Ложь и немного правды

Переезд Шеннона был стремительным и хаотичным, как и все, что он делал. Он ворвался в крошечную квартирку Джареда с малым барабаном за спиной, парой барабанных палочек, торчащих из кармана рваных джинсов, и огромным вещевым мешком, который занял почти все свободное пространство. Запах сигарет, кожи и дороги смешался с запахом старой пыли и одиночества, и от этого квартира словно ожила. Их совместная жизнь, к удивлению Джареда, сложилась на удивление легко, будто они и не проводили годы порознь. Они выработали свой ритм, свое молчаливое понимание. Утро начиналось с запаха кофе, который варил Шеннон — крепкого, почти ядовитого, каким он любил. Пока Джаред собирался на пробы, Шеннон, растянувшись на матрасе, который они стелили прямо на пол, наигрывал что-то на акустической гитаре или барабанил пальцами по всему, что попадалось под руку. Джаред был счастлив. Глубоко, тихо, до дрожи в коленях. Его мир сузился до этих двадцати квадратных метров, наполненных звуком дыхания брата, скрипом половиц под его ботинками, обрывками его новых мелодий. Он ловил каждую деталь: как Шеннон хмурится, постукивая по столу, как насвистывает себе под нос за завтраком, как закидывает ноги на их единственный столик, смотря телевизор. Это было его наркотиком, его воздухом. Он не желал большего. Сам факт этого присутствия, этой близости был для него высшей наградой. Он научился прятать свои взгляды, полные обожания, научился сдерживать порывы прикоснуться, обнять без повода. Ему хватало просто знать, что Шеннон здесь, за тонкой стенкой, жив и здоров. Джаред продолжал ходить на кастинги. Отказы стали привычными, почти фоном. Он уже почти смирился, когда судьба преподнесла ему сюрприз. Кастинг на пилотную серию сериала под названием «Моя так называемая жизнь» показался ему одним из сотни других. Он отыграл свой этюд — неловкого, немного наивного, искреннего подростка — и забыл. Через неделю раздался звонок. Его агент, голос которого дрожал от возбуждения, выпалил, что Джаред утвержден на главную роль. Джаред опустился на пол посреди своей комнаты, не веря своим ушам. Шеннон, услышав его отрывистые вопросы, вышел из ванной с полотенцем на плечах и уставился на него. Когда Джаред положил трубку, он просто посмотрел на брата широко раскрытыми глазами. — Кажется, меня взяли, — прошептал он. Шеннон молча подошел, сжал его затылок своей сильной ладонью — жест, который всегда значил для Джареда больше любого объятия — и усмехнулся своей кривой ухмылкой. — Ну конечно, взяли. Я же говорил, что ты талантливый чертенок. Съемки стали вихрем. Джаред погрузился в своего Джордана Каталано, носил рубашки из фланели и учился изображать томную, бунтарскую нежность. Мир закрутился с бешеной скоростью, но его неизменным центром, его точкой покоя оставалась их квартирка и Шеннон. Однажды, листая сценарий одного из эпизодов, Джаред наткнулся на небольшую роль. Брат главного героя, который появляется на семейном ужине. Он был описан как «мускулистый, немного угрюмый парень с гитарой». Сердце Джареда заколотилось. Он поймал режиссера после съемок. — Мистер Хольцман, насчет роли брата… у меня есть идея. Он привел Шеннона на съемочную площадку на следующий же день. Тот нервничал, хмурился и старался выглядеть максимально непохоже на требуемого героя. Но когда камеры включились, что-то щелкнуло. Он не играл. Он был самим собой — немного грубоватым, немного отстраненным, но с той самой искрой в глазах, которая заставляла поверить, что за этой броней скрывается что-то настоящее. Он отыграл свой эпизод с той же непосредственностью, с какой играл на барабанах. — Неплохо, — кивнул режиссер после дубля. — Очень… аутентично. Шеннон лишь пожал плечами, но Джаред видел, как он старается скрыть довольную ухмылку. Это была их маленькая, никому не видимая победа. Их миг на экране вместе, запечатленный навсегда. Параллельно Шеннон нашел себе новую компанию. Не джаз-бэнд, а шумную рок-группу, которая искала бесстрашного и техничного барабанщика. Его взяли практически без проб. Репетиции теперь часто затягивались далеко за полночь, и Джаред ложился спать под звук его ключей в замке и его тяжелых шагов в прихожей. Он не жаловался. Он засыпал с мыслью, что Шеннон дома. И просыпался от того, что тот уже гремел на кухне, готовя тот самый ужасный кофе. Они жили. Каждый в своем ритме, но в одном пространстве. Их жизни снова переплелись, но теперь это было переплетение двух взрослых, самостоятельных людей, идущих к своей цели. И для Джареда это было совершенством. Он был счастлив просто быть рядом, дышать с ним одним воздухом, быть тихим свидетелем его возрождения. Его любовь, запретная и мучительная, научилась жить в этом новом формате — тихом, ежедневном, безмолвном поклонении. И пока Шеннон был рядом, ему этого хватало. Казалось, этого будет хватать всегда.

