Ложь и немного правды

Ему было интересно все — актерское мастерство, рисование, музыка, все, чтобы забить себя делами, не думать о доме, о брате, что он делает, как у него дела, с кем он. Пару раз, когда совсем накрывало тоской, он звонил маме, спрашивал, как дела у нее, у брата, рассказывал о себе. Так незаметно пролетела осень и близилось Рождество. Этот праздник он любил так как получалось целых три дня — сочельник, сам день подарков и потом его день рождения. Шеннон всегда поздравлял его самым первым и от мысли, что это первый год без него, сжималось все в груди. Кажется, что он не слышал голоса брата уже вечность. В какой-то декабрьский вечер ноги сами принесли его в коридор, где установлен общий телефон и вот он уже бросает центовые монетки и набирает знакомый номер, ежась от сквозняка. Мама взяла трубку чуть ли не с первого гудка и радовалась, как будто он не звонил пару лет. Он только и успевал отвечать на вопросы. — Так что, ты приедешь? — ее взволнованный голос слышен через треск помех. — Нет, прости, никак не выйдет, — Джаред попытался звучать не сильно расстроенно, — билеты дорогие, в это время все едут. — Я так скучилась по тебе, сынок. Он улыбнулся: — Я тоже. Он рассказывал про себя, учебу, одноклассников, аппарат отсчитывал минуты звонка, но главный вопрос он так и не задает. В какой-то момент Джаред понимает, что больше центов нет, эта минута последняя и он, посильней запахнув куртку, решается: — А Шенн, — его голос дрогнул, — он с тобой? Не хочет со мной поговорить? — Нет, он уехал, — в голосе мамы слышна печаль, — решил жить один. Совсем перестал ко мне заходить. — Вот как… Он зажмурился и уткнулся лбом в холодную стену. Наверное, разочарование в его голосе так сильно, что мама начала его успокаивать: — Не переживай, как зайдет, я ему обязательно передам, что ты звонил. — Нет, не надо, я просто хотел и его услышать заодно. Передавай от меня привет. Он попрощался и повесил трубку. В коридоре было тихо, только потолочные светильники щелкали, Джаред обнял себя руками и прикусил губу, пытаясь сдержать слезы. А чего он ожидал?

***

В итоге в кампусе, на рождественские каникулы осталось всего человек десять, и они решили это отметить. Вечер начался с виски в пластиковых стаканчиках. Потом появился дым — сладковатый, знакомый, как удар под дых. Кто-то врубил музыку и потолок закачался под ритм. Джаред смеялся слишком громко над шуткой про преподавателя композиции, а потом вдруг замолчал, ощутив, как смех застрял в горле комом. — Ты как зомби, — фыркнула рыжая девчонка с класса сценографии, тыча ему в грудь пальцем. — То орешь, то втыкаешь. Он допил стакан и сон накрыл его, как волна. Река. Июльская жара. Шеннон, развалившийся на берегу в выцветших шортах, мокрых от воды. — …и потом эта дура полезла драться прямо со стаканом в руке… — его голос звенит, как малиновые брызги заката. Джаред не слушает. Он смотрит как Шеннон улыбается, как солнце подсвечивает его макушку и розовую мочку уха. Она такая нежно-трогательная, что кожа за ней кажется почти прозрачной. Во рту скапливается слюна от желания просто прикоснуться, почувствовать самыми кончиками пальцев эту мягкость. Шеннон внезапно замолкает, а он тянется, тянется к нему и просыпается от грубого тычка в плечо. — О, спящая красавица, подъем, — услышал он голос Алана, своего товарища по комнате, — скоро обед. — Ммм… — промычал Джаред, пытаясь перекатиться на бок. От сна в одной позе болело все тело, казалось, что он всю ночь грузил мешки с углем. — Шеннон — это кто? Джаред вздрогнул и замер, уставившись на Алана. Тот в ответ с любопытством смотрел на него. — Ты её звал, — пояснил он. — Это твоя девушка? — Нет, — Джаред с трудом сел на кровати, — мой брат. — О, — Алан неуверенно почесал затылок, — извини. — Ничего, — Джаред потер глаза, во рту было сухо как в Сахаре, — что вчера было? — Ты, дружище, — Алан сел рядом и щелкнул пальцами перед его лицом, — устроил перформанс. Встал на стол и начал читать что-то про «закаты в детстве». Довольно поэтично, кстати. Джаред ощутил, как по спине пробежали мурашки. — Я… что? — Потом ты разбил стакан, попытался поцеловать Лору, всплакнул и завалился спать. — Алан бросил ему пачку аспирина. — В целом — стандартная вечеринка, ничего нового.

