Не было бы счастья, да несчастье помогло

Чонгук шёл по лесу, и каждый шаг его был легче прежнего. Радость за кощея и Беби Ёги разливалась теплом в его груди — такое простое и в то же время волшебное чувство удовольствия от чужого счастья, особенно когда сам приложил к этому руку. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, играя на мшистых ветвях, а воздух был наполнен ароматами лесных цветов. Тропинка под ногами Чонгука то и дело ныряла в кусты, словно играя, пока не вывела его на берег неширокой речки. У тихой заводи, в окружении буйно цветущих гортензий, кипенно-белых и нежно-голубых, стояла одинокая ива. Тонкие, гибкие ветви, словно руки, опускались к воде, а листья чуть подрагивали под бережными касаниями ветра. — Чимин? — осторожно позвал Чонгук. Изящные руки раздвинули ветви и перед ним предстало миловидное создание — хрупкое, прекрасное, с синими глазами-озёрами, но... — Уходи, — прошептал Чимин. — Я сегодня особенно уродлив. — Батюшки! — всплеснул руками Чонгук. — Ты когда в реку последний раз гляделся?! Да краше тебя искать-не найти! — Спасибо на добром слове, милый человек, — грустно улыбнулся Чимин. — Вижу я, пришёл ты за помощью в своей печали, но моя собственная так велика, что не могу сейчас думать о других. Корни сохнут, ветви вянут, чахну день ото дня всё больше. Сердце Чонгука сжалось от жалости. — А что случилось с тобой? Меня, кстати, Чонгуком кличут. — Ах, добрый Чонгук, всё любовь моя неразделённая, — прошелестел Чимин, улыбаясь мечтательно и мучительно. — Полюбил я Соловья-Свистунца Юнги, что живёт в берёзовой роще и чей голос прекрасен, как тысяча рассветов. И в дубраве поёт он, и в ельнике, только ко мне не залетает. Всем сердцем тянусь к нему, но он... он не заглядывает к реченьке. Сам я не могу покинуть берег, потому как дух мой привязан к ивушке и дальше десяти шагов от неё ступить не могу. Чимин вытащил из кармана просторных льняных штанов крошечный блокнотик и протянул Чонгуку. — Вот, смотри, я всё записываю, каждую нотку и каждую трель! — шмыгнул носиком-пуговкой и часто заморгал ресницами, стараясь не заплакать. — А ты говорил с ним? — спросил Чонгук. —Говорил, что любишь, что сердце страдает без него? — Как я могу?! Он свободен, а я прикован к земле. Стыдно признаться в такой слабости… И снова здрасти, что за напасти?! Опять та же история! Но Чонгук-то в этом почти эксперт, как не помочь? — Это не слабость, это сила, нежная ивушка! — горячо воскликнул Чонгук. — Сила быть собой, сила любить. Если он не знает о твоих чувствах, как он может ответить? Чимин глубоко вздохнул, и гортензии печально закивали. — А коли и прав ты, милый Чонгук, что же мне делать? — Я пойду к нему, — решительно заявил тот. — Попрошу спеть для тебя. И снова отправился Чонгук чужое счастье выручать. Долго ли, коротко ли, вышел к светлой, залитой солнцем берёзовой роще. И среди щебета птиц услыхал его — самый чистый, самый чарующий голос, способный разбить сердце и собрать его вновь. Пронзительная трель, взвившись до самого неба, разом смолкла, а на ветке, опираясь спиной на ствол и свесив босые ноги, сидел красивый парень, внимательно, по-птичьи склоняя голову то к правому плечу, то к левому, и рассматривал нежданного гостя. — Здравствуй, Соловушка, — церемонно поклонился тот. — Меня зовут Чонгук, а пришёл я к тебе с просьбой, уж не обессудь. — Ужель малая птаха помочь в силах в твоей беде? — усмехнулся Юнги. — Так я не за себя прошу, — Чонгук развёл руками. — У реченьки ясноводной растёт нежная ивушка, Чимин синеглазый, что краше майского дня. Да сохнет день ото дня ивушка всё больше, как бы беды не приключилось. — Сохнет? — встрепенулся Юнги. Чонгук кивнул. — Любит он тебя пуще света солнечного, а ты к нему носа не кажешь. Прошу, уважь ивушку, спой для него! — Он... он так сказал? Что любит меня? — голос Юнги задрожал. — Я... я ведь тоже его люблю! Люблю без памяти! Но боялся признаться, боялся, что он отвергнет меня, посмеётся над моим маленьким сердцем! Чонгук вздохнул и достал из кармана нотную тетрадь, исписанную дрожащим почерком. — Это... — Мои песни?! — Юнги взмахнул руками, словно крыльями. — Но как... — Он записывал их все, — улыбнулся Чонгук. — Каждую ноту. И никогда бы он не посмеялся, Соловушка, ни над чьим сердцем, будь оно большим или малым. Иди к нему, Соловушка! Спой для него, расскажи ему всё! Юнги, не говоря ни слова, бросился с ветки, оборачиваясь птичкой, и стрелой полетел к Чимину, только золотисто-бежевое пёрышко обронил. Когда Чонгук вернулся на берег реки, первые звёзды зажглись в наливающемся тёмной синью небе, а под ивой сидели счастливые Чимин и Юнги — переплетя пальцы и смотря друг другу в глаза с не нуждающейся в словах любовью. Они повернулись к Чонгуку и в один голос произнесли: — Благодарим тебя, Чонгук! Ты открыл нам глаза и подарил счастье! Чонгук смущённо улыбнулся. — Теперь я буду петь для Чимина самые прекрасные песни! — прощебетал Юнги. Чимин бережно погладил его по щеке и обратился к Чонгуку: — Сорока на хвосте принесла, что ты Царя-Лягушку ищешь. Дорога твоя дальше идёт, в самую высь небесную, к звезде Хосоку. Уж кто, как не он, знает, где найти твоего Тэхёна, — он указал рукой на тропинку, которая стала вдруг… вертикальной. — Хосок живёт в звёздном доме. Но предупреждаю: звёзды любят поговорить. Чонгук взглянул вверх, где среди облаков мерцали крохотные огоньки. — Спасибо. Только... как мне туда... — Очень просто, — улыбнулся Чимин. — Падай. И ветка мягко толкнула Чонгука в небо.