Ложь и немного правды

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь слои тяжелого, бесконечно тревожного сна. Первым проклюнулось обоняние: воздух в комнате был спертым, густым, сладковато-прелым с примесью чего-то химически-горького и кислого запаха немытого тела. От этого запершило в горле. Потом пришло тактильное ощущение — тяжесть, онемение и приятное, сосущее покалывание в левом плече. Тепло, исходящее от другого тела. Ритмичное, глубокое дыхание у самого виска. Джаред открыл глаза. Они, затуманенные недосыпом, медленно сфокусировались на потолке. Трещина в штукатурке, пятно от протечки, похожее на абстрактную карту неизвестной страны. Пыль, танцующая в скудном утреннем свете, пробивающемся сквозь грязное окно. Он полулежал, прислонившись головой к стене, на жестком, продавленном диване. Его левая рука полностью затекла, потому что на его плече, как на подушке, лежала голова Шеннона. Джаред замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, отвратительную и одновременно единственно желанную реальность. Его сердце сжалось в комок такой боли и нежности, что он едва сдержал стон. Это был его Шенн. Его солнце, его идеал, его единственная вселенная. И он спал здесь, в этой вонючей, убогой коробке, доверчиво прижавшись к нему, как в детстве, но теперь — на краю самоуничтожения. Его взгляд скользнул по комнате, выхватывая из полумрака все новые и новые детали хаоса, которые он не заметил вчера. Окурки на полу. Пустые банки из-под дешевого пива. Пятно на стене, словно от брошенной чашки. Иглу и жгут на заляпанном пластиковом столике. И его взгляд снова упал на нее. В углу, у занавешенного грязной тканью окна, стояла барабанная установка. На малом барабане теперь лежала стопка засаленных журналов и смятая пачка сигарет. На одной из тарелок-крэшей наброшена какая-то потертая фланелевая рубашка. Педаль бас-барабана была завалена пустыми пластиковыми пакетами. Судя по толстому, нетронутому слою пыли, покрывавшему все — от хай-хэта до напольного том-тома, — в них не играли годами. Эта картина ранила почти так же сильно, как вид шприца. Это был памятник умершей мечте, заброшенному таланту, похороненному под грудой мусора и равнодушия. Джаред медленно, миллиметр за миллиметром, повернул голову к брату. Он дышал прерывисто, следя за тем, как поднимается и опускается грудь Шеннона. Каждый вдох казался чудом. Он боялся, что оно вот-вот прекратится. Дрожащей правой рукой он едва заметно, кончиками пальцев, тронул его волосы. Нежно, почти невесомо. Шеннон пошевелился во сне, глубже прижался к его плечу, что-то пробормотал невнятное. Джаред застыл, сердце бешено заколотилось в груди. Он боялся разбудить. Боялся снова увидеть эти глаза — стеклянные, пустые, не узнающие его, как вчера. Вчера… Он зажмурился, пытаясь стереть из памяти тот образ. Шеннон, лежащий в наркотическом забытьи, и его тихий шепот: Любимый младший брат. Я скучал. Это сводило с ума. Это давало самую опасную, самую ядовитую надежду. Он сидел неподвижно, пригвожденный к дивану этим доверием, этой страшной близостью. Джаред смотрел в запыленное окно, за которым копошился серый, равнодушный город. Что он делает здесь? Что он вообще может сделать? Он сбежал три года назад, чтобы спасти себя, стереть эту уродливую любовь. Он строил свою жизнь, пытался забыться в красках и чужих ролях. А Шеннон… Шеннон в это время падал. Падал на самое дно, в эту вонючую яму, хоронил свою музыку под слоем пыли, и он, Джаред, даже не подозревал. Он рисовал свои картины и мечтал о тех глазах, которые тем временем тускнели от дозы. Бессилие накатило новой, удушающей волной, смешавшись с болью в онемевшем плече и щемящей нежностью. Он чувствовал себя абсолютно бесполезным. Но он должен был помочь. Должен. Иного варианта не существовало. Он сорвался сюда, поддавшись слепому, инстинктивному порыву, и теперь он здесь. И он не уйдет. Но как? Вопрос висел в спертом воздухе, тяжелый и неразрешимый, как голова его спящего брата на его онемевшем плече. Свет в комнате становился ярче, пылинки закружились в его лучах, как частицы вселенского хаоса. Джаред почувствовал, как мышцы на его плече напряглись, дыхание Шеннона изменило ритм. Он замер, притворившись спящим, чувствуя, как брат отстранился, убирая тяжелую, теплую голову с его плеча. Послышалось сонное, прерывистое