Тонкий лед

2.11.2026

      Омега часто ходил по комнате, иногда неожиданно замирая, но Сэм был доволен. Для малыша умеренно подвижный носитель был полезен. Бета включил запись на ускоренное воспроизведение и стал подсчитывать количество кругов, чтобы приблизительно подсчитать пройденное расстояние, одновременно расписывая диету для носителя на ближайшие пару недель. Сэм работал удалённо, его дом находился далеко от соседних, но продукты он предпочитал покупать лично. Бета не мог позволить себе заказывать овощи и фрукты, ведь доставка продуктов осуществлялась из супермаркетов, а для малыша нужны были только хорошие продукты.       Сэм немного злился на себя: о витамине Д он не подумал, хотя его недостаток был очевиден! Носители не могли гулять под солнцем и вырабатывать нужное самостоятельно. Но подопытный ему подсказал, и Сэм был готов всё исправлять. Он внимательно изучал литературу и всё же пичкать малыша лишними искусственными витаминами не хотел.       Бету слабо волновало расследование, его раздражало дурацкое прозвище: Цветочник. Словно он — Сэм, великий учёный, бета, что внесёт в размножение больший вклад, чем все альфы и омеги за всю историю, — простой лавочник, тот, кто торгует цветами! Но пока эксперимент не был окончен, бета не был готов обнародовать его. Сэм лишь иногда читал комментарии под любительскими видео и подкастами о себе, ухмыляясь и шепча: — Это сейчас ты пишешь: «Он отвратительное зло, его нужно не сажать, его нужно замуровать заживо», а потом, потом, когда ты узнаешь, что я принёс в мир, будешь каждый день жалеть о своих словах…       Сэму нравилось представлять, что будет потом, через год, два, пять… Когда кропотливая, порой изнуряющая работа будет закончена, когда его имя и фамилия будут в одном ряду с изобретателем антибиотиков и первопроходцем вакцинации. Нет, его имя будет выше, громче!       Бета мог часами сидеть в глубоком кресле, закрыв глаза и бормоча ответы на вопросы ведущего очередного шоу. В голове Сэма ответы были очень остроумными, острыми. Они должны были больно жалить родных родителей, что отдали ненужного бету на усыновление, унижать учителей, что не увидели гения у себя под носом, усовестить альфу, что поменял Сэма на омегу, и одноклассников, что его недооценивали.       Бета любил думать о том, как все будут унижены, будут лебезить, пытаться приклеиться к его славе, его достижениям. И, может быть, Сэм и смилостивится, но… вряд ли.       Бета никого не простил, ничего не забыл.       Мотнув головой, Сэм перемотал запись назад и вновь принялся считать уже количество походов в туалет. Бета заполнял журнал наблюдения, вначале на бумаге, затем вносил данные в таблицу, чтобы было удобнее сравнивать изменения не только по дням, но и между носителями.       Он знал, что усидчивостью, скрупулёзностью и дотошностью способен добиться многого. Нет, бета не сомневался в собственной гениальности, но даже самый острый ум не мог бы добиться результатов без труда.       Сэм читал десятки статей о великих людях, мысленно заменяя альф и редких омег бетами, и уяснил это для себя твёрдо: работоспособность — половина успеха. И упорство. То, что его эксперимент пока что не приносил плодов, расстраивало бету, но он не собирался отступать.       Он знал, что спустя пять, десять, двенадцать или двадцать подопытных сможет, докажет свою теорию, создаст свой метод. И никто не вспомнит тех нескольких омег, что умерли ради всеобщего блага. Наверное, именно поэтому бета и не помечал их имена, не писал их нигде, чтобы они поскорее стёрлись.       