Проект: АДАПТАЦИЯ

      Юнги спал урывками. Постоянно вырывался из темноты, только услышав шорох или вздох, потом проваливался обратно и снова, снова.        Снов не было, никаких оформленных мыслей тоже до самого утра. Только тогда, в шестом часу, когда проснулся окончательно, ни капли не отдохнувший, он начал думать обо всем и закапывал сам себя.       Не успел встать и умыться, как волна воспоминаний захлестнула его. Резкая, липкая. В ней громче всего звучали стоны, боль вперемешку с возбуждением. Тошнота подкатила к горлу, внутри все сжалось, и Юнги тяжело оперся руками о раковину, сжав челюсть и зажмурившись. Вода шумела и не заглушала все те сбивчивые, невнятные слова Чимина. Теперь Юнги их понимал, понимал, что они значили, и от этого становилось только хуже.       Его не стошнило, и зря, потому что отвратительное ощущение так и осталось в горле, пока в памяти теперь вместе со стонами яркими вспышками возникали ощущения. Тепло кожи, дрожь, влага, жар во всем теле. Юнги ударил по крану, выключая воду и вернулся в комнату, чтобы одеться.       Но сначала проверил, убедился, что Чимин дышит. Тот еще спал, к счастью, опять закутавшись в одеяло с головой. Юнги приоткрыл его лицо, чтобы воздуха было больше, потом уже оделся, с трудом застегнув рубашку, принес на тумбочку стакан воды и приготовил заранее обезболивающее на всякий случай. Сел за стол и уронил лицо в ладони.       Его потряхивало, пока он пытался прийти к чему-то, обдумывая все заново.       Самым неприятным из всего было даже не то, что все это им пришлось сделать, что Кан заставил их таким отвратительным, мерзким способом, что это было насилие. Самым ужасным было то, что Чимин посчитал себя в этом виноватым. Все его умоляющие «прости» сложились у Юнги в голове в еще одну удавку, затянувшуюся на шее. Чимин решил, что это он — грязный и мерзкий, что его желание — неправильное, что он сам ошибка и причина боли. И Юнги не знал, как исправить все это. Не знал, что должен сказать, чтобы разубедить его. Но должен был и подошел сразу же, как услышал изменившееся дыхание и сонное шевеление.       Он сел на край и не решился прикоснуться, хотя очень хотелось. Чимин же проснулся, но еще с минуту лежал, весь напряженный, сжимая пальцами подушку, в которой прятал лицо, а когда наконец повернул голову и увидел Юнги рядом, вздохнул с облегчением, да так громко, что опять смущенно спрятался.       — Доброе утро, — сказал Юнги тихо и хрипло. Еще не был готов говорить, но понимал, что если позволит молчанию задержаться — Чимин начнет придумывать себе все новые причины для вины, этого нельзя было допустить. — Как ты себя чувствуешь?       Чимин шмыгнул носом и мелко задрожал, чуть повернувшись, но закрыв голову рукой.       — Прости… за это, я не должен был…       — Чимин. Стоп. Ты не виноват, слышишь меня? Ни в чем не виноват.       Он вздохнул неровно, как будто хотел сказать снова «прости», научившись у Юнги, но промолчал и немного расслабился.       — Они ввели тебе вчера гормональный препарат и сломали тебя… это было насилие, над нами обоими, мы оба не хотели этого… именно так, но это случилось, и ты не должен себя винить. И я не виню тебя. Ты понимаешь?       Чимин нервно дернулся и медленно убрал руку. Щеки заливал румянец, глаза все еще были опухшими от слез, а губы дрожали. Он опять шмыгнул и сказал тихо:       — Я понимаю.       Посмотрел ему в глаза, и только тогда Юнги выдохнул и сглотнул. Это было ужасно и больно, но им нужно было просто принять случившееся, чтобы не утонуть, причем по одиночке. И чтобы уйти с этой опасной грани окончательно, Юнги придвинулся ближе и протянул руку ладонью вверх. Лишь предлагал, не просил и не заставлял. Чимин глянул на нее и сразу, не раздумывая, вложил свою. Отчаянное движение, болезненная, тусклая улыбка, ведь больше всего на свете он боялся потерять самого теплого человека в мире.       Юнги мягко сжал его руку и ласково погладил.       — Ты не сделал мне больно, Чимин-и. Не сделал ничего, что было бы стыдным. И они все равно, даже так не сделали тебя чудовищем, понимаешь?       Чимин резко вздрогнул, уткнулся лицом в подушку, сжимая руку сильнее.       — Спасибо, — прошептал он.       Юнги с трудом разобрал, и в груди заболело еще сильнее. Одну проблему решить все же удалось, хотя бы так, он смог отвести Чимина от края, но знал, что это ненадолго. Потому что все еще оставалось нечто большее, с чем нужно было разобраться. Но Юнги не стал даже думать об этом, пока не позаботился о Чимине до конца.       — Скоро завтрак, мне нужно обработать тебе раны, хочешь сходить в душ перед этим?       