Ложь и немного правды

Нью-Йорк обрушился на него всеми своими звуками, скоростью и безумной энергией. После давящей тишины квартиры брата город казался оглушительным, почти враждебным. Джаред вернулся к учебе, к своим этюдам по режиссуре, к черно-белым артхаусным фильмам, которые теперь разбирали по кадрам. Но его мысли были за тысячи миль отсюда. Он ходил на занятия автоматически, его глаза часто смотрели не на экран, а в окно, не видя ничего, кроме воспоминаний. Рука то и дело тянулась к карману, чтобы нащупать заветный, уже истрепавшийся по краям листок. Номер телефона стал его талисманом, священным артефактом. Он звонил раз в неделю, всегда в одно и то же время, в воскресенье вечером, когда тарифы были ниже. Он откладывал на эти звонки, экономя на обедах, потому что слышать его голос было важнее. Телефонный аппарат в коридоре общежития был его алтарем. Он прижимал трубку к уху так, что она начинала болеть, и замирал, ожидая гудков. Сердце колотилось бешено. — Алло? — раздавался на том конце знакомый, чуть хриплый голос. И у Джареда перехватывало дыхание. Они говорили о пустом. О погоде. О том, что нового в Нью-Йорке. Джаред рассказывал об учебе, о том, что постепенно понимает: чтобы быть хорошим режиссером, нужно понять актера изнутри. Поэтому он записался на курсы актерского мастерства. А Шеннон рассказывал ему про себя. Медленно, с паузами, но рассказывал. — На стройку устроился, — бросал он как бы невзначай. — Грузить, таскать. Нормально. Спина, конечно, болит, зато голова не мутит. Джаред закрывал глаза, представляя его — загорелого, мускулистого, с блеском пота на коже, работающего на солнце. Этот образ вытеснял тот, страшный — бледного, изможденного, лежащего на грязном матрасе. — А еще… — как-то раз Шеннон сделал паузу, и Джаред почувствовал, как у него замерло сердце. — Тут один кореш старый нашел. У них джаз-бэнд, барабанщик сдулся, свалил куда-то. Ну, они меня на подмену позвали. Джаред не мог вымолвить ни слова. Он видел перед собой ту самую, запыленную, заваленную хламом установку в углу комнаты. —И… как? — наконец выдавил он. — Нормально, — Шеннон будто пожал плечами, это было слышно по голосу. — Руки помнят, будто и не бросал. Играем по барам, ничего такого. Но Джаред слышал сквозь эту показную небрежность нечто другое. Слышал слабый, почти неуловимый отзвук гордости. И надежды. Он прижал трубку еще сильнее, чувствуя, как по его щекам катятся горячие, тихие слезы облегчения. Он плакал молча, чтобы Шеннон не услышал. Самым главным был не сам факт игры. А то, что Шеннон говорил об этом. Что у него появились силы, желание, энергия не просто существовать, а делать что-то, что когда-то составляло смысл его жизни. Но самыми важными были те слова, что Шеннон произнес как-то раз, между делом, словно сообщая о прогнозе погоды: — Да, кстати… Я там, это… больше не колюсь. Вообще. Тишина в трубке повисла на несколько долгих секунд. Джаред облокотился лбом о холодную стену у телефонного аппарата. Весь шум общежития — смех, музыка, чьи-то шаги — пропал. Он снова плакал. Беззвучно, содрогаясь всем телом, заливаясь слезами беспредельного, оглушительного счастья и облегчения. Он сжимал трубку так, что пальцы белели. — Джаред? Ты там? — спросил Шеннон, и в его голосе прозвучала легкая тревога. — Я здесь, — его голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых эмоций. — Это… это здорово, Шенн. Правда. — Да ладно, — отмахнулся брат, но было слышно, что он доволен реакцией. — Просто голова стала яснее работать. Надоело уже. Они говорили еще несколько минут, но Джаред уже почти не слышал слов. Он был переполнен, переполнен до краев. После звонка он еще долго стоял в коридоре, уставившись в стену, с мокрым от слез лицом и безумной улыбкой. Он шел на свои актерские курсы с новым чувством. Он учился проживать чужие эмоции, чтобы хоть как-то выразить и выпустить наружу свои собственные, слишком сильные и слишком запретные. Он вкладывал в этюды всю свою боль, всю тоску, всю эту безумную надежду, что сжигала его изнутри. И по ночам, перед сном, он снова и снова перебирал в памяти звук голоса брата. Я больше не колюсь. Руки помнят. Я справлюсь. Он впитывал эти слова, как губка, как единственную мантру, которая имела для него значение. Он жил от воскресенья до воскресенья, в ожидании того, чтобы снова услышать это — живое, крепнущее с каждым разом доказательство того, что его любовь, его жертва, его десять дней ада не прошли даром.