Записав все нужные параметры, Сэм принялся за свою еду. Бета где-то в глубине души даже гордился собой: носителю и малышу он покупал лучшие продукты, чтобы тело омеги напиталось всеми необходимыми микроэлементами, а себе покупал пищевой мусор. Бургеры, чипсы, готовую замороженную пиццу или макароны с сыром.       Закинув пиццу в микроволновку, Сэм достал из холодильника банки с пивом и колой и включил глупый и немного наивный сериал про трёх подростков-омег, что обладали магическими способностями.       Живое воображение Сэма добавило то, чего ему не хватало в сериале. Бета любил его за магическую и лёгкую атмосферу. Ему так хотелось и самому поскорее перенестись в такие же условия, начать жить легко, без мыслей о деньгах, работе, полностью сосредоточившись именно на исследованиях, экспериментах.       Посмотрев серию до конца и доев свою пиццу, Сэм поднялся и, выкинув коробку, из которой ел, выключил звук на видео с носителем и сел работать.       Череда глупых людей звонили один за другим, задавая глупые вопросы, заставляя бету раз за разом повторять почти одно и то же. Сэм прекрасно знал, что способен на большее, но это значило, что пришлось бы идти в офис, оставляя носителя один на один, а бета знал, что они способны на многое, особенно когда эксперимент переходил во вторую стадию. Третья стадия обычно вновь была тихой.       Сэм пытался первым носителям объяснить происходящее, пытался рассказать, но глупые омеги не были готовы терпеть некоторые неудобства даже ради будущего человечества. Только ныли: — Не убивай, я беременный! — Только ребёнка пощади! — Я не могу больше… — Тебя найдут, больной ублюдок! Тебя поджарят на электрическом стуле.       Сотни криков, угроз, уговоров — и никакого понимания! Это больше всего поражало Сэма. Готовые на всё ради ребёнка в своём чреве, ради себя самого, омеги не были готовы терпеть ради сотен, тысяч, миллионов будущих детей, будущих людей.       Глупые, тщеславные, самоуверенные омеги…       Сэма омеги никогда не привлекали, как и беты. Только альфы, но бета искренне считал, что это лишь помогает понять, какой из полов более достоин сочувствия и поддержки, какой из полов способен на большее.       Беты. Для Сэма только беты были по-настоящему полезным полом. Омеги лишь рожали, и то делали это кое-как. Слишком много больных детей, и гуманность вместе с медициной усугубляли проблему. Сэм считал, что триста лет назад всё было более правильно, более здорово для человечества в целом.       С каждым поколением человечество будет слабнуть — это Сэм понял ещё в школе, когда остальные ужасались тому, как в одном сентиментальном романчике описывали прекрасного чахоточного омегу, что умер, едва войдя в брачный возраст. Одноклассники жалели омегу, а вот Сэм нет — Сэм видел глубже, дальше, на века. Слабый омега умер, не оставив потомства, прервал свой слабый и никчёмный род. Тогда же бета понял, что человечество шагает в никуда, выхаживая тех детей, что должны были умереть!       Сэм даже позволил себе озвучить свою идею, но одноклассники не просто подняли его на смех — они осудили его! И больше бета не заикался о том, что омеги должны рожать больше и позволять умереть слабым, недостойным.       Именно в школе Сэм и понял, что именно ему предстоит изменить ход истории!       Общество, заражённое гуманизмом, словно чумой, не было готово отринуть вредную идею и позволить естественному отбору сделать своё дело.       И только Сэм мог всё исправить — он понимал, что, если нельзя изменить общество, нужно изменить детей, малыши должны были рождаться полностью здоровыми. И добиться этого можно было лишь до рождения ребенка, пока тот еще не сформирован, приводя заготовку человека к идеальному виду, а не исправлять уже рождённое, не меняя слабость и болезнь, а просто маскируя.