Чимин повернулся к нему и кивнул, не поднимая глаз.       — Тогда иди, пластырь снимешь сам?       — Да.       — И если болит, скажи, я дам тебе обезболивающее.       Чимин будто смутился, с трудом поднимаясь, и ответил не сразу. Юнги помог ему выбраться из одеяла и едва не пропустил скромный кивок в знак согласия. Он растворил лекарство в стакане воды, дал ему, придерживая, а потом довел до ванны.        На браслете щелкнуло приглушенное уведомление о подаче завтрака, но сразу Юнги не ушел — сначала дождался у двери, когда зашумит вода, и только потом ушел, стараясь вернуться побыстрее. Хотя мог и не торопиться так, потому что все равно сидел ждал еще минут двадцать, тихонько протаптывая пол трясущейся ногой. На столе ждал завтрак, на тумбочке — мазь и пластырь, и сам Юнги был наготове.       Потому вскочил тут же, как дверь ванной открылась. Протянул было руку, чтобы дать на нее опереться, но Чимин отшатнулся. Штаны держал в руках и прикрывался ими, и Юнги понял, что все это его смущает, поэтому сделал вид, будто не заметил.       — Садись, — сказал он, кивнув на стул у стола. — Я быстро, и будем завтракать.       Чимин вздохнул, с какой-то новой тоской взглянув на еду, и дохромал до стула самостоятельно. Юнги же взял все, что нужно, и сначала намазал мазью порезы на руке, стараясь сделать все быстро, но осторожно. И сам помнил, как это неприятно, особенно когда раны только начинают заживать, но Чимин никак не выдавал, что ему больно или неприятно, во всяком случае, поначалу.       А потом пришел черед раны на бедре, и Юнги пришлось глубоко вздохнуть, прежде чем склониться над его ногой и прикоснуться. Чимин вздрогнул и машинально двинулся назад, задержав дыхание.       — Больно?       — Нет, — прошептал он на выдохе и отвернулся, прикусив нижнюю губу.       Объяснения были не нужны, до Юнги быстро дошло, и он постарался как можно меньше касаться кожи. Она все еще была очень чувствительная и даже от прикосновений только к ране покрылась мурашками. Чимин не двигался и до белых костяшек сжимал руками штаны, прикрывая пах. Юнги поспешил, но зря, потому что когда наклеивал широкий пластырь, машинально провел всей ладонью по бедру, заставив Чимина снова вздрогнуть и подавиться воздухом.       — Прости, — выпалил Юнги, сразу убирая руки, и быстро поцеловал его в лоб, не сдержавшись. — Все, можешь одеваться.       И отошел, не глядя на него и не смущая еще больше. Убрал мазь на тумбочку и сел за стол. Ему, конечно, ужасно хотелось и обнять, и посмотреть в глаза — успокоить, утешить, согреть, но Юнги понимал, что пока не должен больше ничего делать. Чимину нужно было время, и его телу тоже, поэтому, пока завтракали и пили чай, они ни разу не встретились взглядами. Юнги почти не говорил, только приглядывал за Чимином, за движениями его рук, прислушивался к дыханию и понемногу позволял мыслям уходить на уровень выше их теперь совместной камеры.       Чимину стало лучше, самые большие волнения успокоились, чувство вины остановлено, и это значило, что его можно оставить на какое-то время одного, чтобы пойти и разобраться с самым важным. Собирая посуду, Юнги быстро наполнялся решимостью и жгучей ненавистью, и говорить спокойно становилось трудно уже сейчас, хотя он очень старался.       — Я отойду ненадолго, хорошо? — сказал он Чимину намеренно очень тихо. — Сделаю кое-что и сразу вернусь. Тебе включить музыку?       Вслух ответа не было, и Юнги наконец посмотрел на него, чтобы увидеть короткое, едва заметное движение головы, значившее «нет», а потом поймать тревожный взгляд его больших, подернутых дымкой боли глаз. Зрачки были совсем обычными, даже слишком — черный почти полностью украл голубой.       — Куда? — прошептал Чимин, но так, будто знал ответ.       — К профессору.       Чимин вздохнул и опустил голову, не прося дальнейших объяснений, а потом встал и похромал к кровати. Юнги больше ничего не сказал, взял подносы и пошел на выход, думая только о том, если он сейчас не поднимется в тот кабинет, в логово монстра, весь этот ужас продолжится и самая последняя надежда погибнет здесь под землей.       Не мог этого допустить после всего, что уже допустил своими «да, сэр» и выученной бесхребетностью. И поднимаясь на лифте на уровень выше, пересекая коридор, Юнги переполнялся ненавистью. В том числе и к самому себе.       Чудо, что войдя в кабинет после недолгого ожидания, он не накинулся на Кана сразу же и смог остановиться в шаге от стола. Потому что в душе все кипело, руки тряслись, дыхание участилось.       — Юнги, доброе утро, — будничным тоном сказал профессор, не отрываясь от набора текста на терминале. — Садитесь, дайте мне пару минут, я сейчас закончу, и мы поговорим. Полагаю, вы…        — Что ты сделал? — низкий хриплый голос звенел напряжением, прокатился по кабинету и заставил руки Кана замереть.       — Прошу прощения? — он усмехнулся, будто не поверив своим ушам, и посмотрел на него поверх очков.       — Что ты сделал с ним вчера… — Юнги затрясло, он сжимал кулаки изо всех сил, лишь бы сдержать горящее огнем желание разрушить все вокруг. — Ты заставил его страдать… Умолять меня сделать это! — защиту сорвало. Юнги дернулся вперед и со всей силы ударил кулаками по столу. — Ты изнасиловал его моими руками!!!        Кан даже не моргнул.        — Ассистент Мин, сделайте шаг назад и возьмите себя в руки. Сейчас же.       Это не было криком. Это был холод. Обжигающий, осаждающий. Он затянул петлю на шее до предела и заставил Юнги выпрямиться и отшатнуться. Кан смотрел прямо в глаза, и лицо его еще никогда не было таким… пустым. Юнги не успел выдохнуть, когда слова пригвоздили его к месту намертво.       — Первое. Вчерашняя дозировка была ошибкой доктора Хан. Второе. Этот инцидент ничего не меняет. Третье. Ваш крайний срок для выполнения приказа — завтра.        — Нет…       — Если вы этого не сделаете, я отстраню вас от работы и передам задачу другому человеку. Вы меня поняли, ассистент?        Юнги не мог ответить, не мог отвести взгляд, и Кан разбирал его на кусочки, добираясь до сердца слишком легко.        — Кандидат у меня уже есть, и вы с ним встречались на процедурах, если помните, — продолжил он, чуть расслабляясь в кресле и смягчая голос. И вот — снова тот, кому Юнги всегда говорил «да, сэр». — Единственный, кто незаменим, Юнги, во всем нашем проекте, это гибрид. Вы хотите отказаться, чтобы все это с ним сделал кто-то другой? Что ж, ваше право, я не буду настаивать, потому что на данном этапе мы уже можем обойтись и принуждением, просто используем средства сдерживания, так что если ваш ответ «нет», можете прямо сейчас оставить ваш пропуск на моем столе и…        — Да.       Это было самоубийством. «Да», жалкое и позорное, как пуля, пущенная в висок. Юнги смотрел в пол, почти не дышал и чувствовал, что вот-вот развалится. Внутри все дрожало, вокруг тоже.       — Что, да? — с усталым вздохом спросил Кан и повернулся в кресле. Оно противно скрипнуло.       И Юнги пришлось сломать себя еще раз.       — Я сделаю это.       Кан молчал, и его взгляд прошивал склоненную голову Юнги насквозь. Он ждал полной капитуляции.       — Завтра вечером я выполню ваш приказ, сэр.       — Хорошо, — бросил Кан наконец, так небрежно, — но учитывайте, что если нет, никаких дальнейших разговоров не будет. Я понятно объясняю?       — Да, сэр.       — Тогда, если у вас нет еще какого-нибудь глупого вопроса, можете идти.       — Сэр, — Юнги заставил себя поднять на него глаза, сломав себя в третий раз. Больше его не трясло, и руки в кулаки он не сжимал. Дышал ровно и глубоко. — Если камеры будут выключены. И если он даст мне прямое согласие.       Кан было отвернулся обратно к монитору, чтобы вернуться к своим делам, и теперь только едва повернул на Юнги голову, вскинув одну бровь.       — Бога ради, — вздохнул он возвращаясь к монитору и начиная печатать. — Мы проведем осмотр после этого, чтобы подтвердить результат.       — Дайте мне слово.       Хотя Юнги не верил, что оно чего-то стоит. Он лишь пытался сохранить последнее, что осталось. Честь. Свою и Чимина.       — Даю вам слово, Юнги, — сказал профессор, сдерживая недовольство. — Ни я, ни кто-либо другой не увидит процесс. Господи, ваши моральные принципы, конечно, просто восхитительны, но теперь мы договорились с вами?       Кан быстро глянул на него, и Юнги кивнул, отступая. Никаких больше ледяных взглядов, он для профессора больше не существовал и ушел, не чувствуя собственного тела. Как будто ничего не осталось от него. Ничего абсолютно. И оказавшись в тишине тускло освещенной лестничной клетки, Юнги прислонился к шершавой бетонной стене, съехал по ней на пол и закрыл лицо руками.        Хотелось заплакать. Но он не смог. Хотелось дрожать. Но тело застыло. Только в самой глубине души тянула боль, но она стала уже такой привычной. Юнги просидел там на полу совсем немного, поднялся и вернулся обратно на L2. Еще кое-что осталось здесь. Он прошел мимо кабинета Кана, завернул налево и поймал у дверей девчонку в белом халате. Кажется, ее звали Джису?       — Доктор Хан, — с непонятной даже себе интонацией сказал Юнги и не сумел договорить.       — Только что ушла к себе в кабинет, — растерянно ответила Джису и указала ему за спину. — Налево. Последняя дверь.       