Не было бы счастья, да несчастье помогло

Чонгук, вдохновлённый новой целью, бежал по лесным тропинкам, не чувствуя усталости. Мысль о том, что он может помочь двум любящим сердцам соединиться, согревала его, и собственная боль отступала. А лес вокруг становился всё более сказочным: деревья были увенчаны светящимися мхами, по ветвям порхали диковинные птицы с перьями всех цветов радуги, а воздух словно мерцал в нежном перезвоне серебряных колокольчиков. Наконец, на полянке, отороченной густыми зарослями можжевельника и древних дубов, показалась избушка. И вовсе не та мрачная, ветхая хижина на курьих ножках, как баили в городе, а небольшая, аккуратная, с резными наличниками и яркими цветочными горшками на окошках. И вокруг до того вкусно пахло свежеиспечённым хлебом и чем-то сладким, что Чонгук, пекарь до мозга костей, невольно заулыбался. Возле крыльца стоял большой блестящий камень благородного нюдового цвета с выбитой надписью «Моя хата не с краю — моя хата в тренде!» Чонгук подошёл к двери, украшенной причудливыми оберегами из сухих трав и птичьих перьев, и робко постучал. — Э-э… Здравствуйте? — кашлянул он, войдя в распахнувшуюся дверь. Внутри было светло и уютно: полки с баночками «Молодость в рассоле», вязаные носочки на спинке кресла и… — Ой! — Чонгук едва не подпрыгнул, когда увидел у стола хозяина избушки, мужчину поразительной красоты: высокого, статного, с широкими плечами и точёным лицом. Его глаза, большие и выразительные, сияли умом и добротой, а длинные волосы цвета воронова крыла были заплетены в аккуратную косу. Поверх просторной льняной рубахи с причудливой вышивкой на на нём был надет милый розовый фартук с надписью «Целуй повара — еда вкуснее». — Здравствуй, добрый молодец. Я Сокджин, — приветствовал он гостя. — Что привело тебя в мою скромную обитель? Дело пытаешь аль от дела лытаешь? Чонгук поклонился. — Здравствуй, уважаемый Сокджин. Меня зовут Чонгук. Я пришёл к тебе по очень важному вопросу. Дело касается кощея Намджуна. Лицо Сокджина омрачилось, идеальные брови сдвинулись к переносице: — Ах, Намджун! Что он опять натворил? — Ничего не натворил, — поспешил заверить Чонгук. — Он… он очень грустит. Сокджин надул пухлые губы, а потом заразительно улыбнулся: — И поделом ему, — махнул рукой в сторону стола. — Садись, Чонгук, я как раз собирался чаю испить. Тот сел за стол и только рот открыл, как Сокджин жестом остановил его и строго сказал: — Все разговоры после третьего глотка, не ранее! Дела — не голуби, не разлетятся. Когда же все условности были соблюдены, Сокджин откинулся на спинку стула и вздохнул. — Вижу, нетерпение тебя снедает. Давай уж, вещай. Чонгук поставил чашку и внимательно посмотрел на него. — Сперва ты, добрый хозяин, поведай мне, отчего так осерчал на бедолагу? Сокджин снова вздохнул, плечи его поникли. — Сто лет назад, только я из лесной академии выпустился, привёл клубочек волшебный к моей избушке Намджуна. И что я? Совсем зелёный, робкий, смущённый, а тут мужчина мечты во всей красе. Говорит, кощей я из рода Коще, Намджуном звать, а ты кто будешь? А сам по грядке с мандрагорой топчется, ирод! Да и леший с ней, той мандрагорой, — Сокджин всхлипнул. — За это я его давно простил. А вот то, что титул мой исковеркал, простить не могу! Чонгук вытянул шею и захлопал глазищами: — В смысле? — Без всякого смысла! — крикнул Сокджин. — Беби Ёги я, понятно?! Беби, потому что я юн и молод, а Ёги… потому что я всегда здесь, чтобы заботиться о лесе. Видишь? — он тыкнул пальцем в сторону висевшего на стене ковра. — «Беби Ёги — самый очаровательный волшебник», мама моя вышила. А этот… — он снова всхлипнул. — Назвал тебя Бабой Ягой, — Чонгук расстроенно покачал головой. — Так ему лет-то сколько, может, на ухо туговат? — Вот именно, сам он старый пень! — глаза Сокджина наполнились золотистыми медовыми слезами: он и плакал вкусно. — Я же молодой, красивый, у меня все зубы на месте! А он мне трость подарил с гравировкой «Бабушке на радость»! Чонгук покачал головой, не веря, что такая глупость могла стать причиной векового страдания. — Сокджин, это всё из-за недопонимания! Намджун любит тебя. Да что там, просто сохнет и чахнет! Весь его замок окутан тоской. Ты для него самый прекрасный мужчина на свете, и он готов отдать тебе и руку, и ногу, и сердце, — Чонгук говорил со всем пылом юности. — Да что там, обе! Обе руки и обе ноги. Так и сказал! Лицо Сокджина озарилось робкой улыбкой. — Так и я ж его люблю, супостата. Да так просто не прощу. — А если, — начал Чонгук, — Намджун публично признает, что ошибся? И поклянётся называть тебя только правильно? Сокджин поджал губы, но глаза его загорелись. — Хм… Пусть тогда и песню сочинит для меня. — Отличная идея! — обрадовался Чонгук. — Но сперва, — Сокджин хитро улыбнулся, — пусть примет мою новую настойку. Для храбрости. Он протянул Чонгуку пузырёк с ярко-розовой пузырящейся жидкостью. — Намджун точно выживет после такого? — боязливо спросил тот. — Он же бессмертный, — пожал плечами Сокджин. — Просто пару дней будет говорить рифмами.

