Назови моё имя

Первый луч солнца, коварный и острый как клинок, пробился сквозь щель в тяжелых шелковых занавесях. Он упал прямо на лицо Пей Мина, заставив его зажмуриться. Боль. Не только в висках от вчерашнего удара, но и во всем теле – глухая, унизительная ломота в мышцах, острые зажимы там, где его грубо сгибали, сдавливали – ломали сопротивление. И самое страшное – липкое, всепоглощающее чувство грязи и стыда, въевшееся под кожу. Он лежал на боку, спиной к центру огромного ложа, уткнувшись лицом в прохладный шелк подушки. Запах дорогих благовоний, сандала и чего-то цветочного, смешивался с его собственным потом, страхом и... запахом Хуа Чена. Терпким, как дым после битвы, с нотками железа и незнакомых специй. Пей замер, боясь пошевелиться, боясь подтвердить реальность кошмара. Шум шагов, скрип двери. Прислуга? Охранник? Он не обернулся, притворяясь спящим, молясь, чтобы его оставили в покое. Тяжелые, мерные шаги приблизились к ложу. Не прислуга. Пей Мин узнал эту поступь – властную, неспешную, словно земля должна была дрожать под ней. Хуа остановился у края ложа. Мингуан чувствовал его взгляд – тяжелый и оценивающий, скользящий по его спине, открытым плечам, спутанным каштановым волосам. Молчание давило на него. – Вставай – голос короля прозвучал низко, без интонаций, как удар гонга в тишине. – День начался. У тебя обязанности. – Пей Мин сжал зубы до скрежета. Ярость, горькая и беспомощная, закипела в груди. Он не двинулся. – Я сказал, вставай, Пей Мин – Имя прозвучало как кнут. – Или тебе нужна помощь? – Пей резко перевернулся, отбросив одеяло. Он не смотрел на Хуа Чена, его пурпурные глаза горели, устремленные куда-то в пространство за королем. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он сел, игнорируя протест мышц, и лишь тогда рискнул скользнуть взглядом по фигуре короля. Хуа Чен был уже одет в свое привычное красно-черное ханьфу, безупречно отглаженное. Повязка на левом глазу сидела идеально. Эмин висел у его пояса, красный глаз казался притухшим, но Пей Мину чудилось, что он все видит, все помнит. Король смотрел на него сверху вниз, его темный правый глаз был холоден, как зимняя река. Ни тени смущения, жалости или даже вчерашней странной одержимости. Только привычная власть и ожидание подчинения. – Одевайся – приказал король, кивнув на аккуратно сложенную одежду, лежащую на мягкой кушетке, не его старые воинские одежды, а что-то из тонкого, дорогого шелка, явно из гардероба дворцовых слуг, но покроем намекающее на нечто большее, чем просто служанка. Унизительный наряд фаворита. – И явись в зал для завтрака. Принцесса будет ждать. – При упоминании Хуа Мэй что-то дрогнуло в каменном лице Пей Мина. Стыд вспыхнул с новой силой. Как он посмотрит ей в глаза? Хуа, казалось, прочел его мысли. Угол его губ чуть дрогнул - не улыбка, а скорее жест презрения. – Не заставляй ее и меня ждать. – Он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив генерала наедине с разбитым телом, пылающим стыдом и немой яростью. ------------------------------- Дойти до зала для завтрака было пыткой. Каждый шаг отзывался болью, каждый взгляд придворных, мелькающих в коридорах, казался обжигающим. Шепотки, сдержанные смешки, презрительные усмешки наложниц, наблюдавших за его походкой – все сливалось в унизительный гул. Вэнь Цин и Шао Ба стояли у колонны, их глаза – ядовитые змейки – скользнули по его новому наряду, по бледному лицу, по едва заметной дрожи в руках. Они перешепнулись, и Шао Ба громко рассмеялась, прикрыв рот веером. Генерал Пей шел, глядя прямо перед собой, стараясь держать спину прямо, несмотря на боль. Я генерал. Я выжил в боях и переживу и это, но слова казались пустыми. Он вошел в светлый, наполненный ароматами зал. За низким столом, на подушках, сидела Хуа Мэй, болтая ногами. Ее лицо озарилось радостью, как только она его увидела. – Пей Мин! Пей Мин! – она замахала ручонкой, чуть не опрокинув чашку с молоком. – Иди сюда! Я припасла тебе самый сладкий рисовый пирожок! Папа сказал, ты придешь! – Хуа Чен сидел во главе стола, невозмутимо попивая чай. Он лишь кивнул в сторону места рядом с Хуа Мэй, не удостоив Пея взглядом. – Садись. Принцесса заждалась – Пей Мин опустился на указанную подушку, стараясь сделать это плавно, скрывая гримасу боли. Хуа Мэй тут же сунула ему в руки