***

Прошло полгода. Нью-Йорк из серой зимней хмари переоделся в яркие, летние тона. Джаред жил в ритме между лекциями по режиссуре, изматывающими занятиями по актерскому мастерству и воскресными звонками, которые стали главной осью его недели. Однажды в среду, после особенно тяжелого тренинга, где он выкладывался полностью, пытаясь выплеснуть в этюде всю свою накопившуюся тоску, он вышел из театрального корпуса, чувствуя себя выжатым и пустым. Он машинально потянулся к карману, привычным жестом проверяя, на месте ли заветный бумажный клочок, и поднял голову. И замер. У входа, прислонившись к грубой кирпичной стене, стоял он. Джаред выронил папку с бумагами. Листы с монологами разлетелись по асфальту, он не видел ничего, кроме него. Шеннон. Солнце, пробивавшееся сквозь облака, золотило его кожу, загорелую и здоровую. Он был в простой черной футболке, обтягивающей его мускулистые плечи и руки, и в потертых джинсах. В одной руке он держал сигарету, другой придерживал ту старую кожанную куртку. Он стоял так же легко и уверенно, как когда-то ждал его у ворот школы много лет назад. Только теперь в его позе не было подростковой бравады — была спокойная, взрослая уверенность. И его глаза. Ясные, без и тени той мутной пелены, что застилала их несколько месяцев назад. Они смотрели на Джареда, и в них светилась теплая, узнаваемая усмешка. Сердце Джареда провалилось, а затем взорвалось бешеной, оглушительной волной. Он не думал, не анализировал. Его ноги сами понесли его вперед, через толпу студентов, и через секунду он уже был рядом, и мир сузился до этого одного человека. — Шенн! — его голос сорвался на высокую, счастливую ноту, которую он сам в себе не слышал никогда. Он не мог сдержаться. Джаред бросился к нему, обхватив руками, прижавшись лицом к его шее, как можно ближе, вдыхая такой знакомый и такой родной запах. Он обнял его так, как мечтал все эти годы — не как брата, а как самого дорогого, самого любимого человека на свете. Крепко, отчаянно, вкладывая в это объятие всю свою тоску, всю боль разлуки, все облегчение и безумную, запретную любовь. Шеннон на мгновение застыл от неожиданности, но потом его сильные руки обняли в ответ. Грубовато, по-дружески, похлопывая по спине, но — обнял. — Эй, полегче, — он хрипло рассмеялся, и его дыхание коснулось щеки Джареда. — Задушишь меня тут. Но Джаред не мог отпустить. Он впитывал его тепло, его запах — теперь это был запах сигарет, свежего воздуха, пота и чего-то простого, мужского, мыла. Он дышал им, чувствовал под своими ладонями напряжение его спины, реальность и плотность его тела. Он был здесь. Живой. Здоровый. Прекрасный. Его переполняло. Волна нежности и любви была такой сильной, что у него закружилась голова. Ему хотелось плакать, смеяться, целовать его в щеку, в висок, в губы — все, что было в пределах досягаемости. Он хотел касаться его вечно, держать его руку в своей, чувствовать тепло его кожи, просто смотреть на него, не отрываясь. Но он не мог. Приличия, страх, годы выстроенных барьеров снова набросили на него свою уздечку. Он с силой, которая стоила ему невероятных усилий, разжал объятия и отступил на шаг, стараясь дышать ровнее. Его руки дрожали, и он судорожно засунул их в карманы джинсов, чтобы Шеннон не заметил. — Ты здесь… — прошептал он, и его голос все еще дрожал от нахлынувших чувств. — Как? Почему? — Решил, что с меня хватит телефонных переговоров, — Шеннон ухмыльнулся, и его карие глаза смеялись. Он выглядел таким… живым. Дышащим. Целым. — Приехал проведать. Ты же не против? — Нет! Нет, конечно нет! — Джаред замотал головой, чувствуя, как глупая, счастливая улыбка расползается по его лицу. Он не мог отвести от него взгляд. Он впивался в него глазами, жадно выхватывая каждую деталь — новые морщинки у глаз, более резкую линию скул, ясный и твердый взгляд. Он был невероятно красив. И этот вид дышал такой силой и здоровьем, что Джареду хотелось снова обнять его и никогда не отпускать. Они пошли. Джаред чувствовал себя