4.11.2026

— Детектив Гиброс, вас ждёт мистер Альберти, — сообщил мимо проходящий сержант.       Томас кивнул, потёр лицо и направился к своему кабинету, на ходу застёгивая пиджак, чтобы спрятать кобуру с пистолетом. У омеги это давно вошло в привычку — прятать оружие, чтобы никто не попытался им завладеть. Однажды такое уже было в участке, но если офицеру-альфе простили его ошибку, да и жертв не было, то Гиброс себе не простил бы подобного. — Мистер Альберти, вы что-то ещё вспомнили? — вместо приветствия спросил Томас, заходя в свой кабинет.       Альфа покачал головой и попросил: — Расскажите мне всё, что пришлось пережить другим жертвам Цветочника. — Я не могу, это тайна следствия, да и не стоит, — сел на своё место Гиброс. — Хочешь кофе? — Я недавно пил кофе в участке, простите, больше не хочу, — потёр альфа руками переносицу, а затем запустил большие ладони в светлые волосы. — Что я несу? Я должен знать. Майклу рожать в конце января, он… где-то там, его мучают, с ним что-то происходит, но я не знаю что. Мне не легче, мне не проще от того, что я не знаю. Или… или этот больной ублюдок делает такое, после чего я вообще не смогу спать? — Нет, дело не в этом… Мы сами знаем немногое, а то, что знаем… Я просто не могу рассказать, — сообщил тихо Томас. — Давайте пройдёмся, поговорим, выпьем хороший кофе. Давно вы спали? — Каждую ночь я ложусь в привычное время, включаю муть для релаксации, но ещё долго боюсь закрыть глаза, — признался мистер Альберти. — И сны… Я до этого и не знал, что сны могут быть наказанием. А Майкл мне не снится, совсем не снится. Словно бы я не заслужил. — Я знаю, что вам тяжело, — накрыл большую руку альфы своей длинной и сухой ладонью Томас, сжав пальцы в молчаливой поддержке. — Это всегда тяжело — не иметь понятия о том, что произошло с близким человеком. — Да, вы правы, стоит пройтись, — вздохнул Деран и поднялся. — Я хочу знать, хотя и понимаю, что вы не можете рассказать, это потом может повлиять на приговор, но… Вы понятия не имеете о том, что он из себя представляет. Вы даже пол его не знаете. — Цветочник не омега, скорее всего, бета или очень мелкий альфа, — сообщил Гиброс. — Мой напарник считает, что бета на такое не способен, я же не столь уверен. Выбор жертв очень специфический — беременные омеги. При этом я уверен, что Цветочник не врач и не альфа.       Томас открыл двери, пропуская мистера Альберти вперёд, чтобы закрыть кабинет на ключ. Альфа, не останавливаясь, пошёл в сторону выхода из участка, а детектив Гиброс чуть задержался, почему-то засмотревшись на широкую спину и короткостриженый светлый затылок. Встряхнув головой и прогнав непрошеные мысли о волосах мистера Альберти, Томас широким шагом нагнал альфу и продолжил делиться своими мыслями, лишь когда они отошли от участка и концентрация полицейских стала меньше: — Смотрите, я считаю, что если бы Цветочнику нужны были именно дети, то он похищал бы омег на более поздних сроках. Перед самыми родами. Держать пленника живым — та ещё сложная задача. Думаю, ему нужен сам процесс беременности, он… Я не могу этого рассказать. Но есть ещё некоторые моменты, которые подтверждают мою догадку. — Зачем ему беременность? Ему… У него стоит только на беременных? — сглотнул громко и испуганно Альберти. — Нет, не совсем, не думаю, что всё упирается в секс. Судмедэксперт не смог найти следов сексуального насилия, но… сами понимаете, — вздохнул Гиброс, пытаясь успокоить, но при этом не говорить откровенного вранья. — Но субъект не имеет доступа к картам пациентов и поэтому выбирает омег на уже заметных сроках беременности. Но он старается похитить беременного как можно раньше. Да, субъект следит за будущей жертвой, изучает омегу какое-то время, но… всё же. Будь субъект альфой, он мог бы сам сделать омег беременными и с самого начала контролировать это состояние. А для него это самое важное. — И по росту бета больше подходит, — подключился уже Дарен, хмурясь. — Я пытаюсь вспомнить бету, что крутился рядом. Но… — Беты незаметные, а если он ещё и среднего возраста, не симпатичный, то становится просто невидимкой, просто исчезает, — вздохнул Томас. — Если омегу вы всё равно бы заметили, даже