потягивание, хруст суставов, а затем — тихий, прокуренный стон. Шеннон сел на краю дивана, спиной к Джареду. Его плечи были ссутулены, поза говорила о глубочайшей усталости, не смытой и за ночь. Джаред приоткрыл глаза, наблюдая украдкой. Вчера он метался, пытался говорить, задавать вопросы, цеплялся за него — и в ответ получал лишь ледяную стену, колючее безразличие. Сегодня не было сил даже на это. Сегодня он был просто свидетелем. Молчаливым, беспомощным наблюдателем ритуала саморазрушения. Шеннон поднялся с дивана, не оглядываясь, и прошел в крошечную, заваленную хламом ванную. Послышался звук воды, потом — долгий, мучительный звук рвоты. Джаред сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. Он не двинулся с места. Шеннон вышел, бледный, с мокрыми от воды волосами, прилипшими ко лбу. Его глаза были пустыми, устремленными в никуда. Он молча, с механической отточенностью движений, нашел где-то в груде тряпья смятую пачку сигарет, вытряхнул одну, прикурил от зажигалки с облезшим рисунком. Глубоко затянулся, и Джареду показалось, что он видит, как по жилам брата вместе с никотином растекается некое подобие жизни, возвращающее его в это жалкое подобие реальности. Он стал одеваться. Сменил одну потертую футболку на другую с каким-то стершимся логотипом группы. Не глядя на Джареда, не говоря ни слова. Процесс был лишен всякого смысла, кроме одного — уйти. Вчера Джаред бы вскочил, схватил его за руку, спросил бы — куда? зачем? останься. Сегодня он просто сидел на продавленном диване и смотрел. Его глаза были сухими и широко раскрытыми, в них читалась не детская обида, а взрослое, полное понимание происходящего ужаса. Он видел не брата, а болезнь, ритуал, от которого его тошнило. Шеннон, не обернувшись, вышел за дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, окончательный и громкий в давящей тишине комнаты. Джаред не двинулся с места еще несколько минут. Потом его взгляд упал на черный, пыльный телефонный аппарат, валявшийся на полу рядом с диваном. А под ним, служа ему подставкой, — потрепанный желтый телефонный справочник. Он сорвался с дивана с тихой, отчаянной яростью. Схватил книгу, лихорадочно пролистал ее, пока не нашел раздел «Центры реабилитации для людей с наркотической зависимостью». Его пальцы дрожали, когда он набирал первый номер. — Алло? — его голос звучал хрипло и неузнаваемо. — Скажите, пожалуйста, какие условия и… стоимость курса реабилитации? Он слушал. Глаза его становились все больше и пустее. Он зажимал трубку так, что старая пластмасса трещала. — Понятно… Спасибо. Он вешал трубку и набирал следующий номер. И следующий. Ответы были разными, но суть — одна. Цифры, которые он слышал, были не просто большими. Они были дикими, нереальными, абсурдными. Суммы за год, за полгода, даже за три месяца, которые он, простой студент, подрабатывающий официантом, не мог собрать и за десять лет. Последняя надежда таяла с каждым гудком в трубке. Он сидел на коленях на грязном полу, прижимая телефон к уху, и слушал вежливый голос администратора частной клиники, озвучивавший ему цену спасения. Цена была равна его будущему. Нескольким его будущим. Он бросил трубку. Она отскочила от аппарата и повисла на шнуре, раскачиваясь, как повешенный. Джаред сжал голову руками. Тихий, сдавленный стон вырвался из его груди. Он не мог спасти его. У него не было ничего. Ни денег, ни сил, ни власти над этой болезнью. Он мог только сидеть на полу в этой помойке и смотреть, как человек, которого он любит больше жизни, медленно умирает. Вдруг за спиной щелкнул замок. Джаред вздрогнул и резко обернулся, ожидая увидеть ту же девушку или кого-то из приятелей брата. Но это был он. Шеннон стоял в дверях, держа в руках коричневый бумажный пакет с продуктами. Его глаза смотрели на сгорбленную фигуру Джареда на полу, на раскачивающуюся телефонную трубку. В его взгляде не было ни удивления, ни злости, только какая-то усталая, отстраненная ясность. Он прошел мимо, бросил пакет на кухонный стол — точнее, на ящик, его заменявший — и начал молча выкладывать покупки. Пачка дешевого хлеба. Какой-то сыр. Баночка самого простого кофе. Две банки энергетика. Молоко. И затем… затем он вытащил небольшую коробку ярко-голубого цвета с знакомым веселым кроликом. Хлопья. Сахарные кукурузные шарики. Те самые, адски сладкие, от которых их мама