Юнги кивнул ей, развернулся и пошел в кабинет Соен. Она открыла не сразу, но все же сдалась, потому что Юнги уходить не собирался, пока не выскажет ей вслух все то, что теперь доедало поломанные куски его «я».       Он вошел на негнущихся ногах, не поднимая глаз, прошел и сел за стол напротив нее. Медленно, тяжело выдохнул и наконец посмотрел ей в глаза. В них сначала ничего не было вообще, а впрочем, в самом себе он тоже ничего не чувствовал.       — Ты ошиблась с дозой гормонов вчера, — сказал Юнги спокойно и холодно. — Ты знаешь, что ты с ним сделала?       Соен успела только набрать воздуха в легкие, а он продолжил все тем же тоном, не отводя взгляда от ее глаз, пробираясь в самую глубину души, если она у нее вообще была:       — Ему было больно. У него горело все тело изнутри. Он плакал, дрожал, умолял меня помочь и при этом просил прощения, решив, что это его вина. Он страдал из-за тебя. И мне пришлось сделать то, чего я делать не хотел. Это было насилие. Надо мной, в том числе. И оно случилось из-за тебя. Ты это понимаешь? Или ты сделала это намеренно?       — Я…       — Потому что я выбрал не тебя? В этом дело?        Соен неровно выдохнула и закрыла лицо руками. Ее плечи задергало от сухих рыданий, но Юнги не было ее жаль.       — Если ты хотела сделать ему больно, у тебя получилось, можешь быть довольна. Но в следующий раз подумай получше, прежде чем что-то сделать ему, ты поняла меня?       Он встал и собрался уходить, не ждал от нее ничего.       — Вам всем здесь плевать на него, я знаю, никто никогда не думал о его чувствах. Но теперь о них думаю я. И больше я не позволю причинять ему боль.        Юнги развернулся и сделал шаг к двери, но остановился как вкопанный, услышав шепот:       — Ты не защитишь его. Потому что Кану плевать. На всех. На него, на тебя, на меня… — она давилась словами, резко выдыхала, хватала ртом воздух, и Юнги не хотел оборачиваться, чтобы убедиться в слезах на ее лице. — Я… я ошиблась… — Тишина, и в этой тишине что-то треснуло. Что-то сломалось. — Я ошиблась! Да!        Послышался грохот стула, и Юнги наконец обернулся. Увидел, как она вскочила, как ее затрясло, а покрасневшее лицо залили слезы.       — Потому что я так больше не могу! — кричала Соен, держась рукой за стол, чтобы не упасть. — Это чудовище! Ты даже не знаешь, что он сделал! Он заставил меня закрывать глаза на все это дерьмо! Шантажировал меня! Как будто я не имею права ничего чувствовать! — Она медленно подходила к Юнги, кричала сквозь слезы. — Он заставил меня идти к гибриду и объяснять ему, как он должен потрахаться с тобой!       Соен толкнула его в грудь и заревела в голос, одной рукой закрыв лицо, а другой вцепившись в свои волосы.       — Показывать видео… в подробностях… а потом еще заставил подобрать препарат! Чтобы он сам захотел тебя!       Она отшатнулась, уперлась в стол и согнулась почти пополам, едва не падая.       — И я ошиблась! Я знаю, что я натворила! — Соен резко опустила руки и посмотрела на него красными, опухшими глазами. — И ты не имеешь права так говорить со мной. Говорить как он. Защищая этого… это…        — У него есть имя, — глухо отозвался Юнги, теперь смотря лишь в пустоту, не в силах сдвинуться с места.       — Уж конечно! — Соен холодно усмехнулась. — И за это ты так цепляешься за него? А если бы не было у него этого блядского имени, что тогда? CH-001, Юнги, вот кто он. Объект, хренов подопытный зверь, из-за которого все страдают!       Юнги сорвался с места. Хотел ударить ее по лицу за эти слова, но лишь схватил за руку, сильно сжав запястье.       — Замолчи! — прошипел он сквозь зубы. — И не смей больше говорить о нем такое.       — Что говорить? Правду? Господи, скажи еще, что ты его любишь! — выплюнула она насмешливо, но улыбка тут же исчезла, когда она встретилась с ним взглядом. — Блять, Юнги, ты серьезно?!        Он отшатнулся. Дыхание сбилось, и от затылка по спине прошлась волна холода, словно от удара. Он отшвырнул ее руку, резко развернулся и пошел к выходу.       — Ты же не идиот! Неужели и правда веришь в это? Он же все подстроил, Юнги! Все эти чувства — искусственно созданные, с самого первого дня все, что Кан делал, было для этого! Как ты не понимаешь?!       Юнги больше ничего не сказал ей. Открыл дверь и быстрым шагом направился к лифту, чтобы выбраться наружу и сделать вдох, потому что чувствовал — задыхается. И у него едва хватило сил на это. А потом оказалось, что свежий воздух сделал ему только хуже.       