не сильно яркого, альфу отметили бы, ожидая от него неприятностей. Конкуренции, агрессии. А бета… Даже мой напарник не верит в то, что субъектом может быть бета. — Спасибо, — отозвался Гиброс. — Давайте я куплю вам кофе. Это то, что я вам должен. Хотя бы кофе. Знаете, мне сложно заставить себя не приходить, не отвлекать вас. С одной стороны, я понимаю, что вы занимаетесь и другими делами, с другой — мне так хочется верить, что вы ищете Майкла всё время. И я даже не знаю, отвлекаю я вас от расследования или наоборот, напоминаю вам о нём. — Я не забываю, ни разу не забыл, никогда не забываю, — отозвался детектив. — Мне капучино на двойном эспрессо.       Томас кивнул на кофейню и потянулся к ручке двери, но Альберти в два широких шага опередил его и открыл перед омегой двери, спросив тихо: — А вы его найдёте? — Я бы хотел… хотел это пообещать, но не могу, — отозвался Гиброс, замерев на пороге. — Я не знаю. Я сделаю всё, что могу, но не могу обещать. — Ещё раз спасибо, — отозвался Дарен.       Омега занял столик у окна, провёл глазами мистера Альберти, гадая: альфа настолько сильный или действительно давно уже не влюблён в Майкла? Томас не хотел думать только об одном: почему его это так волнует. Что чувствует Дарен к своему мужу. Они исключили мистера Альберти из подозреваемых, и Гиброс должен был выкинуть мужа жертвы из головы, но никак не мог.       Дарен сел напротив и поставил перед детективом красивую чашку с кофе, а затем спросил: — Я вам своими визитами сильно мешаю? — Нет, вы мне не мешаете, и это нормально — приходить и напоминать о себе, — заверил Томас. — Папа Патрика, третьей жертвы, приходит пару раз в неделю, чтобы спросить о новостях, приносит печенье и фото своего сына. Ему только исполнилось двадцать два года… — Я тоже буду приходить с печеньем, — пообещал как-то шутливо-вымученно Дарен. — Не вздумайте! Я тогда не буду помещаться в свои штаны, — в тон ему отозвался Гиброс. — Вам бы не помешало набрать пару-тройку килограмм, а то вы… Простите, это не к месту, глупо, — сам себя прервал Альберти. — Он там, а я тут… — Вы просто пытаетесь быть вежливым, — заверил Томас. — Я понимаю, вам кажется, что вы должны каждую минуту волноваться и думать только о Майкле, но так вы сойдёте с ума. Но вы не имеете права на это. Если мы сможем найти и освободить Майкла, вы должны быть в состоянии стать ему утешением и поддержкой, вы обязаны собрать все силы, обязаны сохранить себя. А человеческая природа такова, что наш разум всё время пытается найти что-то положительное, зацепиться за хорошее. Вам не стоит винить себя из-за того, что вы находите, что я не полный. — Вашему мужу повезло, — кивнул Дарен, тускло улыбнувшись. — Я не в браке и не имею детей, — отозвался детектив. — Почему? — откровенно удивился Альберти. — Я думал, что вы просто не носите кольцо на работе. — Наверное, потому что я слишком много времени посвящаю работе, — пожал плечами Томас. — Знаете, я так и не понял, хочу ли детей. Наверное, быть отцом, папой-а я бы хотел. Знаете, не рожать, не нянчить, не оставлять работу на годы. — Да… В этом плане альфам проще, — улыбнулся Дарен. — Намного, — отпил свой кофе Гиброс. — Знаете, я так до сих пор иногда не могу понять, почему омег называют мягким полом. Мы — крутые. — Сильные, Майкл сильный, — кивнул Альберти. — Надеюсь, что этот ублюдок ошибся и у вас всё получится.       Томас кивнул: — Они всегда ошибаются.       Гиброс не стал говорить дальше — маньяки всегда ошибаются, и каждая жертва всё ближе приводит расследование к преступнику. Всё, что можно было выудить из ошибок, что совершил Цветочник в этот раз, детективы уже вытащили, нашли, записали. Но сейчас они опять шерстили огромное количество людей, пробуя на удачу, идя проверенным путем, проверяя бывших заключённых.       И это был просто тупик. Как обычно — тупик. Всё, что они знали теперь, — приблизительный рост субъекта.       Но больше всего беспокоило Гиброса то, что он любуется мужем жертвы. Если бы Томас умел, он бы флиртовал с этим альфой. Детектив столько раз видел со стороны, как другие омеги флиртуют с альфами и реже — с бетами. Гиброс и сам пару раз становился объектом омежьего флирта. Профессия Томаса, его манера держаться, говорить, одеваться часто обманывали омег, что предпочитали себе подобных, и те принимались заигрывать с детективом.       