***

1997-й принес с собой роль Стива Префонтейна, легендарного бегуна. Джаред с его обычной одержимостью погрузился в роль. Он начал бегать по утрам по окрестностям Лос-Анджелеса, пока город еще спал, чувствуя, как мышцы наполняются силой, а легкие горят холодным утренним воздухом. Он вживался в кожу одержимого, яростного спортсмена, это был побег в дисциплину, в преодоление. Но самой забавной частью подготовки стали усы. Гримеры, скрупулезно воссоздавая образ 70-х, приклеили ему густые, темные, невероятно брутальные усы. Джаред смотрел на себя в зеркало и не мог поверить — он выглядел как какой-то порноактер или заядлый ковбой. Весь день на съемочной площадке он чувствовал себя неловко, но держался. Вечером он вернулся домой — но теперь это был не их душный квартирный пятачок, а небольшой, снятый ими на окраине домик. Тот самый, с заветным гаражем. Шеннон сидел на потрескавшейся ступеньке крыльца, с какой-то старой камерой в руках, и ловил последние лучи заходящего солнца. — Ну как, чемпион? — бросил он, не глядя, щелкая затвором в сторону увядающего кактуса. Джаред молча прошел и остановился перед ним. Шеннон поднял голову, навел объектив на его лицо, и его лицо сначала выразило полное недоумение. Он уставился на усы в видоискателе. Его брови поползли вверх. Потом его губы задрожали. И через секунду он, не сдержавшись, издал короткий, хриплый звук, больше похожий на всхлип, который тут же перерос в оглушительный, раскатистый хохот. Он буквально покатился по крыльцу, давясь смехом, тыча пальцем в Джареда и едва не роняя камеру. — Боже мой! — он всхлипывал, вытирая слезы. — Ты… ты похож на учителя физкультуры из дешевого порно! Это шедевр! Он начал щелкать затвором, запечатлевая сконфуженного Джареда с его дурацкими усами на фоне их ржавого забора. — Прекрати! Это же для роли! — возмущался Джаред, но сам уже не мог сдержать улыбки. — Для какой роли?! — Шеннон бил ладонью по ступеньке. — Для роли техасского дурачка с ранчо? Я не могу! Я умру! Это пойдет к нашим семейным реликвиям! Он смеялся еще с полчаса, а потом напечатал эти фото в своей домашней лаборатории, которую устроил в углу гаража. Снимки висели на холодильнике месяц. Фотография стала новым, неожиданным увлечением Шеннона. Он подбирал старые камеры на блошиных рынках, часами мог возиться с проявителем и закрепителем, наполняя дом едким химическим запахом, который Джаред терпел, потому что видел огонь в его глазах. У Шеннона был врожденный, немного брутальный вкус — он снимал не постановочные портреты, а жизнь как она есть: разбитую гитару в луче света, пустые бутылки пива после репетиции, Джареда засыпающего на стуле с наушниками на шее. Его снимки были черно-белыми, зернистыми, полными сырой энергии и какой-то тоскливой правды. И у него, что удивительно, стало получаться. Очень даже. Но главным, самым сокровенным, оставался их гараж. Тот самый, продуваемый всеми ветрами, с покосившейся дверью. Летом он раскалялся, как духовка, зимой в нем было зябко. Он пах пылью, машинным маслом, потом и давно ушедшими временами. Для них же он пах будущим. Они превратили в свою крепость. Шеннон собрал свою ударную установку, притащил гитары и усилители. Джаред, с его обостренным