ворчала, что это сплошная химия. Те самые, что Джаред обожал в детстве и которые всегда с насмешкой, но покупал ему Шеннон. Шеннон поставил коробку на стол и, не глядя на брата, хрипло бросил: — Чтобы желудок не грыз от голода. И пошел ставить чайник. Джаред смотрел на эту коробку. На этот дурацкий, детский, невероятный знак того, что где-то там, под слоями грязи, боли и химии, все еще жив его Шенн. Тот, который помнил. Который заботился. Который, даже отправляясь в ад, принес ему оттуда кусочек их общего прошлого, их нормальности. Это стало последней каплей. Все стены, все попытки держаться рухнули в одно мгновение. Он сжался в комок на полу, но теперь его плечи тряслись не от бессильной ярости, а от щемящей, всеразрушающей тоски и горя. Тихие, сдавленные рыдания Джареда, казалось, были громче, чем свист кипящего чайника. Они звучали как агония, как последний хрип разбитого сердца. Он не мог остановиться. Слезы душили его. Эта коробка с дурацкими хлопьями, эта ниточка в прошлое, оборвала все остальные. Он был голым нервом, дрожащим на грязном полу. Он не услышал шагов. Только внезапное движение, и вот сильные, знакомые руки уже обхватили его, прижали к себе. Он уткнулся лицом в грудь брата, в тонкую, пахнущую табаком и потом ткань его футболки, вцепился скрюченными пальцами в его спину. Шеннон не говорил ни слова. Он просто держал его, одной рукой сжимая его плечо, а другой касаясь его затылка, его волос. И Джаред забормотал. Слова, обрывки фраз, мольбы вырывались наружу, тонули в рыданиях, и снова пробивались сквозь них. — Шенн… пожалуйста… Я не могу… Я звонил… Там такие деньги… Я прошу тебя. Он умолял, вцепившись в его футболку, не в силах оторвать лицо, прячась в его плече. — Ты должен сам… Пожалуйста… Вспомни! Вспомни, как мы хотели группу… Ты на барабанах… Мы же мечтали! Не бросай это… Не бросай меня… Ты же обещал. Потом он замолкал, и в комнате стоял только звук его прерывистого, влажного дыхания и бульканье чайника. Он сидел, вцепившись в брата, и всхлипывал, беззвучно, всем телом. Он не знал, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Время спрессовалось в один сплошной момент боли и этого единственного якоря — запаха Шеннона, тепла его тела, грубой кожи его ладоней. Джаред вдыхал и снова начинал говорить, тише, отчаяннее, умоляя уже не словами, а самим своим существом, всей этой сценой отчаяния, которую он разворачивал перед ним. —Хоть попробуй… Один день. Всего один день. Посмотри, что будет… Держись. Пожалуйста, ради нашего будущего… Ради меня... Я умоляю тебя, пожалуйста, просто попробуй, Шенн… Он замолкал снова. И снова была только тишина, его сдавленные всхлипы и молчание Шеннона, который все так же держал его, слушая этот сбивчивый, полный слез монолог. Его пальцы слегка сжимали волосы на затылке брата, и это крошечное движение было единственным доказательством, что он все еще здесь, с ним. И вот, после очередной бесконечной паузы, сквозь которую Джаред уже перестал надеяться услышать что-либо, кроме собственного сердца, Шеннон глубоко вздохнул. Его грудь под щекой Джареда поднялась и опустилась. — Ладно, — тихо, почти беззвучно выдохнул он. Это было не просто слово. В нем была усталая капитуляция, сдача, рожденная не из разума, а из невозможности дольше выносить эту тихую, разрывающую душу агонию. — Ладно, Джей. Успокойся. Хватит уже. Джаред замер, не смея поверить. Он медленно, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент, оторвался, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза, опухшие, покрасневшие от слез, искали правду в глазах брата. Те были усталыми, помутневшими, но в них не было пустоты. Была боль. Была тяжесть. И было что-то еще… какое-то признание, глубокая, невысказанная тревога за него. Шеннон не отводил взгляд. Он провел большим пальцем по мокрой щеке брата, смахивая слезу. — День, — повторил он глухо, как будто давая клятву самому себе. — Один день попробую. Он не отпустил его, не оттолкнул. Он просто сидел с ним на полу в своей разгромленной квартире, держа младшего брата в объятиях, пока тот пытался совладать с дрожью и понять, что только что произошло. Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое, тонкое как первый лед, вымоленное слезами и этим долгим, мучительным молчанием. Но для Джареда, который не надеялся уже ни на что, это было всё.