***

Чонгук вернулся в кощеев замок, держа в руках злополучный пузырёк. Намджун сосредоточенно читал, уткнувшись носом в древний фолиант с говорящим названием «Тысяча и один способ признаться в любви». Увидав Чонгука, он сразу швырнул книгу через плечо и взволнованно заломил руки: — Ну? Он… согласился меня видеть? Чонгук протянул пузырёк и назидательно произнёс: — Во-первых, он не Баба Яга, а Беби Ёги. Бе-би. Ё-ги, — отчеканил Чонгук. — А во-вторых, если хочешь посвататься ещё раз, тебе нужно… эээ… принять это. Намджун схватил флакон, и тут же его лицо приняло оттенок свечного воска. Жидкость внутри плескалась угрожающе, выдувая пузыри в форме черепов. — Это… яд? — прошептал он. — Нет, — Чонгук замялся. — Ну, то есть да, но… Намджун храбро зажмурился и в один глоток всосал содержимое. Закашлялся, упал на колени, а потом… встал, расправил плечи и голосом, звенящим словно серебряные колокольчики, продекламировал: — О, ветер, внемли моей боли, Мой милый Беби, не серчай! Я был глупец, но против воли! Ответ, молю, скорее дай! Намджун испуганно посмотрел на Чонгука. — Пойдём, Чонгук, со мною вместе. Ты будешь шафером моим, — кощей просительно протянул к нему руки. — Раз уж принёс благие вести, теперь ты свадьбы херувим. Чонгук чинно кивнул, едва сдержав рвущийся наружу смех. Весь лес исподтишка следил за невероятным чудом: кощей, властелин Теней, богатейший жених во всех окрестных и не только королевствах, Намджун Каще Первый и Единственный, стоя под окном у избушки, смиренно признавался властелину своего сердца: — Ты — ёж, что в сердце мне вонзился, Но без тебя мне нет пути! Пусть будет «Беби мой» девизом, А «Ёги» — формула любви! Избушка хотела закрыть окно ставнями, прищемив неловкие кощейские пальцы, но страстно влюблённого Намджуна ничего не могло остановить. Он отпихнул ставни и осторожно отодвинул белоснежную кружевную занавеску… Под ногой хрустнул притаившийся в ботве огурец, который Сокджин берёг на семена. Намджун поскользнулся, неловко взмахнул руками, хватаясь за занавеску — она осталась у него в кулаке, а сам он приземлился царственной задницей на пострадавшую от него в далёком прошлом мандрагору. Горшок с геранью, несколько мгновений побалансировав на краю подоконника, с приглушённым «ляп» стукнулся о землю, и наступила тишина. Намджун медленно повернул голову в сторону вышедшего на крыльцо Сокджина и пролепетал: — Прости, мой свет, мой сладкий ёжик, Не называй меня скотиной! И так усох я, словно коржик, У ног лесного господина! Беби Ёги хитро усмехнулся и покачал головой: — После того, что ты тут устроил, ты просто обязан на мне жениться. Намджун схватился за сердце, едва слышно просипел «любовь моя» и потерял сознание. — Он выживет? — спросил Чонгук, помогая Сокджин затаскивать тело в избушку. — Никуда теперь от меня не денется, — проворковал тот, нежно поправляя волосы Намджуну. Чонгук осторожно подёргал Сокджина за рукав: — А мне что делать? Где Тэхёна искать? — Ах, милый Чонгук, про тебя-то мы совсем забыли, — спохватился Сокджин. — Думаю, ивушка Чимин в беде твоей помочь сможет. Бросай клубочек волшебный да иди следом.