эстетическим чувством, развесил на стенах старые ковры и постеры любимых групп, в попытке улучшить акустику и создать атмосферу. Их группа, пока безымянная, стала их главным детищем. Они не рвались к славе. Они рвались к самовыражению. В тот гараж они сбегали от всего мира. Пот тек с них ручьями, ладони стирались в кровь о струны, голоса срывались в хрип. Они спорили до хрипоты о риффах и аранжировках, и эти споры были слаще любой похвалы. В перерывах они пили теплое пиво, сидя на ящиках из-под оборудования, и разговаривали о будущем. О турах. Об альбомах. О том, как будут записываться в настоящей студии. В те часы, в том душном, пропахшем потом и музыкой гараже, Джаред был абсолютно счастлив. Он мог смотреть на брата, разгоряченного, живого, яростно выбивающего ритм, и его любовь не была болью. Она была топливом. Она лилась в его собственное пение, придавая ему ту самую пронзительную, надрывную ноту, которая заставляла Шеннона оборачиваться и смотреть на него с тем особенным, одобрительным блеском в глазах. Но жизнь, особенно жизнь набирающего голливудскую известность актера, редко ограничивается одним гаражем. В 1999 году, на одной из бесчисленных светских фотосессий, Джаред познакомился с Кэмерон Диаз — солнечной, смеющейся, невероятно популярной актрисой. Между ними вспыхнул роман, красивый и медийный, каким и должны были быть отношения двух восходящих звезд. Он приводил ее в их дом, в их гараж. Кэмерон, вся такая яркая и собранная, казалась немного инопланетным существом в этом хаотичном, мужском, пропитанном творчеством пространстве. Она мило улыбалась, качала головой, глядя на разбросанные кабели и батарею пустых пивных бутылок, слушала их новую песню и говорила: Круто, парни! Шеннон фотографировал и их. На его снимках они получались красивой, слегка отстраненной парой. Джаред смотрел на эти фотографии и видел идеальную картинку, которую от него ждал весь мир. И он пытался вжиться в эту роль. Он ходил с Кэмерон на премьеры, улыбался фотографам, проводил с ней время. Это было легко и приятно. Она была прекрасным человеком. Но всегда, всегда его мысли и его сердце возвращались в тот продуваемый гараж. К резким, неидеальным, настоящим звукам их музыки. К запаху пыли и пота. К Шеннону, который, зная о его отношениях, никогда не говорил ни слова, лишь как-то по-особенному, чуть более пристально смотрел на него, когда тот возвращался после долгих дней съемок или светских раутов. Его отношения с Кэмерон были светлой, но чужой территорией. Гараж же с его сквозняками, духотой и Шенном за ударной установкой был его настоящим домом. Местом, где ему не нужно было притворяться. Где его неидеальная, сложная, запретная любовь могла находить выход в музыке, в крике, в стихах, которые никто, кроме них двоих, не мог понять до конца. Он еще не знал, что этому периоду относительного спокойствия оставалось недолго. Что впереди его ждет «Реквием», который выпотрошит его душу, и депрессия, которая едва не убьет. Но пока он жил в этом странном балансе — между ярким, солнечным миром Кэмерон и темным, жарким, душным гаражом, где жила его истинная душа. И его сердце, вопреки всем законам логики и приличий, неизбежно тянулось ко второму.

