Ложь и немного правды

К ноябрю комната Коди стала для Джареда привычнее собственной. Запах дешёвого благовония, прикрывающего травку, трещина на потолке в форме полумесяца, вечно запотевшее окно — он мог бы описать это пространство с закрытыми глазами. — Ну что, бизнесмен? — Коди швырнул ему пачку сигарет. — Сегодня твой первый день. Джаред поймал её на лету, ощущая, как под пальцами шуршит целлофан. Распространять. Это звучало почти благопристойно, будто он просто разносил газеты. Он больше не ходил в школу. После третьего прогула классный руководитель перестала звонить, а мама спрашивать. Шеннон, кажется, даже не заметил — сам исчезал на сутки, возвращался с запахом бензина и новыми царапинами на костяшках. Однажды Джаред нашёл в его куртке смятый чек из ювелирного — странно, ведь брат никогда не носил даже цепочку. — Эй, Лето, ты с нами? — Коди щёлкнул пальцами перед его лицом. Джаред затянулся, чувствуя, как дым заполняет лёгкие. — Да, — прошептал он. — Я в деле.

***

В декабре Джаред уже различал сорта травки по запаху. "Бирюзовая мечта" пахла лимонной цедрой, "БС-77" — порохом и мокрой землёй. Коди научил его сворачивать косяки одной рукой и прятать товар в банку из-под кофе — копы первыми проверяют носки, чувак. Иногда Шеннон приносил пиццу и садился рядом, но между ними теперь висело что-то невидимое и плотное, как та самая целлофановая упаковка. — Ты ещё жив? — Шеннон тыкал вилкой в его ребро, когда Джаред засыпал за столом. — Ага. — Точно? Джаред прикрывал глаза. В голове плавали обрывки фраз Коди: лёгкие деньги, никто не пострадает, ты же не трус? — Точно, — врал он. В том же декабре исчезла Элли. Шеннон просто пожал плечами, когда Джаред осторожно спросил: — Что там с... — Не сложилось, — перебил он, засовывая в рот три корочки от пиццы сразу. А потом началось. Сначала это была брюнетка с прокуренным голосом — она оставляла следы помады на всех стаканах. Потом рыжая, пахнущая дорогим парфюмом, которая назвала Джареда "милым щеночком" и трепала по волосам. Потом он перестал запоминать их лица — только детали - фиолетовый лак на ногтях у высокой брюнетки, серёжка-паук в ухе миниатюрной азиатки, надпись Bad Girl на пояснице блондинки, мелькнувшая, когда она наклонялась за забытой зажигалкой. Это только те, с которыми пересекался Джаред. Шеннон обращался с ними, как с одноразовыми салфетками — нежно, но без интереса. А Джаред видел, как они цепляются за брата — одни с наглой уверенностью, другие с преувеличенной нежностью, но все с одинаковым правом, которого у него никогда не будет. Особенно запомнилась та, что с татуировкой на пояснице. Он видел ее чаще других, и её голос — сладкий, как кленовый сироп — разносился по всему дому. Джаред наблюдал, как её пальцы впиваются в плечи Шеннона, как она кусает его за ухо, оставляя крошечные синяки, которые потом будут смотреть на него за завтраком. Первым всегда приходил гнев — горячий и беспощадный, как вспышка ярости. Он сжимал кулаки до боли, представляя, как вышибает дверь и вытаскивает их за волосы из кровати брата. Потом накатывал стыд — липкий, противный, заставляющий ненавидеть себя за эти мысли. А потом оставалась только пустота. Блондинка была худшей. Однажды Джаред застал её на кухне. Она ела яблоко, оставляя на нём ровные следы зубов, и улыбалась ему так, словно знала. Ты ведь не ревнуешь? Он не отвечал. Не мог. Потому что правда была слишком унизительной.