Сам же Гиброс эту омежью премудрость так и не смог освоить, хотя в юности и пытался, кривляясь перед зеркалом. Но сам Томас то, что выходило, находил смешным, нелепым. Поэтому детектив никогда и не флиртовал, что сейчас ему было на руку. Слишком уж хорошо Гиброс осознавал, что старается понравиться Дарену, привлечь внимание этого альфы. — Я отойду, — поднялся омега и, оставив свой кофе на столе, отправился в туалет.       Томас стиснул края раковины так сильно, что костяшки пальцев побелели. Гиброс смотрел на своё отражение и безмолвно спрашивал сам у себя, что он творит. Пусть мистер Альберти был исключён из списка подозреваемых, он всё ещё был супругом Майкла, а только Майкл сейчас имел значение.       Собравшись, Томас вернулся за столик, сел напротив и внимательно посмотрел на свою чашку. — Я бы не стал ничего вам подсыпать, — заверил Дарен чуть обиженно. — Простите, профессиональная деформация. Я семь лет работал с сексуальными преступлениями, и это меня навсегда изменило, — чуть виновато отозвался Гиброс. — Там тяжелее работать, чем в убойном? — спросил Альберти. — Я… Это сложно сравнивать, — отвернулся к окну Томас. — Пойду я. Мне пора работать. — Да, да, конечно, — поднялся альфа галантно.       Омега кивнул и, попрощавшись, вышел. В участок детектив возвращался широким, решительным шагом, стараясь не перейти на бег. Гиброс старался отогнать от себя одну единственную мысль: он влюбился в альфу, глупо, бессмысленно, хотя и понимал, что не имеет права.       У Дарена был супруг. Майкл.       И Томас знал, что они не смогут найти омегу живым, слишком мало было данных, слишком много догадок.       Вернувшись в свой кабинет, Гиброс первым делом освободил рабочий стол, сложив всё лишнее на свободный стул, и затем достал дело Майкла Альберти. Из него детектив извлёк фотографию и положил её на середину стола. На Томаса с фото смотрел однозначно красивый молодой омега, брюнет или очень тёмный шатен, с такими же тёмными глазами. Дарен был прав: Майкл был красивым — правильное миловидное лицо, но без изюминки. Обычный, красивый омега.       Гиброс смотрел на Майкла и пытался представить, сколько всего тот теряет. Пусть Дарен и считал, что из его мужа не получился актёр, Томас не был уверен в этом. Майкл был совсем молодым, он был красивым, влюблённым. Только недавно вышел замуж за перспективного альфу, ждал ребёнка. Столько возможностей, столько перспектив.       Томас не стал озвучивать всего Дарену, хотя и понимал, что после того как тело Майкла найдут, с зашитыми внутри цветами, ему придётся это сделать.       И тогда мистер Альберти узнает, что Цветочник делал с омегами. С каждой жертвой испытания для беременных становились всё более и более жестокими, извращёнными.       Какими-то своими заумными и не очень понятными способами судмедэксперты установили, что субъект чередовал правильное и достаточное питание с долгими периодами, в которые беременный омега голодал. На телах омег были следы термических ожогов, не самых глубоких, но обширных, впрочем, подлеченных, не загноившихся. И следы обморожения. По крайней мере, четвёртый омега, Сэм, именно так потерял два пальца на ноге. Он их отморозил. А нашли омегу в конце осени, и погода была очень хорошей, осень — сухой и тёплой.       На пятом же были ещё странные следы, и два из трёх судмедэксперта решили, что это из-за воздействия тока.       Томас считал субъекта просто больным ублюдком, но профайлер, чуть заносчивый и совсем невнятный бета, с уверенностью сообщил после ознакомления с делом: — Наш субъект не садист. Он не просто уродует жертв или причиняет им боль. Нет. Он проводит эксперименты. Каждый раз он усложняет свою схему воздействия, словно бы совершенствуется. И каждый раз он ждёт какого-то другого результата. Думаю, результат должен быть виден на детях. Именно поэтому в тканях жертв находят так много гормонов. Субъект старается не дать этим случиться выкидышу, что вполне вероятно в таких условиях. — И чего он добивается? Чтобы ребёнок умер в утробе? — спросил тогда впечатлённый Кевин Рид.       