не от него. Наоборот. Почувствовал ли тепло? Юнги замер, едва дыша, и пальцы заходили ходуном от напряжения. Чимин сдавленно выдохнул и двинулся еще немного, еще и тут его плечо само уткнулось в протянутую ладонь.        Юнги прикусил губу и прикрыл глаза ненадолго. Тепло. Господи, как же много оно стало для него значить! Простое тепло чужого тела. А Чимин придвинулся еще ближе и снова остановился. Робкие, крохотные шажки, Юнги так боялся спугнуть их, потому просто ждал, сам не зная чего. С трудом дышал тихо, из последних сил держа себя в руках и борясь с едким отчаянием от всего, что происходит.        Болтался на краю, готовый сдаться или уйти, если прогонят, и когда Чимин стал медленно поворачиваться на спину, позволяя руке с плеча скользнуть к груди, Юнги тяжело выдохнул. Нет, дистанция не работала уже очень давно, и он сто раз разучился ее выстраивать. Само тело теперь решало, что нужно сделать.       Юнги медленно опустился, ложась рядом, осторожно обнял Чимина и притянул к себе. Может быть, скажи он что-то, нечто важнее любых других слов, все сразу бы стало иначе. Но он молчал. И Чимин тоже. Из одеяла так и не показался, чуть дрожа под ним. В конце концов Юнги услышал лишь тихое сопение, еще немного полежал рядом и ушел, потому что разрешения остаться не получил, а просьбы в этом измученном болезненном жесте не услышал за криком своего огромного чувства вины.        Ночь вторника он также провел в кабинете. Спал урывками, принимал боль в мышцах за жалкое подобие искупления и поднялся на поверхность лишь в шестом часу утра, чтобы только принять душ, привести себя в относительный порядок и захватить кофе. Наступила среда, и срок выполнения приказа неминуемо истекал.       Кан объявился к вечеру, как будто напоминая о приказе одним своим присутствием. Хотя оно было странным, крайне неестественным.       После ужина доктор Ким ждала Юнги с Чимином у себя в медблоке, чтобы осмотреть раны и сменить бинты. Они договорились втроем с Кенхо, что обойдутся без привычной процедуры и сделают все по-тихому без посторонних. Как Юнги понял, правила оказались на самом деле весьма подвижными, когда это надо было тому, кто ими управлял.        Посреди ужаса происходящего в последние недели это было даже маленькой личной победой для Юнги — больше никаких фиксаторов для того, чтобы пройти три метра, никакого унижения, и даже сам осмотр прошел очень мягко, как будто доктор Ким наконец-то стала настоящим человеком. Ее руки действовали аккуратно, в глазах таилось теплое сочувствие, она иногда чуть вздыхала и улыбалась, а Чимин казался гораздо более расслабленным, чем раньше в тех же условиях. Но Юнги этому не радовался. Потому что у него за спиной стоял Кан и молчал.       Профессор не сказал ни слова, когда появился, только кивнул и все время сдержанно улыбался. Такой вид был, будто «я просто побуду здесь, посмотрю, как все проходит», и Юнги этому не верил. Он специально встал так, чтобы закрыть собой Чимина от его пытливых холодных глаз, и принимал едкий взгляд своей спиной, защищенной лишь мятой рубашкой. Стоял, сложив руки на груди, кое-как дышал, внимательно слушая доктора Ким, и ждал какой-нибудь катастрофы с минуты на минуту.       — Юнги, смотри, я тебе дам с собой, — сказала доктор Ким, проходя мимо него, и показала упаковку на ходу. — Пластыри, менять утром и вечером, это на бедре, а рука уже почти в порядке, ничего не нужно, дальше его тело само справится.       Она уже заканчивала осмотр и перевязку и убирала все, пока Чимин одевался, глядя только на ее руки. Юнги в глаза он не смотрел уже полдня, причем было до ужаса очевидно, что ему приходилось стараться ради этого.       — В душ теперь можно, — мягко продолжала доктор Ким, — между сменами пластырей, только раны лучше не распаривать, понятно?       Она посмотрела на Чимина, и тот кивнул:       — Я помню, только теплая вода.       Женщина грустно улыбнулась, а Юнги вздохнул едва слышно. Конечно, пережив столько ранений, Чимин прекрасно знал, как и что должен делать, пока они заживают. Юнги трудно было уже даже просто стоять, и взгляд так и тянулся к ножницам, лежавшим совсем рядом на столике. Да, тупые концы у них, но ему хотелось схватить их и выколоть Кану его мерзкие глаза.       — Юнги, — снова сказала ему доктор Ким, — еще мазь, дня три на руку и до конца недели на ногу, так же два раза в день.       Она сложила все в прозрачный плотный пакет и дала ему. Юнги пришлось разжать и опустить руки, отчего вмиг показалось, что прямо и целым его только это и держало.       — И еще, сама рана от пулевого заживает отлично, но по ночам может еще долго болеть, так что я положила легкий обезбол еще, если будет совсем плохо, дашь ему, один пакетик на полстакана воды.       — Да, спасибо, — Юнги кивнул и уже было шагнул к Чимину, чтобы забрать его обратно, как тут же дверь открылась и бодрое цоканье каблуков быстро приблизилось.       Юнги обернулся и увидел Соен. Она быстро обошла его, остановилась рядом с Чимином и начала готовиться к инъекции. Все вокруг затихли, и только Юнги чуть не взорвался, но кое-как сумел проконтролировать голос, спросив недовольно:       — Что происходит?       Он обернулся на профессора, но тот на него даже не посмотрел, и ответить пришлось Соен.       — Просто витамины, — негромко сказала она, набирая препарат.       Юнги не поверил, конечно, но не решился открыто спорить и мешать, потому что почувствовал, как взгляд Кана снова уперся ему между лопаток. Да и никто встревать не хотел, они все просто дождались, когда Соен сделает укол в плечо и уйдет вместе с Каном. Юнги глянул на Кенхо, стоявшего в углу у самого выхода, и встретил в его взгляде то же подозрение, которое ощущал сам.       Витамины, конечно. Юнги напрягся еще больше, когда Соен поднесла иглу к коже Чимина, и сжал в руке пакет до громкого резкого хруста, из-за которого на секунду на него посмотрели все. Соен даже вздрогнула и, похоже, растерялась — укол у нее получился так себе, Чимин дернулся и шикнул на нее от боли. Юнги медленно подошел ближе, готовый вмешаться, но не пришлось. Соен в спешке закончила все и ушла, больше ничего не сказав, зато выдохнула с таким облегчением, когда двери за ней закрывались, что этого нельзя было не услышать.       Юнги и сам выдохнул, только чуть более сдержанно.       — Профессор, — негромко позвала его доктор Ким сразу же, как Соен вышла. — У вас найдется время поговорить?       — К сожалению, надо отъехать на пару часов, — ответил Кан, ровно, спокойно и очень довольно. — До завтра потерпит?       — Да, это… не срочно.       Она неровно вздохнула и отвернулась к терминалу, а профессор направился на выход, не прощаясь, не давая никаких распоряжений. Юнги дождался, когда он уйдет, и только потом по-настоящему задышал, подходя к Чимину и протягивая ему руку, чтобы помочь встать с кушетки. Тот вздрогнул от прикосновения и сначала отпрянул, но его повело в сторону слишком сильно, и когда Юнги придержал его за плечи, он уже не сопротивлялся помощи.       — Юнги, если что, я буду здесь еще около часа, — как будто между делом сказала доктор Ким, не отводя глаз от монитора, но это был прямой намек, что и ему не стоит уходить еще как минимум час.       — Ладно, — пробормотал он.       Кенхо вздохнул, кивнул ему, и они втроем пошли обратно в камеру. Юнги придерживал Чимина под локоть и одновременно думал о том, что это был за препарат, слушал шарканье босых ног по кафелю, звучавшее просто оглушительно, так что сквозь него едва ли расслышал собственный голос.       — Он правда уедет? — спросил он Кенхо, не посмотрев на него, и открыл первую дверь камеры.       — Да, машина уже ждет его, — ответил мужчина и, не прощаясь, ушел еще до того, как Юнги с Чимином вошли в тамбур.       Кроме как «странно» все это иначе назвать было нельзя, и в голову все больше лезли самые хреновые мысли, одна хуже другой, будто соревновались, кто первый сведет с ума.       Юнги довел Чимина до кровати, помог лечь, а сам сел в кресло и включил обратно музыку с того места, где они остановились. Ничего не сказав, Чимин опять спрятался под одеялом и притих там. Пытался быть незаметным, и Юнги удрученно смотрел на этот замерший комок одеяла, едва не считая про себя минуты.       По его прикидкам, учитывая что укол был внутримышечно, где-то через полчаса должна была проявиться реакция на препарат, если она вообще должна быть, и он ждал этого момента с замиранием сердца почти буквально. Предчувствие не уходило, становилось только больше, заполняя собой каждую паузу между песнями, и вдруг Юнги перестало трясти совсем. Все тело будто окаменело.       Тихий. Чимин был слишком тихим сейчас. И когда закончилась одна песня и еще не включилась другая, Юнги не услышал ни шороха, не увидел, чтобы одеяло приподнялось хоть на миллиметр от дыхания. Внутри все похолодело за мгновение.       Что если они заберут тебя, пока я сплю? — запел полушепотом женский голос. — Что если я ничего не смогу сделать, когда они тебя заберут?       Юнги только успел убрать планшет, чтобы встать и проверить его, как вдруг одеяло само пошевелилось. Но это все равно было как-то неправильно. Очень медленно оно сдвинулось к краю кровати, и Чимин сполз из него на пол.       Секунда. Сердце трепыхнулось, зажатое в тиски. Секунда. Посреди плача скрипки раздался протяжный, надрывный стон, но резко оборвался. Сердце биться перестало, а Юнги вскочил и кинулся к Чимину.       Боялся многого, ждал худшего и все равно замер, упав рядом с ним на колени, потому что не был готов увидеть такое. Снова.        Чимина крупно трясло, он ничего не мог увидеть, дышал все быстрее с каждым мгновением и метался по полу, зажимая рот ладонью. Юнги потянулся к нему, но сразу получил по рукам.       — Чимин…       — Нет! — крикнул он, и стало только хуже, стон пополам с криком боли вырвался из самой глубины. — Не трогай… меня…        Он заплакал, отползая назад, ударился спиной о тумбочку и вцепился в простыню.       — Прости, — забормотал он, пряча лицо и ерзая бедрами. — Прости… я не хочу… тебя заставлять это…        Юнги хватанул ртом воздух.       — Сейчас позову доктора, — сказал он, а сам уже и не видел ничего вокруг, кроме дрожащего и страдающего тела.       Тяжело оперся о кровать, вставая, но не успел. Чимин вдруг дернулся и резко накинулся на него, обхватив за шею.       — Юнги, помоги мне! — простонал он сквозь слезы и забрался к нему на бедра, едва не опрокинув на спину. — Мне больно… что со мной? Все горит внутри…        Юнги машинально прижал его к себе, но слова утешения застряли в горле. Потому что Чимин начал ерзать и тереться об него, прижавшись губами к щеке и тяжело, томно выдыхая на ухо. Юнги все понял и содрогнулся. Волна жара прокатилась по телу и сгустилась внизу живота. «Твою мать…» — пронеслось в голове. Это были гормоны. Вот что ему вкололи полчаса назад.       — Юнги, прости меня, — Чимин уже рыдал, нервно вздрагивая и не останавливая движений. — Помоги… умоляю…        Выбора не осталось. Выбора им просто не оставили.        Юнги перехватил его за талию, с трудом поднялся с ним на колени и отцепил от себя, только чтобы вернуть на кровать. Чимин схватил одеяло, тут же откинул в сторону и снова вцепился в рубашку Юнги, потянув на себя.        — Прости меня, я ужасный… — проскулил он, поджимая колени и закрывая лицо рукой.       Юнги ненавидел весь мир за это. Кана, Соен, Центр, систему. Эксперименты, пытки, фиксаторы, камеры. Все ненавидел. Но Чимина любил, поэтому убрал его руку от лица и поцеловал.       — Нет, прекрасный, — прошептал он, положил его ладонь себе на затылок и развел дрожащие колени.       Если выбора сделать это или нет, им не дали, оставалось лишь выбрать, как именно это сделать. И Юнги нашел всю нежность, какая только была в нем. Он поглаживал, усмиряя дрожь, целовал мокрое от слез лицо, целовал шею.       — Я мерзкий, я… — сдавленно бормотал Чимин, отворачиваясь, но подаваясь бедрами навстречу его ласковой руке.       — Нет, — шептал Юнги в ответ, — красивый.       Он не хотел, чтобы это было вот так, чтобы и этот первый раз у Чимина его заставили украсть для кого-то другого, но если бы не сделал, стало бы только хуже. Во много раз хуже, ведь он не просто был возбужден, он сходил с ума от этого, и тело, и разум не выдерживали. Он умолял и тут же просил прощения, плакал и стонал. Выл как зверь.        — Тише, не бойся, я помогу, сейчас станет легче, — шептал Юнги между легкими поцелуями и осторожно ускорял движения рукой. — Я рядом, все в порядке.        Ловил каждый сбитый вздох Чимина, чувствовал каждое его движение, чтобы сделать все нежно и аккуратно, бережно, чтобы это все равно, даже если их заставили, было похоже на любовь, на то, чем должно быть всегда. Хоть сам и рушился внутри, думая, что превращается в чудовище, но не останавливался. И когда Чимин с силой сжал его волосы, оттягивая до боли, задержал дыхание вместе с ним в последние мгновения перед тем, как все закончилось.       Судорога прошлась по его телу, низкий стон сорвался с губ с тяжелым выдохом. Он уперся в Юнги ногами и нервно оттолкнул его, переворачиваясь на бок, и только потом бессильно обмяк, уткнувшись лицом в комок одеяла. Дышал тяжело, но теперь глубоко, и Юнги так же. Голова кружилась, все вокруг расплывалось, и все еще ничего важнее сдавленных всхлипов в мире не было.       Юнги упал рядом, перевернул Чимина и притянул к себе, обнимая. Медленно гладил по спине, осторожно прижимал голову к груди и чувствовал, что дрожь возвращается. Как огонь — лес, она заново охватывает все его тело.       — Прости меня, — снова прошептал Чимин, сглатывая слезы, — я заставил тебя… сделать это… я не хотел… я…       — Ты не виноват, Чимин-и. Ты не сделал ничего плохого, это не твоя вина.        — Но ты не хотел… теперь ты уйдешь, потому что это мерзко… со мной…       Юнги зажмурился и прикусил губу до крови, прижимая Чимина чуть крепче.       — Я не уйду, нет, — выдохнул он, и слезы навернулись на глаза. — Милый мой, это было не о тебе, не о тебе, прости меня. Я никуда не уйду, я буду рядом, слышишь? Дыши со мной, ладно? Я здесь, все будет хорошо…       И Чимин стал дышать с ним, держал ладонь на его груди и делал глубокий вдох, выдыхал одновременно. Понемногу дрожь стихла совсем, и он расслабился, перестал плакать. А слезы Юнги все еще стыдливо и редко падали на сбитую под ними простынь.       — Мне жаль, что они сделали это с тобой. Но я рядом. Мы справимся вместе, хорошо? Чимин-и…        Но Чимин не ответил. Кажется, он уже засыпал. Измученное сознание уплывало, и сам себя Юнги тоже ощущал на грани. Сил не оставалось, и, подождав еще немного, он собрал последние, чтобы уложить Чимина на подушку, накрыть одеялом, а потом раздеться и лечь рядом.       Думал, ужас произошедшего не даст уснуть всю ночь, но как только Чимин прижался к нему и тихо вздохнул, сдалось само тело. Не выдержало. И все померкло.