***

В конце декабря он проснулся от звука металлической миски, упавшей на кухне. Часы показывали 11:37 - мама уже ушла на двойную смену. Вчера было Рождество, и они втроем ели магазинный пирог, а сегодня уже его день рождения. Ему шестнадцать. Внезапно, дверь в их общую комнату распахнулась с таким треском, что Джаред чуть не упал с кровати. — Подъем, именинник! - Шеннон влетел внутрь, размахивая подносом, на котором стоит тарелка с блинчиками. - Ты даже не представляешь, сколько мне пришлось торговаться за эту штуку! Джаред моргнул, протирая глаза. На подносе, кроме тарелки и приборов, еще лежали гитарные струны в подарочной упаковке - те самые, которые он месяц назад долго выбирал в магазине, но так и не купил. Ему ещё было обидно, что Шеннон сразу ушёл к барабанам, оставив его одного. — Ты же... — С днем рождения! - Шеннон плюхнулся рядом, пахнущий морозом и сигаретами. - Мама вечером обещала торт с 16 свечами. Говорит, в этом году точно не забудет купить, - он закатил глаза, - А от твоего прекрасного брата блины по особому рецепту. Когда Джаред взял вилку в руку, Шеннон внезапно обнял его за шею, прижав лоб к виску. — Люблю тебя, идиот, - пробормотал он. Джаред знал - это не то "люблю", о котором он мечтал по ночам. Но это было что-то. Что-то настоящее. Он прикрыл глаза, вдыхая запах шампуня Шеннона, и на мгновение представил, что этого достаточно. Здесь, в этой комнате с кривыми блинами и гитарными струнами, он был счастлив.

***

Зима закончилась внезапно — в один день снег превратился в грязные лужи, а воздух запах сырой землёй и чем-то новым. Наступил март и день рождения Шеннона. Джаред сидел на кухне, перед ним на столе стоял торт с криво написанным "18" из сахарной глазури. Мама постаралась — даже кремовые розочки сделала, как в детстве, перед уходом на ночную смену. Скажи ему, чтобы не приходил поздно, бросила она на прощание. Но свечи так и не зажглись. Шеннон не пришел. Джаред знал, где он — ещё утром брат крикнул, уходя: Тусуем у реки! Но Джаред всё равно ждал. Как последний дурак. Как будто за этот долгий год, с тех пор как он понял правду о своих чувствах, что-то поменялось. За окном пели первые весенние птицы. Где-то далеко смеялись люди. Джаред ткнул вилкой в торт — розочка размазалась по глазури, как его надежды. — Ну и ладно, — прошептал он в пустую кухню. В комнате, под матрасом, уже месяц лежала брошюра подготовительной школы Эмерсона. Он нашел ее месяц назад в пустом кафе, куда зашел переждать дождь. Каждый день тайком листал страницы, представляя себя там — среди этих улыбающихся студентов, в Вашингтоне, за сотни километров от этого кухонного стола. Без этого дома, без этих ожиданий, без этой боли. Но отправлять заявление боялся. А вдруг не возьмут? А вдруг возьмут? Джаред достал брошюру. На обложке солнечный свет падал на мольберт с неоконченной картиной. Он провёл пальцем по глянцевой бумаге, оставляя след на фотографии. Когда часы пробили три ночи, он достал бумагу. "Уважаемые представители приемной комиссии..." Писал до рассвета, пока за окном не заалело небо. Торт на кухне окончательно осел, цифра 8 упала на стол. Джаред запечатал конверт.

***

Май пах пылью и горячим асфальтом. Джаред рылся в груде счетов и рекламных листовок, которые мама сгребала в одну кучу с весны. И вдруг — белый конверт. Плотная бумага, печать подготовительной школы Эмерсона в углу. Конверт был слегка помят, с грязным отпечатком на краю — видимо, пролежал здесь недели две. Джаред выронил его из рук, поднял, снова уронил, наконец, вскрыл. Сердце колотилось так, что в висках пульсировало. "Уважаемый мистер Лето..." Глаза скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. "...принят... программа... обязаны подтвердить..." Джаред медленно опустил письмо. Он должен уехать. Через три месяца.