идиотом, двигаясь на деревянных ногах, не в силах оторвать от него взгляд. Он боялся, что если моргнет, брат исчезнет. Они нашли небольшое кафе неподалеку. Шеннон заказал эспрессо, Джаред — капучино, который он не мог пить, потому что руки дрожали. — Ну так что, — Шеннон откинулся на спинку стула, разглядывая его. — Выглядишь… интересно. Похудел, что ли? — Сессии, — автоматически ответил Джаред. — Ты… ты в порядке? Шеннон серьезно кивнул. Он больше не ухмылялся. — Да. Собственно, поэтому и приехал. Сказать лично. Полгода, Джей. Ни одной дозы. Ни одной. Он сказал это тихо, но с невероятным достоинством. И Джаред понял, что для него это было важно — сказать ему это не в трубку, а глядя в глаза. Показать себя. Не того, кого он вытаскивал с того света, а того, кто справился. — И… группа? — голос Джареда снова предательски дрогнул. — Взяли на постоянку, — Шеннон позволил себе широкую, счастливую улыбку, от которой у Джареда перехватило дыхание. Он сиял. — Играем уже не в барах, а в нормальных клубах. Небольших, но все же. Даже деньги платят. Так что со стройки я, наконец-то, съехал. Джаред слушал, и каждая клетка его тела пела от счастья. Он смотрел на него, на этого красивого, сильного, заново рожденного человека, и его переполняла такая гордость и такая невыносимая нежность, что он едва сдерживался, чтобы не протянуть руку через стол и не коснуться его пальцев. — Я так рад, — это было жалкое, ничего не значащее слово по сравнению с тем, что бушевало у него внутри. — Шенн, я правда так за тебя рад. — Спасибо, — слово прозвучало тихо, но весомо. — Спасибо, что приехал тогда. Что не испугался этого… этого дерьма, в котором я утонул. Что не дал мне там окончательно сгнить. Джаред почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Ты дал мне тот самый пинок под зад, который был нужен, — Шеннон хрипло рассмеялся. — Хотя я, блять, так орал и сопротивлялся… Шеннон вдруг потянулся через стол и легонько, по-братски, ткнул его кулаком в плечо. Это прикосновение, краткое и грубоватое, обожгло Джареда как током. Он сглотнул комок в горле и опустил глаза в свою чашку, боясь, что все его чувства написаны на его лице. Они просидели еще час. Шеннон рассказывал о музыке, о новой квартире, о своих музыкантах. Джаред слушал, впитывая каждое слово, каждый жест, каждый поворот его головы. Он хотел запомнить этот день навсегда. Этот подарок. Потом Шеннон посмотрел на часы: — Мне надо на автовокзал, через час последний автобус. На улице они снова остановились. Неловкое молчание повисло между ними. Джаред снова стоял, сжимая руки в кулаки, не зная, как попрощаться, как выразить хоть тысячную долю того, что чувствует. Неожиданно рука Шеннона неловко легла на его затылок, потрепала волосы — грубовато, по-братски, но с такой нежностью, от которой у Джареда перехватило дыхание. — Джей, если бы не ты… — голос Шеннона сорвался. — Если бы не ты, меня бы уже не было. И в этот момент Джаред понял — ради этих слов, ради этого взгляда, он прошел бы через все круги ада. Он потянулся к нему, обнимая, пряча лицо в жестком воротнике его куртки, позволяя себе снова эту короткую, пьянящую секунду близости. — Дурак, — прошептал он в кожу, пахнущую солнцем и дорогой. — Я же твой брат. Шеннон обнял его, крепко, по-мужски, похлопав по спине. Джаред замер, уткнувшись лицом в его плечо, вдыхая его запах, чувствуя тепло и силу его тела. Это длилось всего секунду, но Джаред успел ощутить все: мягкость его футболки, биение его сердца, жесткость мышц под ней. Это было и блаженство, и пытка. Потом Шеннон отпустил его, кивнул и пошел прочь, не оглядываясь, так же легко и уверенно, как и появился. Джаред стоял и смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом. Потом он медленно поднял руку и прикоснулся к тому месту на плече, где только что лежала рука брата. Он вернулся в свое общежитие и просто сидел, глядя в стену. Внутри него все пело и плакало одновременно. Он видел его. Говорил с ним. Он был собой, он жил, дышал, сиял.