***

Десять дней рождественских каникул стали для Джареда самым страшным и самым светлым временем в его жизни. Они слились в одно долгое, изматывающее, лишенное времени существование, границы которого определялись не сменами дня и ночи, а пиками боли и короткими передышками. Первые сорок восемь часов были адом. Настоящим, физическим адом, который выворачивал Шеннона наизнанку. Он метался на промокшем от пота матрасе, его била жесткая, неконтролируемая дрожь, мутило, тело ломало и выкручивало так, что он стонал, кусая губы до крови. Джаред сидел рядом на полу, подкладывал под голову полотенце, менял его, прижимал брата, когда тот бился в судорогах, пытаясь своим телом хоть как-то смягчить конвульсии. — Держись, — шептал он, вжимаясь лбом в его горящую спину, и это было единственной молитвой, на которую он был способен. — Шенн, держись, я с тобой. Он почти не спал. Каждый стон, каждый вздох брата отзывался в нем острой болью. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, но его присутствие было единственным, что он мог дать. Он был якорем, единственной точкой опоры в этом хаосе боли, в который погрузился Шеннон. На третий день острая физическая боль начала понемногу отступать, сменяясь глухой, изматывающей депрессией. Шеннон лежал, уставившись в потолок стеклянными, ничего не видящими глазами. Он не говорил, почти не реагировал. Молчание в квартире стало давящим, звенящим. И тогда Джаред начал говорить. Он рассказывал обо всем, что приходило в голову. Вспоминал смешные случаи из детства, рассказывал о Нью-Йорке, о своих однокурсниках-чудаках, о том, как однажды чуть не испортил картину известного мастера, перепутав банки с разбавителем. Он говорил тихим, монотонным голосом, просто чтобы заполнить эту ужасающую тишину, чтобы Шеннон слышал человеческий голос и помнил, что он не один. Он заставлял его есть. По ложке бульона, по глотку воды. Уговорами, почти силой. — Ешь. Тебе нужны силы. — Отстань, не хочу. — Не отстану. Ешь. Он мыл его, протирая влажным полотенцем его липкое, исхудавшее тело, преодолевая собственный стыд и боль, глядя на то, во что превратилась эта былая сила. Шеннон позволял ему это, безучастный, как ребенок. Потом, когда Шеннон смог уже сидеть и в его глазах появилось что-то, кроме пустоты, Джаред начал выводить его на короткие прогулки. Они бродили по безлюдным из-за праздников улицам, не разговаривая. Джаред шел рядом, готовый подхватить его, чувствуя, как тот напряжен и хрупок. Свежий воздух казался чужим и резким после спертой атмосферы квартиры. По вечерам они молча смотрели какой-нибудь старый фильм по телевизору с размытым экраном. Шенн часто засыпал, и Джаред осторожно, чтобы не разбудить, подкладывал ему под голову подушку и укрывал старым пледом. Он сидел и смотрел на спящее лицо брата, уже не искаженное болью, а просто уставшее и беззащитное. И его сердце сжималось от любви и страха. Это был ад. Видеть самого сильного человека в его жизни таким сломленным, таким зависимым. Слышать, как он скрежещет зубами во сне, зная, что тело еще долго будет помнить яд. Чувствовать свое собственное истощение, физическое и моральное. Но он не променял бы это ни на что. Потому что в эти десять дней Шеннон был его. Полностью. Безраздельно. Не было ни девушек, ни друзей, ни наркотиков. Была только эта разгромленная квартира, их общая боль и тихое, невысказанное отчаяние, которое они делили на двоих. Джаред ловил моменты. Миг, когда Шенн впервые за все время усмехнулся его глупой шутке. Как однажды утром он сам, без напоминания, съел тарелку каши. Как его рука сама потянулась поправить свитер на Джареде, старый, почти машинальный жест заботы старшего брата. Это были крошечные, почти невидимые со стороны победы. Но для Джареда они значили все. Они были тем топливом, что позволяло ему держаться, когда силы были на исходе. Он греб этими крупицами, как утопающий, и плыл дальше, в неизвестность их одиннадцатого дня.