***

Он стоял в коридоре, жесткий конверт больно царапал ладонь, но Джаред не обращал на него внимания. С его места была видна их комната, там на своей кровати лежал на животе Шеннон и листал какой-то журнал. Наступил вечер, и он включил маленький прикроватный светильник. При виде брата, лежащего в этом теплом, желтом свете, такого привычного и домашнего, понимание, что этого всего скоро не будет, накрыло как лавина. Джаред смотрел на его спину, как тот время от времени болтал босыми ногами и чувствовал, как в груди все стянулось в тугой узел, как заболели глаза, заставляя его чаще моргать. Почему он должен выбирать между братом и всем тем, кем он мог бы стать? Шеннон, почувствовав, что на него смотрят, оторвался от журнала и поднял на него взгляд, нахмурившись. — Джей, что случилось? - он подскочил к Джареду Тот помотал головой, не доверяя голосу. — У тебя болит где-то? Почему ты плачешь? А, вот оно что. Джаред всхлипнул. Шеннон быстро его всего охлопал и вцепился в плечи. — Тебя обидел кто-то? - он слышал, как паника в голосе Шеннона начинает нарастать. - Не молчи! Джаред! — Нет, - он схватился в ответ за брата. - Все нормально. И окончательно разревелся, прижавшись к его груди. Шеннон замер, его глаза расширились. Он не видел Джареда плачущим с тех пор, как тому было одиннадцать, и он сломал руку. — Джей, - Шеннон обнял его и мягко провел рукой по спине, успокаивая, - ну в чем дело, расскажи. Джаред судорожно вздохнул и сунул ему в руки смятый конверт. Тот одной рукой развернул бумаги и быстро пробежался по строчкам. Потом положил листы рядом на кровать и обнял Джареда сильнее, уткнувшись носом в его макушку. — Так это прекрасные новости. Чего ты ревешь? Ты не хочешь, передумал? — Просто, - Джаред хлюпнул носом, - я же уеду. — Не навсегда же. Майка брата пахла стиральным порошком и чем-то неуловимо родным. Джаред закрыл глаза. — Я люблю тебя, — вырвалось у него. Рука Шеннона на его спине замерла. На секунду. Всего на одну короткую, бесконечную секунду. Потом он снова задвигался, похлопывая его по спине, как будто ничего не произошло. — Ну да, я тоже тебя люблю, идиот, — засмеялся он, и в его голосе не было ни напряжения, ни намёка на понимание. — Ты же мой единственный брат. Джаред стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. — Да... — прошептал он, вытирая лицо рукавом. — Просто... переволновался. Шеннон потрепал его по волосам, уже поднимаясь с кровати: — Ладно, нытик. Давай посмотрим, что есть в холодильнике, отпразднуем? Джаред кивнул. Он больше не попытается.

***

Оставшиеся дни слились в мутный поток, как старая киноплёнка с выгоревшими кадрами. То время Джаред помнил обрывками. Вот мамины руки, вдруг охватившие его в объятия у плиты — она, обычно такая сдержанная, радовалась, что он решил продолжить учебу. Её слезы оставили мокрое пятно на его плече. Он так и не признался, что письмо месяц пролежало нераспечатанным. Вот Коди просто мычит какое-то поздравление и уходит. А вот Шеннон, сунувший ему в карман толстый конверт в день отъезда. — Не смотри, — буркнул он, когда Джаред попытался заглянуть. — Просто… не тупи там. Позже, в автобусе, он пересчитал купюры — ровно столько, сколько Шеннон копил на новую ударную установку. Но больше всего он запомнил последнее утро. Шеннон варил кофе, громко ругаясь с чайником. Мама гладила его рубашки, оставляя на всех манжетах коричневые следы от утюга. А он сидел на чемодане, сжимая в руках билет — в одну сторону. Это не побег, убеждал он себя. Это эволюция. Но когда автобус тронулся, и родной дом начал уменьшаться в окне, Джаред зажмурился. В кармане жгло письмо из школы. А в груди — целая вселенная, которую он оставлял позади.