***

Успех «Моей так называемой жизни» был сюрреалистичным и оглушительным. Джареда начали узнавать на улицах, его лицо с томным, задумчивым взглядом голубых глаз смотрело с обложек журналов. Но для него самого это было словно происходило с кем-то другим. Главной реальностью по-прежнему оставались стены их общего дома и звук барабанных палочек Шеннона, выбивающих ритм в любое время суток. И тогда пришел сценарий. Конверт от неизвестного агентства, толстая пачка листов с броским, многообещающим названием: «Реквием по мечте». Джаред прочитал его за одну ночь, не отрываясь, и к утру его мир перевернулся. Это была не просто еще одна роль. Это было погружение в самые темные глубины человеческой души, в ад зависимости и разрушения. Это был вызов, от которого перехватывало дыхание. Он сидел на своем матрасе с растрепанными волосами и горящими глазами, когда Шеннон, сонный и помятый, вышел на кухню за кофе. — Что с тобой? — хрипло спросил он, оценивающе оглядев брата. —Это оно, — прошептал Джаред, протягивая ему сценарий. — Это та роль. Та самая. Шеннон пролистал несколько страниц, его лицо оставалось невозмутимым. Он кивнул. —Мрачноватое чтиво. Ты правда хочешь в это влезать? — Я должен, — страсть в голосе Джареда была почти физически ощутимой. — Это… это искусство. Это правда. Кастинг был формальностью. Даррен Аронофски, пронзительный и требовательный, посмотрел на Джареда своими всевидящими глазами и увидел в нем именно то, что искал — ту самую хрупкую, почти болезненную преданность идее, готовность к тотальному саморазрушению ради истины. Когда утвердили окончательно, Джаред погрузился в работу с фанатизмом неофита. Он стал другим. Его привычная, почти бытовая радость от присутствия Шеннона сменилась сосредоточенной, отрешенной одержимостью ролью. Он часами сидел в углу, вживаясь в своего Гарри Голдфарба, парня, летящего в пропасть из-за наркотиков и несбыточных мечтаний. А потом начались съёмки и его физическое перевоплощение. Джаред сел на жесткую диету. Исчезли даже те скудные запасы еды, что обычно были в холодильнике. Он считал калории с маниакальной точностью, отказывался от ужинов, которые иногда пытался готовить Шеннон. — Джей, ты чего, обожраться боишься? — ворчал Шенн, наблюдая, как брат ковыряется в тарелке с листьями салата без заправки. — Скелетом сниматься будешь. — Так надо, — был единственный, резкий ответ. Шеннон отмахивался, списывая на причуды актерской профессии. Но с каждым днем тревога в нем нарастала. Он видел, как скулы Джареда становятся все острее, как вваливаются глаза, как некогда упругие мышцы на руках и плечах тают, обнажая хрупкую структуру костей. Одежда висела на Джареде как на вешалке. Однажды вечером Джаред вышел из ванной, обернутый в полотенце, и Шеннон, случайно взглянув на него, замер с банкой пива в руке. Он видел ребра, проступающие под бледной кожей, ключицы, резко очерченные, как у голодающего. Это было уже не перевоплощение. Это было медленное самоуничтожение. — Боже правый, Джаред, — голос Шеннона сорвался на низкую, испуганную ноту. Он встал, отставив пиво. — Что ты с собой делаешь? Джаред вздрогнул, словно разбуженный от транса. Он попытался улыбнуться, но это вышло жалко и неестественно. — Я же говорил, роль требует. — Роль требует сдохнуть с голоду? — Шеннон подошел к нему вплотную, его глаза горели смесью гнева и неподдельного ужаса. Он схватил брата за плечо, и его пальцы почти сомкнулись вокруг кости, такой тонкой и хрупкой. — Посмотри на себя! Ты на ветру шатаешься! Джаред попытался вырваться, но сил не было. — Шенн, отстань. Я знаю, что делаю. Это моя работа. — Какая, к черту, работа! — взорвался Шеннон. — Это ужасно! Я же… — он запнулся, и в его голосе прорвалось что-то незащищенное. — Я же видел, как люди так выглядят. Понимаешь? Я знаю, что это значит! И видеть это на тебе… Он не договорил, с силой выдохнул и отпустил его плечо, будто обжегшись. Он отвернулся, проводя рукой по лицу. Он видел в нем не актера, готовящегося к роли. Он видел призрак самого себя, того, кем он мог бы стать, если бы тогда, в той помойке, все пошло бы иначе. И этот вид сводил его с ума. Джаред стоял, сжимая полотенце, и впервые за все время его фанатичная уверенность дала трещину. Он увидел не просто раздражение брата. Он увидел настоящий, животный страх. За него. — Со мной все будет хорошо, — тихо сказал он, почти повторив когда-то сказанные Шенноном слова. — Ага, конечно, — Шеннон фыркнул, но уже без злости, с обреченностью. — Только если ты свалишься замертво на съемочной площадке. Ладно, — он махнул рукой. — Делай что хочешь, я предупредил. Но с того вечера что-то изменилось. Шеннон стал внимательнее. Он молча ставил перед ним на стол тарелку с чем-то питательным, даже если Джаред только ковырял это вилкой. Он будил его, если тот засыпал над диалогами. Он следил за ним своим прищуренным, тревожным взглядом, и в этом взгляде была вся та забота, которую он не умел выражать словами. Джаред видел это. И где-то в глубине души, под слоями его одержимости ролью, это грело его жарче любого солнца. Его брат, его Шеннон, боялся его потерять. И ради этого, ради этого испуганного блеска в его глазах, он был готов бороться. Даже с самим собой.