***

На его день рождения собираются все те же и Джаред еще раз смотрит на Лору. Они начинают встречаться в феврале — не потому, что он был влюблен, а потому что она пахла акварелью и никогда не спрашивала про шрам на его ладони. Их отношения развивались как медленный вальс двух уставших людей. Первое свидание прошло в кафе возле кампуса, где Лора три часа говорила о технике старых мастеров, а он следил, как свет играет в ее длинных ресницах — не таких, как у Шеннона, не таких густых и прямых, а более изящных, будто нарисованных тонкой кистью. Первая близость случилась после просмотра "Одержимости". Лора плакала в конце фильма, а он целовал ее слезы. Первый раз случился в его комнате, где вместо постельного белья были простыни, испачканные синей гуашью. После она курила у окна и рассказывала про свой доклад о феминизме в средневековом искусстве Это было… неплохо. Не больно. Живопись захватила его постепенно. В школьной мастерской он обнаружил, что при особой технике смешивания красок, где в ультрамарин добавляется капля умбры, можно поучить точный оттенок сумерек над рекой их детства. Преподаватель композиции как-то сказал, что он пишет, словно пытается удержать что-то руками, и Джаред впервые за долгое время почувствовал себя понятым. Школа осталась позади в мае. На выпускном Лора плакала, а он смотрел на свои руки — теперь в мозолях от кистей, а не от гитарных струн. Филадельфия оказалась серой, полной пьяных студентов, идеальной для того, чтобы забыть. В общежитии по ночам скрипели трубы, пока Джаред смешивал краски, пытаясь получить тот самый оттенок серого, который видел в зеркале после бессонных ночей. Преподаватель кинематографии, случайно увидев его картины, сказал: — Вы умеете ловить боль. Превратите это в искусство. Джаред купил первую камеру, а после перевелся в Нью-Йорк. Ему восемнадцать и Школа изобразительных искусств встретила его запахом пленки и старых книг. Лора осталась в Филадельфии. Иногда писала. Он никогда не отвечал. Раз в несколько месяцев он находил себя у телефонного автомата возле кинотеатра "Метрограф". Он не планировал эти звонки — они происходили с ним неожиданно, как погодные явления. — Привет, мам. Ее голос всегда звучал так, будто она ждала этот звонок все это время: — У нас снова течёт крыша… — Я нашла твои детские рисунки… — Присылай хоть какие-то свои фильмы… И затем, будто между прочим: — Шеннон был в воскресенье. Ложь. Они оба это знали. Но Джаред не мог не спросить, от невысказанного вопроса зудело в костях. — Как он? — зажмурившись, на выдохе. Ответы приходили как обрывки чужой жизни — переехал в новый район, говорит, там тише, починил тот старый мотоцикл, помнишь? Волосы отрастил. Почти до плеч. Смешной такой. Джаред слушал и кивал, хотя понимал, что мама этого не увидит. Все новости про Шеннона впитывались в него как в губку, хотелось спрашивать и спрашивать, узнавать малейшие подробности, но он лишь прощался и вешал трубку.

***

В первый день рождественских каникул он решил поехать на разрекламированную выставку известного фотографа. Экспозиция оказалась на удивление скучной и декабрьский вечер застал Джареда на станции метро 51-я улица. Он механически листал захваченную с выставки брошюру, когда встречный эскалатор вынес перед ним мужчину с темными волосами до плеч. Тот нервно постукивал пальцами по поручню, и в этом жесте было что-то до боли знакомое. Сердце Джареда екнуло. Он замер, но незнакомец повернулся — чужая улыбка, не те скулы. Однако этого мимолетного сходства хватило, чтобы ноги сами потянули его к ближайшему телефону-автомату. — Мам, это я. Приеду завтра.