Хотя сначала добили все эти взгляды. Все вокруг оглядывались и косились на него, будто уже все знали. Знали, что он сделал, знали, что еще ему придется и что от него ничего не осталось. Смотрели на него и думали: «Он спекся. Не выдержал. Скоро и этого ассистента заменят». Юнги вылетел на улицу, толкнув кого-то плечом, чуть не оступился на лестнице и пошел к лесу.       Там спасения не было для него, потому что в одиночестве, он знал, теперь ему нигде не спастись. Но все равно ноги сами несли его вперед, пока голова кружилась все сильнее. Он убегал, пока не потерялся на мгновение и только тогда остановился и влепил себе звонкую пощечину.       «Блять, что я делаю?!»       Голые и грубые стволы сосен окружали его со всех сторон, над головой, над их пышными кронами сгущались тучи. Никакого солнца, даже намека, и лес был тихим, замершим в ожидании. Птицы не пели, лишь где-то рядом шумела трансформаторная будка, напоминавшая о том, что, если ломается одна деталь, машина продолжает работать, потому что она огромна и никакая поломка для нее не критична.        И вдруг Юнги подумал, что, если исчезнет пара деталей, с ней тоже ничего не случится, но не успел дойти до конца этой мысли. Прямо ему под ноги с сосны упала шишка.        Юнги провел ладонями по лицу, по волосам, глубоко вздохнул и повернул обратно. Нечего ему было делать в лесу, его ждали под землей, и он сказал, что вернется скоро. Конечно, «скоро» это растянулось, поэтому Юнги поспешил. Вернулся и почти все, что было только что, оставил за порогом. Да оно и само собой меркло и растворялось в воздухе, когда Чимин был таким.       Он сидел на кровати, вытянув ноги, прислонившись к подушке и низко опустив голову. А в руках у него лежали кедровые шишки. Юнги подошел, сел рядом и сказал:       — Извини, немного задержался, ты как?       Чимин вздохнул и поднял одну шишку на ладони. Так медленно, будто она весила очень много.       — А когда она раскроется? — тихо спросил он и перевел взгляд на глаза Юнги, да так и замер, глядя в них. Или даже насквозь.       — Через два-три дня должна раскрыться, — мягко ответил Юнги и смог немного улыбнуться. — Ты смотри, уже немного начинает.       — Да?       Чимин растерянно посмотрел на нее, вздохнул и уронил руку. Шишка упала на край кровати, отскочила. Юнги успел поймать ее у самого пола и, выпрямляясь, машинально положил ладонь на колено Чимина, отчего тот сразу вздрогнул.       — Не надо… пожалуйста…        Юнги тут же убрал руку и положил шишку на тумбочку, боясь, что случайно сломает ее, сжав слишком сильно.       — Прости, тебе больно?       — Нет, просто… — он подтянул колени к груди и вжался в подушку. — Я боюсь, что это снова начнется, и я не смогу…        — Ничего, я понимаю, прости, больше не буду прикасаться без разрешения, ладно?       Чимин вскинул на него взгляд, теперь как будто умоляющий. И полный боли.       — Почему ты говоришь «прости», если проблема во мне? — спросил очень тихо, снова опустил голову, стесняясь даже этого вопроса, что уж говорить о том, что за ним стояло.       — Потому что проблема не в тебе, Чимин. Ты ни в чем не виноват.       Юнги готов был повторять это хоть всю свою жизнь, лишь бы удержать его от чувства вины подальше. Потому что знал по себе, что оно делает с сердцем.       — А если… если без того укола я все равно… этого хочу? — Чимин вздрогнул и сжал раскрытую шишку в руке так сильно, что ее жесткие лепестки впились в его ладонь. — То есть нет, но… я не знаю, что это, я не понимаю, почему это чувствую.       Говорил быстро, сбивчиво, губы дрожали, и он все сильнее сжимал шишку. Юнги тихо вздохнул и протянул руку, остановившись в миллиметрах от его пальцев. Только когда Чимин сам коснулся его, он аккуратно разжал их и забрал шишку, а потом легонько погладил ладонь.       — Это неплохо, — сказал Юнги и хотел было убрать руку, но Чимин сжал ее и не отпустил, хотя голову так и не решился поднять. — Это нормально, не думай, что ты какой-то неправильный, если правда сам хочешь этого. Это называется любовью.       Последние слова он прошептал, не смог произнести громче и сразу подумал о профессоре: «И что, ты слышишь это тоже?» Сердце кольнуло. Юнги понял, что никогда не сможет сказать этого здесь.        — А ты… хочешь этого?       Юнги посмотрел ему в глаза. Знал, что должен сказать, знал ответ и признать его уже пришло время. Но он не успел произнести одно короткое, но важное слово.       Свет резко погас. Щелчок — загорелся аварийный красный, и вдруг двери со скрипом открылись, быстро исчезнув в стенах. Чимин испуганно вдохнул и не выдохнул, схватил Юнги за локоть и прижался к его руке, когда в коридоре громко и с лязгом хлопнула дверь. Замерев в напряжении, Юнги вглядывался в кусок коридора и пытался понять, какого черта двери открылись.       