А вот Гиброс не слушал дальше, выстроив в своей голове стройную картину: субъект хочет создать сверхчеловека. — Томас, нам хотят подкинуть убийство, — сообщил Рид, заглянув в кабинет. — Подожди, — попросил Томас. — Труп уже не оживёт, а если оживёт, нам нужно быть подальше от него. Но Майкл ещё жив, скорее всего, и мы можем ему помочь. Мне нужно, чтобы несколько упрямых и трудолюбивых копов проверили появление детей, оставленных в безопасных местах. — Мы уже проверяли, — напомнил бета, нетерпеливо переступая с ноги на ногу на пороге, словно застоявшийся молодой жеребец. — Нас не интересуют новорождённые, ребёнку может быть и несколько месяцев, — задумчиво продолжил Гиброс. — Это усложнит им задачу, — отозвался Рид. — Нам не одобрят столько генетических тестов. — Ребёнок должен быть больным, — сообщил Томас уже уверенно. — Неважно, простуда, аллергия или диарея. Неважно, какая болезнь, но она должна быть. — Ладно, я передам, но новое дело придётся взять, — напомнил Кевин. — Я понимаю, нет улик — нет работы… — вздохнул Гиброс. — Но если мы найдём ребенка, то, может, узнаем что-то новое. — Или вернём ребёнка отцу и дедушкам, что уже немало, — поёжился Рид. — Знаешь, хотя бы это мы им должны. — Им не станет легче, даже когда мы найдём субъекта, даже когда того казнят. И от того, что мы вернём внуков, детей… легче уже не будет, — покачал головой Томас, поднимаясь. — Но они хотя бы прекратят гадать, живы ли дети их любимых мужей, сыновей. Да и времени на это станет меньше.

6.11.2026

      Майкл не понимал, сколько дней прошло. Ему казалось, что все дни похожи, а не имея возможности отмечать дни на стене или в листике, он уже не понимал, сколько тут: две недели? Три?       Время шло как-то странно. С одной стороны, Майклу казалось, что оно замерло, а с другой — утекало, словно вода сквозь пальцы. Омега физически ощущал, как растёт живот, забирая время до того момента, в который ему выпустят кишки и набьют сухими цветами, словно тряпичную куклу.       Майкл думал, что эта мысль всё время будет мешать спать, будет пугать, заставлять покрываться холодным потом. Но прошло время, и мысль о собственной смерти омегу уже не пугала. Она проносилась фоном, словно незначительная, как мысль о покупке молока или будущей стирке. Это просто случится. Неизбежно.       Даже мысли о побеге не были навязчивыми. Майкл заставлял себя об этом думать, но ничего путного в голову не приходило. Большой срок беременности и так отнимал силы, делая омегу неповоротливым и быстро устающим. Но стоило Майклу подумать о том, что будет с его сыном, с маленьким, беспомощным комочком, как в оцепеневшей душе тут же поднималась дикая, животная ярость.       Омега не мог допустить того, чтобы его сын, слабый, беспомощный, умер, едва вдохнув первый раз, издав свой первый крик.       Только Майкл понимал, что ярость ему тоже не поможет. Без плана, без понимания, без оружия он был слабее своего тюремщика. Омега не мог проиграть и прекрасно понимал, что шанс у него будет один. Пока Цветочник уверен, что Майкл смирный, послушный, он будет расслаблен, он будет более безалаберным, больше шансов уловить мгновение слабости — то одно-единственное мгновение, когда омега сможет убить бету.       Майкл не собирался просто пытаться бежать: с таким огромным животом, не зная местности… Омега был уверен, что маньяк его словит. И тогда сын может даже не родиться.       Где-то в глубине души Майкл боялся, что не сможет убить человека, хотя и не считал Цветочника человеком в полном смысле этого слова. А бету нужно было не просто убить, а убить точно, окончательно. Чтобы тот не очнулся, не остался за спиной.       Только вот к еде не полагались ложки, даже пластиковые. Вместо зубной щётки был короткий наконечник от электрической, такую не заточишь и не удержишь. Ни шнурков, ни даже молнии. Ничего, что можно использовать как оружие. Разве что подушку или одеяло… Но Майкл не представлял, как это сделать.       К тому же Цветочник не заходил, пока Майкл не отходил к противоположной стене. Омега прекрасно понимал, что даже это небольшое расстояние ему не преодолеть за секунду.       