Не было бы счастья, да несчастье помогло

Дни в домике на лягушачьих лапках потекли тихо, размеренно и удивительно счастливо. Чонгук быстро приноровился к новой жизни: утренние туманы, вечерние концерты лягушек, шелест камыша, шум ветра в могучих кронах деревьев — всё это стало его новой реальностью, куда более милой его сердцу, чем шумная и лживая Аквила. Тэхён, мудрый и справедливый хозяин этих земель, днём занимался своими болотными делами. Чонгук же взял на себя заботу о доме, пёк пироги да лепёшки, собирал ягоды и грибы, даже затеял небольшой огород на кочках посуше. Их разговоры становились всё дольше, а взгляды — всё нежнее. И однажды вечером случилось то, что должно было случиться рано или поздно, а случилось в самый раз. Чонгук сидел за столом, подперев подбородок кулаком, и смотрел на Тэхёна, с аппетитом поглощающего его немудрёную стряпню. — Тэхён, — начал Чонгук, и голос его дрогнул. — Я… я никогда не думал, что можно быть таким счастливым. Ты спас меня, когда я уже готов был распрощаться с жизнью. Тэхён поднял на него свои глаза-изумруды и отложил ложку. — Я лишь показал тебе дорогу. А счастье… оно внутри тебя. Я рад, что ты его нашёл. Чонгук и слова все растерял, только сердце, наполненное тёплым и необъятным, ранее не испытанным, рвалось из груди к чуду болотному — доброму, красивому. Любимому. — Ты так очаровательно краснеешь, моя милая брусничка, — Тэхён ласково улыбнулся и потянулся через стол коснуться щеки Чонгука. И надо же такому случиться, соскользнул в ту минуту плащ с плеч Царя-Лягушки. Плащ, который никогда при человеке своём не снимал, предательски обнажил позорный царский секрет. Так и застыл Тэхён с протянутой рукой, побледнел пуще брюшка щучьего. — Что с тобой?! — вскочил Чонгук и кинулся к нему. Хотел обнять, да замер, очарованный. — Не смотри, — стыдливо попросил Тэхён, не смея повернуться да в глаза чонгуковы глянуть. Тот вздохнул только и с трепетом прошептал: — Да как же не смотреть на такую-то красу? Не больше ладони, полупрозрачные, с золотистыми прожилками стрекозьи крылышки дрожали — от страха? от стыда? — на широкой спине. — Прапрабабушкино наследство, она у меня фэйри, — пробормотал Тэхён. — Смешно, да? Чонгук едва ощутимо коснулся крылышек и восторженно произнёс: — Они тёплые. — Что? — Тэхён наконец нашёл в себе силы повернуться к Чонгуку лицом. — Я иногда мечтал летать, — признался Чонгук и захихикал. — А теперь у меня есть свой собственный волшебный... лягушкокрыл. Тэхён прищурился, фыркнул, а потом и рассмеялся с облегчением. — Да бесполезные они, — проворчал шутливо, не переставая улыбаться. — Красота не бывает бесполезной, — Чонгук толкнул его плечом. — А ты… — неожиданно он запнулся. — Что? — Тэхён снова нахмурился. — Ты красивый, — выдохнул Чонгук. И, хлопая пушистыми ресницами, доверительно выложил Тэхёну свой главный секрет: — Я тебя люблю. Они стояли так близко, что Чонгук чувствовал лёгкое дыхание Тэхёна на своих губах. — Моё сердце просто кричит, — прошептал Тэхён, — что я люблю тебя с первого мгновения, как увидел на краю трясины. Чонгук закрыл глаза… Их губы встретились — робко, мягко, нежно. Крылья Тэхёна расправились и затрепетали, осыпая их обоих искорками золотистой пыльцы. — Это… нормально? — спросил Чонгук, оторвавшись от поцелуя, встав на носочки и потеревшись кончиком носа о нос Тэхёна. — Это? — Тэхён приподнял бровь. — Вот это, — Чонгук покрутил пальцем между ними. — Между… двумя мужчинами? Тэхён закатил глаза. — Главное, чтобы лягушки квакали, вода не застаивалась, а сердца — не лгали. Всё остальное — ерунда. Чонгук рассмеялся и прижался к его плечу. А за окном камыши шептались, передавая новость: «У нашего царя появился принц…» Теперь их утра начинались с десяти поцелуев в спину и одного — в макушку. — Тэхён-ааа, — кряхтел Чонгук, переворачивая оладьи, — я же горю! — Ну и что? — Царь-Лягушка устраивал подбородок на его плече и цеплялся пальцами за фартук. — Ты так вкусно пахнешь! Карамелью и брусникой. А ещё… мной. Чонгук мило краснел до кончиков ушей и ронял лопатку, Тэхён — поднимал и целовал его в нос. Жизнь полнилась тихим, умиротворяющим счастьем. Казалось, ничто не может нарушить их идиллию. Но однажды, когда вечерние тени уже ложились на болото, Тэхён вернулся очень изнурённым. Плащ его, обычно такой опрятный, казался тяжелым и потрёпанным. — Долгий день, брусничка, — пробормотал он, едва переступив порог. — Прости, я так устал, ужинать не буду. Он скинул плащ, завалился на постель и мгновенно уснул. — Бедняжка, — тихо проворковал Чонгук, стянув с него обувь и накрывая одеялом. — Отдыхай, мой лягушкокрыл. Чонгук нагнулся к плащу, не заметив, что наступил на краешек. А когда, поднимая, заметил, было уже поздно — ряска и тина попадали на пол, оставляя после себя рваные дыры в буро-зелёном полотне. Чонгук застыл, глядя на испорченную вещь. Это ведь не просто одежда, это — часть сущности Тэхёна, его защиты и связи с болотом. Чонгук кое-как собрал куски полотнища и осторожно положил их на лавку. Хотя кому она теперь нужна, осторожность… Однако сделанного не воротишь, а утро вечера мудренее: решил Чонгук повиниться, как проснётся Тэхён, да к нему самому сон никак не шёл. И крутился он вьюном на краешке кровати, и думу всякую думал. Зашить — не зашьёшь, ткань-то волшебная! Страшно, а ну как осерчает Тэхён чрез меру? Но и сбегать — да ни в жизнь, Чонгук в Тэхёне по самую маковку… Так и сморило Чонгука только под утро, а когда подхватился спросонья, сразу кинулся Тэхёна кликать. Да лишь тишина, непривычная, звенящая, была ему ответом. На лавке по-прежнему лежал разорванный плащ, свидетельство его роковой оплошности. — Нет… — прошептал Чонгук, и сердце его сжалось от тоски. — Он ушёл. Из-за меня. Однако и пекари не лыком шиты бывают, особливо когда за счастье своё постоять доводится. Вот и Чонгук твёрдо вознамерился Тэхёна найти да прощение испросить. Далеко ли, близко ли, высоко ли, низко ли, хоть сто вёрст болото месить — найдёт непременно, потому как сердце любящее и не на такое готово!