Это было не странно. Это было страшно. И подозрительно. Где-то очень далеко на секунду взвизгнула сирена, и Чимин прижался еще сильнее, задрожав. Еще мгновение, и так же внезапно все двери закрылись, свет включился, и снова все затихло.       — Что это было? — прошептал Чимин, и Юнги только тогда заметил, как он спрятался за его спиной, сжимая руку мертвой хваткой.       — Я не знаю… что-то сломалось, похоже, — он чуть повернулся и погладил его по плечу. — Не бойся, все в порядке.       — Я подумал, они придут и заберут тебя.       Чимин не отпускал, уперся лбом ему в плечо и тяжело вздохнул, содрогнувшись.       — Никто не заберет меня.       — Но он сказал, что заберет, если мы… — Юнги ничего не смог ответить, и Чимин наконец посмотрел на него, медленно ослабляя хватку. Будто уже терял его и смиренно отпускал. — Ты поговорил с ним?       — Да, — голос мгновенно стал хриплым и тихим. Юнги смотрел ему в глаза и не находил слов, чтобы сказать все, как есть.       — И что он?       Нет, все-таки Юнги не смог. Он лишь едва мотнул головой и опустил взгляд, отвернувшись. Ему было стыдно, ему было жаль, собственное бессилие не вызывало ничего, кроме слепой ненависти, и хуже всего было, что Чимин все понял и без слов. Он неровно вздохнул, отпустил его руку, но не отодвинулся — спустил ноги на пол и сел рядом в той же позе, что и Юнги, уперся руками в край кровати и едва коснулся его пальцев. Совсем чуть-чуть, но не случайно. Молчал и больше не дрожал, дышал ровно, и Юнги чувствовал поддержку от того, кто и сам боялся, сам устал, измученный еще больше. И место ненависти медленно, но верно занимали благодарность и любовь. Которые он не знал, как выразить. Которых считал, что не заслуживал.       Не заслуживал и все равно получал, пока они так и сидели в тишине, молчали рядом, зная, что неизбежное наступит совсем скоро, и Юнги пытался научиться… смирению. Как бы ни хотелось, но ведь дело было не только в этом, не только в приказе, который не выполнить он не может. Столько всего сгустилось в воздухе, которым они не могли надышаться. А потом Чимин качнулся в сторону и положил голову Юнги на плечо — и все исчезло. Все мысли, вся боль, все крики отчаяния в загнанном сердце.        В этот момент «я» перестало существовать навсегда. Тихо и нежно оно стало «мы».       — С тобой… — прошептал Чимин.       Юнги посмотрел на него и увидел, что он улыбается.       — С тобой… — так же тихо повторил Юнги и прижался губами к его макушке.       Завтра казалось страшным, будто полыхало огнем, который должен был их уничтожить. Его не хотелось. Но оно наступило. И они были к нему готовы.       Чимин попросил остаться в ту ночь. Не словами, одним только движением руки, и Юнги остался, чтобы согреть его и успокоить, чтобы им обоим не было так страшно. Это тепло они хранили и накапливали, создавая друг для друга лучшие условия из возможных в подобном месте, хотя не говорили об этом. Лишь утром Чимин, проснувшись еще не до конца, лег Юнги на грудь, обнял и спросил шепотом:       — Когда?       — Сегодня вечером, — так же тихо ответил Юнги, осторожно обнимая его за плечи.       — Включишь музыку? Не хочу, чтобы он… слышал.       — Никто не услышит, Чимин-и. Никто не увидит.       Чимин вздохнул и расслабил плечи. Они оба могли бы сомневаться в этом, но не стали. И были рядом почти весь день. Юнги ушел только после ужина, сходил к себе, принял душ, побрился, переоделся. Не хотел быть в форме в такой момент, да и вообще больше никогда.       Он вышел на улицу на минуту, немного подышать, увидеть темнеющее небо, с которого разошлись тучи. Никого рядом не было, он отошел к лесу и слышал только, как ветер мерно шумит в нем, как поскрипывают стволы и шелестят ветви. Вдоль дороги загорались огни, из окон лился чужой свет. Юнги расправил плечи, прикрыл глаза, представляя, как Чимин стоит с ним рядом здесь, на поверхности, дышит с ним запахом хвои, слышит ветер и шепот уставшего мира. А потом открыл глаза и увидел впереди, на самом краю леса — маленький куст вереска, весь усеянный цветами.       Юнги подошел, сорвал одну веточку и вернулся через тоннель на L3. К своему цветку, самому красивому и нежному, что расцвел в месте, где погибало все остальное. И он ждал его там, стоял прямо у дверей, и Юнги чуть усмехнулся самому себе, потому что даже не подумав, спрятал веточку за спиной.       Взгляд Чимина был встревоженным, но быстро наполнился спокойствием и теплом, а потом и смущенной радостью, когда Юнги протянул ему веточку с маленькими нежно-розовыми цветами.       — Это вереск, — сказал он. — Увидел его случайно и подумал о тебе. Он тоже растет и зацветает, несмотря ни на что, даже если весь мир говорит ему, что он не должен. И его цветы все еще живут, когда выпадает снег.       — Они такие красивые! — прошептал Чимин на выдохе и поднял на него большие, немного блестящие от влаги глаза.       Юнги сжало в груди, он взял веточку на пару мгновений и приложил к его виску.       — Как ты. Твоим глазам очень подходят.       — Юнги…        Чимин смущенно отвернулся, забирая веточку, и отошел, все смотря на нее, едва касаясь кончиками пальцев. Юнги хотел подойти к нему, обнять, поцеловать в чуть румяную щеку, но не смог сейчас, все думая о том, что время пришло, что было уже пора. Но, впрочем, он вообще ничего сказать не мог, так и оставшись стоять в нескольких шагах от двери, не в силах хотя бы успокоить дрожь в руках. Как бы ни хотелось коснуться, он боялся, что они причинят боль.       Но выбора не было, не сейчас. Чимин обернулся, посмотрел на Юнги и, ничего не сказав, оставил веточку на тумбочке у кровати и ушел в ванную. Вскоре оттуда послышался шум воды, и только тогда Юнги взял себя в руки и сдвинулся с места.       Он убавил свет до приятной полутьмы, включил музыку, которую подобрал еще днем, снял кофту и подготовил мазь с пластырем, чтобы сначала позаботиться о ранах. Им бы зажить до конца, прежде чем… но как есть. «Я буду осторожен», — мысленно говорил Юнги закрытой двери ванной, пока ждал. Повторял снова и снова. «Тебе не будет больно». Хотя понимал, что, скорее всего, это неправда, как бы он ни старался.       Прокручивал в голове раз за разом, что должен сделать. Как должен сделать все это правильно, а пальцы так и дергало, когда Чимин вышел, закутанный в одно только большое полотенце, и сел рядом на кровать. Ни убежать им прямо сейчас, ни отказаться, но в конце концов даже при чужих условиях желание все равно принадлежало им.       Сначала, все еще в молчании, Юнги обработал ему раны, аккуратно наклеил пластырь на бедро, стараясь не касаться. Пока Чимин сам не взял его руку и не прижал ладонь к чуть влажной, мягкой и горячей коже. Потом сдвинул выше, и пальцы обожгло теплом.       Юнги остановился и поднял взгляд, не встретив ответного. Едва заметно вздрогнув, Чимин отпустил полотенце, и оно тихо соскользнуло с его плеч, обнажая израненное тело.       — Разве можно, — прошептал он и грустно усмехнулся, — сравнить меня с цветами?       — Да, ты прав, нельзя, — Юнги ласково провел по его щеке и приподнял лицо, чтобы посмотреть в глаза. — Рядом с тобой они ничего не стоят.        Чимин улыбнулся. В самом деле, ничего прекраснее в мире Юнги не знал, и Чимин сам потянулся к нему за поцелуем. Сам подался ближе, хотел направить его руку дальше, но Юнги мягко остановил его.       — Тише, не спеши, — прошептал он, целуя в щеку, в шею. — Доверишься мне?       — Да…        Мелкая дрожь расходилась рябью по его телу. Каждым прикосновением, каждым легким поцелуем Юнги хотел сказать «люблю», и во всех них этому чувству не хватало места. Он выводил спутанные линии по его коже, встречал шрамы и дарил любовь им тоже, едва касался губами и слушал каждый неровный вздох, пока не услышал тихий скромный стон.        Чимин чуть отстранился и, не глядя в глаза, несмело взялся за край футболки Юнги.       — Могу я?       — Да, — Юнги беззвучно усмехнулся.       Он поднял руки, и Чимин снял с него футболку. Встретился взглядом лишь на мгновение и снова опустил, коснулся его груди дрогнувшей рукой, а Юнги сразу прижал ее крепче. Напротив сердца. Притянул чуть ближе, поглаживая по щеке, и они замерли так, касаясь лбами, и пытались поймать одно дыхание.       — Ты… — Чимин выдохнул и закрыл глаза. — Ты правда хочешь этого… со мной?       — Правда.       И чтобы он поверил, Юнги провел его ладонью по своей груди, к животу, к паху. Чимин вздрогнул, почувствовав, но руки не одернул. Он поцеловал его, и дыхание снова сбилось, теперь у обоих. Назад было уже не вернуться, и они позволили себе любить друг друга, не вспоминая ни о чем.       Прикосновения становились не сдержанными, поцелуи — горячими. Сердце билось все быстрее, но все равно Юнги не спешил. Он мягко направил Чимина на кровать. Полотенце соскользнуло на пол. Больше нечем было прикрываться, и Юнги прошептал:       — Ты красивый, — потому что знал, что ему нужно услышать это снова. — Ты прекрасен.       И каждым поцелуем он это повторял, медленно спускаясь ими по груди и животу. Чимин позволил, томно вздыхая, но замер и затих, когда губы Юнги коснулись нежной кожи ниже.       — Юнги… — умоляюще прошептал он, слабо сжав его запястье.       — Не бойся, это приятно.       И тихий стон удовольствия, сорвавшийся с приоткрытых губ стал подтверждением.       Юнги ласкал его со всей нежностью, какая в нем только была. И каждое движение было осторожным, мягким, полным любви и восхищения. Он сделал все, чтобы не было боли, чтобы Чимин даже не узнал, что в такой момент люди могут ее причинять.       — Назови меня… как в тот раз… — попросил Чимин, когда сняв оставшуюся одежду, Юнги снова поднялся поцелуями к его шее.       — Милый мой, — прошептал он, проведя ладонью по талии, по бедрам. — Милый мой…         «Я так люблю тебя», но лишь прикосновением, поцелуем, лишь теплом обнаженных тел. Чимин задрожал сильнее, все понимая, но еще не зная этого, и Юнги укрыл его собой, прижимаясь и обнимая. Дал ему время привыкнуть чувствовать себя так.       — Только когда ты будешь готов, — сказал он, направляя его руку к своей шее.       Чимин обнял его, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, отпуская страх и напряжение. А потом поцеловал в ямочку за ухом и прошептал:       — Я готов.       Юнги подождал еще немного, ощущая сильное биение его сердца, и лишь когда оно едва замедлилось, приподнялся и, поймав затуманенный взгляд, медленно и осторожно вошел в него. Тело вздрогнуло под ним, Чимин закрыл глаза и задержал дыхание, пока он не остановился. Приятный жар прокатился волной, и дышать стало тяжелее.       — Если больно, прошу, не молчи.       — Не больно, — прошептал Чимин и вдруг улыбнулся, открыв глаза, а в них уже собирались слезы. — Приятно…        Юнги с трудом выдохнул. Цепкая дрожь пробиралась и в него тоже.        — Смотри на меня… вот так.       Почувствовал, как тело Чимина приняло его и расслабилось, и начал двигаться, медленно и нежно. Не переставал поглаживать бедра и талию, удерживал взгляд и ловил каждый вздох с его губ. Тихие, они постепенно становились чуть громче, превращаясь в стоны. Юнги чувствовал все, каждое его движение, каждую реакцию. Он приблизился, приоткрыл его губы своими, поцеловал иначе, а когда их языки встретились, вошел глубже, и Чимин застонал громче.       Это не было похотью, разрядкой, как раньше, не было сексом. Это была любовь. В каждом прикосновении, движении, в каждом поцелуе. Юнги не спешил, делал все медленно, плавно. Ни с кем еще он не был так нежен, как с Чимином. И не чувствовал, будто лишает его чего-то, наоборот. Он дарил ему. Наслаждение, любовь. Свободу. А Чимин доверял ему, следовал за движениями, ловил их и отвечал тем же. Прижимал к себе, целовал, дышал с ним. Одно тепло на двоих. Единственное тепло.       — Юнги… — прошептал он, выгибаясь в спине и вжимаясь головой в подушку.       Чимин задержал дыхание, со всей силы сжимая его предплечье. И Юнги растворился в нем без остатка, теряя весь воздух, а когда Чимин издал громкий, глубокий стон, по всему телу прошлась дрожь — напряжение схлынуло. Он выдохнул, и кожу заколола тысяча игл, но это было так приятно, что он едва не рухнул без сил, хватая ртом воздух. Удержался, лишь потому что увидел слезы.       Чимин закрыл лицо руками, задрожал мелко и нервно, пытаясь сдержаться, но надрывный плач все равно вырвался. Юнги осторожно вышел из него, лег рядом и прижал к себе крепко.       — Что такое, милый мой? — шептал он, накидывая на них одеяло, чтобы поскорее его спрятать. — Тебе больно?       Снова закрыв лицо ладонями, Чимин все плакал и не мог ничего сказать. Лишь мотнул головой в отрицании и прижался всем телом.       — Тише, все хорошо, я здесь, с тобой, Чимин-и.       Юнги гладил его по спине, по голове, а у самого сердце разрывалось на части, потому что он не знал, как остановить эти слезы и что они значат. Боялся, что все равно, как бы ни старался, все равно стал для него монстром. Что уничтожил его, не сумев полюбить, как должен был. И у него тоже глаза застилало пеленой слез, пока Чимин не сказал очень тихо в ладони:       — Хорошо… так хорошо…        Слезы скатились по лицу Юнги, и он улыбнулся, целуя Чимина в макушку. И держал его в своих руках, как самое дорогое на свете сокровище, держал, чтобы никогда не потерять.       Тишина была теплой, дышала теперь иначе, а дрожь оставляла тело насовсем, забирая с собой и слезы. Юнги почувствовал себя так спокойно, когда Чимин всхлипнул в последний раз, устало вздохнул и положил ладонь на его грудь, над сердцем, которое билось теперь только для него. Сердце, которое наконец-то нашло свой дом.       Юнги накрыл его ладонь своей, выдыхая. Это прикосновение стоило всего. И даже больше.