***

Последний день каникул наступил с жестокой, неумолимой ясностью. За окном было серое, тоскливое утро, и каждый луч света, пробивавшийся сквозь пыльное стекло, казался Джареду отсчетом времени, которого не осталось. Он собрал свои немногочисленные вещи молча, механически, стараясь не смотреть на Шеннона. Тот сидел на краю матраса, уже способный держать спину прямо, и курил, глядя в стену. Запах сигареты смешивался с запахом свежезаваренного кофе — Джаред настоял, чтобы с утра был нормальный кофе, а не тот суррогат, что пил Шеннон. Тишина в комнате была густой, натянутой, как струна. Каждый звук — скрип половицы, звон ложки о кружку — отзывался в ней гулко и болезненно. Джаред чувствовал, как комок подкатывает к горлу снова и снова, и он сглатывал его, стискивая зубы. Уехать было невозможно. Оставаться — предавать себя и то будущее, ради которого он когда-то сбежал. Он разрывался пополам, но и сделать ничего не мог. Он застегнул рюкзак. Звук молнии прозвучал как приговор. Он обернулся. Шеннон смотрел на него уже. Его глаза, все еще запавшие, но уже более живые, были серьезны. Он сделал последнюю затяжку, затушил окурок о поднос и поднялся. — Ну что, — его голос все еще был хриплым, но в нем появилась та самая, знакомая Джареду с детства, старшая братская нотка. — Готов к великим свершениям? Джаред мог только кивнуть, боясь, что если откроет рот, то просто разрыдается. Шенн подошел к нему вплотную. Он был по-прежнему мускулистым, но теперь эта мускулатура проступала под кожей слишком резко, выдавая истощение. Он посмотрел на младшего брата снизу вверх — ведь Джаред теперь был выше — и вдруг ухмыльнулся той самой своей старой, кривой ухмылкой, от которой у Джареда перехватило дыхание. — Смотришь на меня, как на покойника, — пробормотал Шеннон, и его рука потянулась к голове Джареда. Он не обнял его. Он потрепал его по макушке, грубовато и по-дружески, точно так же, как делал это всегда, когда Джаред был маленьким и расстраивался из-за ерунды. — Не кисни. Все будет хорошо. Джаред закрыл глаза, чувствуя прикосновение этих шершавых пальцев к своим волосам. Это было и больно, и бесконечно дорого. — С тобой? — выдохнул он, почти не надеясь на ответ. — Со мной, — твердо сказал Шеннон, и в его голосе впервые за эти десять дней прозвучала не наигранная, а настоящая, железная уверенность. — Я же старший брат, черт возьми. Справлюсь. Ты не волнуйся за меня. Он говорил это так, словно не его десять дней назад вытаскивали с того света. Словно не Джаред вытирал его пот и удерживал во время конвульсий. В этой его братской позе, в этом тоне было столько знакомой, почти забытой силы, что Джареду захотелось в это поверить. Отчаянно, слепо, как в детстве. — Ты… ты будешь звонить? — спросил Джей, ненавидя себя за этот детский, умоляющий тон. — Буду, — Шеннон достал из заднего кармана джинсов смятый блокнотик и обрывок карандаша. — Вот мой номер. И дай свой телефон. Он что-то написал корявым почерком, выдрал листок и сунул его Джареду в руку. Тот разжал пальцы. На клочке бумаги был номер телефона. Не тот, старый номер мамы, а другой, новый, местный. — Буду звонить, — повторил Шеннон, глядя ему прямо в глаза. — Обещаю. А теперь вали, а то опоздаешь на свой автобус. Это было прощание. Краткое, мужское, без объятий и слез. Именно такое, какое нужно было Шеннону, чтобы сохранить лицо. И именно такое, которое разрывало Джареда изнутри. Он сунул листок в карман джинсов, почувствовав, как бумага жжет его кожу сквозь ткань. Он взял рюкзак, кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел за дверь, не оглядываясь. Только спустившись по лестнице, на холодном зимнем воздухе, он позволил себе выдохнуть. Рука его судорожно сжала в кармане тот самый клочок бумаги. Он был крошечным, хрупким мостиком, перекинутым через пропасть. Обещанием. Намеком на будущее. Он уезжал, оставляя часть своей души в этой убогой квартире. Но в кармане у него был номер телефона. И слова брата: Справлюсь.