Цветочник похищал не в первый раз, и Майкл сильно сомневался, что все омеги до него просто сидели в уголке комнаты и ничего не делали. Так что он понимал, что на стороне беты — опыт, сила, скорость, гибкость. На стороне маньяка было всё, а на стороне самого Майкла — только желание выжить и чтобы его сын выжил.       Только вот омега не мог смириться с этим, не мог опустить руки и ничего не делать. Майкл ждал, ждал и наблюдал, упорно пытался разговорить бету, стараясь хоть как-то попробовать спастись. Но Цветочник не говорил с ним. И даже толком не слушал. Но слышал.       Омега точно это знал, ведь к еде добавились витамины Д, о чём он и просил. Значит, как бы бета ни старался делать вид, что ничего не слушает, он слушал. Просто воспринимал по-своему.       Майкл подозревал, что по-своему, извращённо, но бета заботился о ребёнке, и ему осталось только на это и давить. Нужно было придумать ещё пару-тройку вещей, якобы для малыша, и среди них спрятать то, что нужно для побега — что-то очень безобидное на вид, но нужное.       Озарение было неожиданным и таким будничным, что омега, ходя от стены к стене, даже с шага не сбился. Он вдруг понял, что именно ему нужно, и всё же был ещё один момент, который нужно было продумать.       Майкл уже не понимал, сколько дней прошло, не только потому, что негде было их записывать, но и потому, что понимал, что Цветочник не держит никаких равных промежутков времени.       В углу комнаты стояло ведро, в которое приходилось ходить в туалет, и бете явно не нравилось его выносить. Иногда тот два или три раза приносил воду и еду, прежде чем хоть раз заменить ведро на свежее. Это всё пахло, так отвратительно, так густо, что Майкл никак не мог привыкнуть к этому запаху.       Еду и воду омеге тоже давали не в одно и то же время. Иногда два, иногда три, а иногда — только раз в день. Нет, тут, в комнате без окон, Майкл не был уверен, день сейчас или ночь… Но по внутренним ощущениям омеге казалось, что между кормлениями проходит разное время.       Крышка ведру не полагалась: бета даже пластиковую считал оружием. Оттого оно и пахло постоянно.       Иногда Майкла выпускали в узкий коридор, где было две двери — одна вела на свободу, вторая — в узкую, странную душевую комнату. Именно там Майкл мог помыться и почистить зубы короткой щёткой, наконечником электрической. Одежду нужно было оставлять в коридорчике, в душевой комнатке омегу запирали на замок, и за это время бета менял бельё, менял одежду на чистую.       И мог осмотреть камеру своими глазами.       Мог осмотреть и матрас.       Майклу нужно было знать, куда спрятать своё будущее сомнительное, но хоть какое-то оружие. Омега прекрасно знал, что, кроме ведра и кровати, в комнате ничего не было. Кровать была прикреплена к полу намертво. Не закреплена болтами, нет, железные ножки были залиты бетоном. Такую не отодвинешь, и болт не вывернешь. Даже если бы не было камер, кровать была не сборной, она была сварной, и достать из неё хоть какую-то часть было просто невозможно. Как и развинтить, чтобы спрятать что-то внутри.       Майкл упрямо мотнул головой, не желая принимать поражение.       Омега знал, что у него не так много шансов, что всё может пойти не так… Что даже близко подобраться к Цветочнику — задача не из простых. Но он также понимал, что должен сделать хоть что-то.       Громкий сигнал из динамика уже не заставил Майкла даже вздрогнуть, да и приказывать отойти к другой стене бете не пришлось. Омега сделал это сам, а затем встал, упёршись взглядом в стену. Майкл уже несколько раз делал так, чтобы приучить Цветочника к тому, что делает так время от времени. И даже разговаривает, смотря на стену, а не на собеседника.       Майкл не хотел, чтобы бета понял по взгляду, по поведению, что он говорит о чём-то очень важном для себя, что он что-то задумал. — Мне бы мясо не такое жирное. Курицу или индейку, — попросил омега. — Это полезнее малышу. В красном мясе много холестерина. Ещё мне бы слушать что-то… Аудиокнигу, музыку. Музыка, особенно классика, полезна для малыша. Ещё бы скамейку для степа, чтобы можно было заниматься.       Цветочник не ответил, но Майкл и не ждал ответа.