теплый, липкий пирожок. – Вот! Ешь, он вкусный! – ее темные глаза сияли искренней привязанностью. Эта невинность, этот свет обжигали его сильнее насмешек наложниц. Он взял пирожок, его пальцы дрожали. – С-спасибо, ваше высочество – прошептал он, голос предательски сорвался. – Ты сегодня какой-то тихий, странноглазый – нахмурилась Мэй, изучая его лицо. – И бледный. Ты заболел? – Она потянулась маленькой ручкой, чтобы потрогать его лоб. Пей Мин инстинктивно отпрянул. – Нет! Я... я просто не выспался, ваше высочество... – Его резкое движение не ускользнуло от Хуа. Король поставил чашку с легким стуком. Его темный глаз скользнул по Мингуану. Быстрый, как удар кинжала, затем вернулся к дочери. – ешь, Мэй-эр. Не донимай слугу. – Но Хуа Мэй не унималась. Ее детская проницательность была пугающей. Она скосила взгляд на отца, потом снова на Пей Мина. Вдруг ее бровь нахмурилась в точности как у отца, когда он был чем-то недоволен. Она заметила синяк на запястье Мина, видный из-под широкого рукава, отпечаток пальцев, темно-багровый на бледной коже. – Папа! – ее голосок вдруг стал недетски твердым. Она ткнула пальчиком в синяк. – Кто сделал Пей Мину больно? Он хороший! Он починил мою куклу! Кто его обидел?! – Тишина в зале стала гулкой. Даже слуги замерли. Вэнь Цин и Шао Ба перестали шептаться, их лица выражали злорадное ожидание. Сяо Ци, стоявшая чуть поодаль, сжала кулаки, ее ногти впились в ладони, глаза метали молнии. Король медленно повернул голову к дочери. Его лицо было каменным, но в темном глазу что-то промелькнуло – искра гнева? Досады? – Это не твое дело, Мэй-эр – сказал он ровно, но с металлом в голосе. – Слуги иногда получают синяки. Это часть их службы. – – Но он хороший! – настаивала Хуа Мэй, ее нижняя губа задрожала. – Я не хочу, чтобы ему было больно! Накажи того, кто его обидел, папа! Как ты наказываешь плохих людей! – Мингуан почувствовал, как жар стыда охватил его с головы до ног. Он хотел провалиться сквозь землю. Ребенок защищает меня от ее же отца... Хуа Чен взглянул на Пей Мина. Взгляд был ледяным, но в нем читалось предупреждение: "Твое молчание сейчас - вопрос твоего выживания." Затем он снова посмотрел на дочь, и его выражение смягчилось на волосок. – Хороших слуг ценят и берегут, Мэй-эр. Если Пей Мин будет служить хорошо и верно, синяков не будет. Обещаю. – он протянул ей кусочек фрукта. – А теперь ешь. И не вмешивайся не в свое дело. – Мэй недовольно надула губки, но взяла фрукт, бросив на Пея взгляд, полный детской решимости "Я за тебя!" Мин опустил глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Он взял пирожок, но есть не мог, ком стоял в горле. Завтрак продолжался в тягостном молчании. Хуа Чен отдавал распоряжения сановникам, его голос был ровным, как всегда. Генерал сидел, словно истукан, чувствуя на себе тяжелые взгляды. Когда завтрак закончился, и Хуа Мэй утащила няню показать "раненую героиню", Хуа Чен поднялся. Он остановился перед Пей Мином, который автоматически встал, стараясь не закачаться. – Ты видел, как принцесса к тебе привязана – произнес король тихо, так, чтобы слышал только он. Его темный глаз буравил пурпурные. – Это... неожиданный фактор. Помни: ее безопасность и спокойствие – твоя главная обязанность теперь. Любой вред ей, физический или душевный, будет караться так, что ты пожалеешь, что родился. И не только тобой. – его взгляд скользнул в сторону, где стояли наложницы. Предупреждение было адресовано всем. Мингуан кивнул, сжимая челюсти. – Я понял, ваше величество. – – Хорошо – король повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался. Его взгляд упал на синяк на чужом запястье. На долю секунды что-то неуловимое промелькнуло в его темном глазу, не раскаяние, но... осознание? Он резко отвернулся. – Придешь ко мне сегодня вечером. После того, как уложишь принцессу. – это был не вопрос, а приказ. Точно поставленная точка в утреннем унижении. Он ушел, оставив бывшего генерала стоять посреди зала, сжимая в кулаке недоеденный сладкий пирожок, который теперь казался пеплом на языке. Ярость боролась с отчаянием, стыд с непонятным трепетом от слов о защите Хуа Мэй. И над всем этим нависала тень вечера, обещающего новую порцию насильственной близости. Красный глаз Эмина на поясе удаляющегося короля казался насмешливым маяком в этом море позора.