***

Последний год учебы давил на Джареда тяжестью неизбежного выбора. Режиссура, которая когда-то манила его возможностью создавать целые миры, теперь казалась слишком откровенной, слишком опасной. Каждый кадр, каждый ракурс рисковал выдать его, выплеснуть на экран всю ту неправильность, которую он носил в себе. Он боялся, что камера увидит правду в глазах его актеров, правду, которую он сам боялся признать. В качестве дипломной работы он снял короткометражку. Строгую, выверенную, почти холодную историю о двух братьях, потерявших друг друга и нашедших вновь спустя годы. В ней не было ни намека на что-то большее, только тоска, обида и в конце — сухое, мужское примирение. Он спрятал свою боль так глубоко, что сам почти в нее поверил. Преподаватели хвалили его за «зрелую сдержанность и точность психологических характеристик». Он слушал их и чувствовал себя обманщиком. И тогда решение пришло само собой, как побег. Он не будет режиссером. Не сейчас. Быть актером казалось ему безопасней — можно было надеть маску другого человека, спрятаться в чужой коже, проживать чужие эмоции вместо своих. Это была идеальная ширма. И он поехал в Лос-Анжелес.

***

Воздух в студии был спёртым и густым, пахшим пылью, потом и отчаянием. Джаред стоял перед зеркалом в комнате для проб, повторяя монолог для роли, которую он вряд ли получит. Мелкий менеджер в дешёвом костюме уже пятый раз говорил ему: — Меньше нервов, больше харизмы, Лето. Ты же не в своём артхаусе. Его выпускная короткометражка — та самая, с намёками, которые никто не расшифровал, — лежала на полке вместе с дипломом. Она открыла ему дверь в мир кино ровно настолько, чтобы он мог бегать на кастинги для рекламы зубной пасты и третьесортных сериалов. Он снял крошечную квартирку в районе, где пальмы выглядели уставшими от смога, а соседи по ночам ругались на испанском. И вот в одну из таких ночей, когда жара не спадала даже после полуночи, а одиночество висело на стенах тяжёлым покрывалом, он не выдержал. Телефонный аппарат на кухне был старым, жёлтым, с перекрученным шнуром. Джаред набрал номер, который знал наизусть, слушая, как на том конце гудки разрывают тишину его жизни. — Да? — голос Шеннона был низким, прокуренным, и таким родным, что у Джареда перехватило дыхание. — Это я, — выдохнул он, сжимая трубку так, что пальцы побелели. — Джей? Что так поздно? У вас там вообще ночь? — Ага, — Джаред закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладной стене. — Слушай, я тут подумал… И его понесло. Слова вырывались наружу — быстрые, отточенные, будто он репетировал этот монолог перед зеркалом. О том, что в Лос-Анджелесе полно клубов, где играют настоящий джаз, а не в подвалах для своих. О том, что солнечный свет лучше серого неба их родного города. О том, что здесь шансов быть замеченным — в сто раз больше. — Ты представляешь, какие тут студии? — его голос дрожал, выдавая нервозность, которую он пытался скрыть под слоем ложной уверенности. — Они ищут новых лиц, новые звуки. Твоя игра… Шенн, ты мог бы… Он умолк, поняв, что говорит уже слишком быстро, слишком настойчиво. Внутри всё сжалось в один тугой комок страха. Он сейчас откажет. Скажет, что у него своя жизнь. Скажет, что Джаред сошёл с ума. Из трубки донёсся долгий вздох. Потом — звук зажигалки, глухой вдох. — Ты один там? — спросил Шеннон тихо. Джаред сглотнул. — Да. — И как? — в голосе Шеннона не было насмешки, только какая-то усталая серьёзность. — Не скучно без моих барабанов по ночам? И тогда Джаред понял — Шеннон знает. Знает, что все эти разговоры о карьере, о возможностях — просто ширма. Прикрытие для той животной, всепоглощающей тоски, что разъедала его изнутри с того самого дня, когда Шеннон приехал к нему на полдня. — Невыносимо скучно, — прошептал он, наконец позволив голосу дрогнуть. — И тихо. Слишком тихо. Пауза затянулась. Джаред уже готов был услышать отказ, извиниться, повесить трубку и пойти кричать в подушку. — Ладно, — вдруг сказал Шеннон. Джаред замер. — Что… «ладно»? — Пришлю тебе список своих вещей. Ты же помнишь, какой у меня размер чемодана? Только чёрт с ним, с автостопом. Возьму билет. Сердце Джареда остановилось, а потом забилось с такой силой, что он чуть не уронил трубку. — Ты… правда? — Да, — В голосе Шеннона послышалась лёгкая улыбка. — Только смотри, если твой Лос-Анджелес — дерьмо, я тебе этим солнцем и пальмами лично по голове настучу. Они договорились о деталях — быстро, будто боялись, что один из них одумается. Когда гудки смолкли, Джаред ещё долго сидел на полу кухни, прижимая к груди телефонную трубку, как самую дорогую вещь на свете. За окном занимался новый день. Самый яркий и страшный в его жизни. Потому что теперь у него была не просто надежда. Было обещание.