Дом у леса

Снейп в очередной раз застывает возле вазы на подоконнике. Васильки выглядят, как и должны выглядеть васильки. Длинные, лохматые, синие. Только совсем не вянут, словно их сорвали только что, а не неделю назад. Он осторожно принюхивается — по-прежнему еле пахнут. Берет в зубы стебелек и задумчиво кусает. Трава травой, что с нее взять. Разве что не растут васильки в октябре. Со вздохом ставит обратно в воду. Из них можно было бы сделать настой на уксусе, выделить цианин и подкрасить поленницу, изготовить жаропонижающее… Но вообще-то для всего этого нужно, чтобы цветки полностью распустились, а эти словно застыли во времени и не хотят. Тарелки с нехитрым завтраком уже стынут на столе. Северус отклеивается от окна и садится за стол. Маахис, словно ждал некоего сигнала, желает приятного аппетита и принимается за еду. Снейп из-под ресниц рассматривает это чудное создание. Прошло несколько недель, а ничего не изменилось. Северусу кажется, что он сам окаменел в этом доме, как эти чертовы нераспустившиеся васильки. Их не употребишь в лечебный состав. Ну, пахнут. Ну, украшают. Но смотреть на них устанешь рано или поздно. Сначала Снейпу казалось, что он не вынесет жизни бок о бок с неуемным мальчишкой. Но его… не трогают. Он видит маахиса каждый день, он сухо желает ему доброго утра за завтраком и доброй ночи перед сном. Послушно выполняет работу по дому и не лезет под руку, терпеливо ждет, но все желания Снейпа никуда не годятся. Иногда маахис пытается вытащить его куда-нибудь: то зовет в лес, то к воде, то к Горчице наведаться. Но Северус исправно отказывает, и на этом все заканчивается. Не хватало еще тратить время на мальчишку, от которого он пытается избавиться всеми правдами и неправдами. Надо лишь придумать это желание, и дело с концом. — Пойдем в лес? Соберем запасов на зиму. Какие еще запасы под ноябрьским снегом в лесу? Вся необходимая провизия давно в подвале, расставлена на полках, ждет своего часа, блестит стеклянными боками. — Нет. Северус смотрит куда угодно, только не в эти глаза. Находит взглядом Чернь — та лишь спрыгивает с полки и подходит к маахису. Предательница. — Зима будет суровой, запасов на двоих может не хватить. — Я надеюсь, что на двоих запасов и не понадобится, а до того времени прокормить вас я вполне в состоянии, — Снейп боковым зрением замечает, как маахис складывает салфетку и смотрит на него. Он скорее чувствует, чем слышит, как мальчишка вздыхает, и снова принимается за еду. Больше никто из них не произносит ни слова. После завтрака Снейп сидит у камина и листает газету. Недавно вышла прелюбопытная статья о новых использованиях первоцвета в медицине. — Идем в лес! Вот как. Северус чинно откладывает газету и поворачивается. — Лес! — маахис подскакивает к нему. Все инстинкты Северуса тут же поднимают вой. Это злит. Мальчишка не вписывается в его мир ни своими блескучими глазами, ни острыми коленками. Убить Горчицу мало за эти шорты, не могла штаны ему принести. Сегодня маахис как заведенный ходит по дому, крутится вокруг, постоянно норовит к нему прикоснуться — то ручку чайника перехватит, то нагнется так низко к нему, что лохмы проедутся по щеке. Северус чувствует себя очень усталым, избегая этих наглых рук и глаз. А день только начинается. И не получается договориться с собой, мол, не нравится, отдерни руку. Сам не знает почему терпит, но терпит. Маахис, словно не замечая протеста, хватает его за рукав. Снейп рассерженно шипит: — Я же сказал нет! И вот тогда он видит оскал, как у диких зверей. Северус машинально скрещивает руки на груди и напоминает себе не забывать, с кем связался. Маахис внимательно смотрит на его руки, и оскал медленно исчезает. Лицо становится растерянным. — Что я делаю не так? Снейп озадаченно молчит. Мальчишка отворачивается и смотрит на дверь. Проходит долгая пауза. Маахис выходит из дома. В одних шортах и футболке. Как ребенок, не хватало лишь драматичного плача. И что ему прикажете делать? Согласится пойти — и мальчишка станет вертеть им, как хочет. Не согласится — и созерцать ему эту надутую морду еще пару дней. Ну, хорошо, он сходит в лес. Ему даже интересно, какие припасы на зиму маахис может ему предложить, — голые шишки и тонкие иголки с елей? Он согласится на этот каприз, чтобы только в следующие разы попрекать этим. Снейп вздыхает, сворачивает газету и кладет ее на подлокотник кресла. Выглядывает из окна и замечает маахиса около бани — так он и думал, далеко босиком не убежишь. Северус уже не спеша одевается и выходит во двор. Маахис сидит на ступеньках, опустив голову. Северус подходит к нему: — Ну, пойдемте, — цедит он. — Покажете мне свои, — он усмехается, — припасы. Маахис медленно поднимает голову, и Снейп едва может разглядеть его глаза за длинной челкой. Мальчишка без лишних слов принимает ключ от дома из руки Северуса, почти что бегом доходит до двери и скрывается внутри на пару минут. Выходит уже полностью одетым, глядя прямо, а не вниз, и ловко закрывает дом. Молча передает ключ обратно и устремляется к лесной дороге. Из карманов у него выглядывают две холщовые сумки, с которыми Снейп обычно ходит на рынок за овощами. Северус ухмыляется и не отстает — несомненно, запасов будут полные сумки. Идут молча. Тишина леса давит на уши. Обычно лес охотно ведет его по тропе, а сегодня просто не дает и шагу ступить. Северус всегда следовал завету деда не сворачивать с тропы. В деревне про этот лес ходило много слухов, говорили, что многие заблудились здесь, да так и не смогли выбраться. Опасения деда были понятны, и Снейп усвоил их как единственное правило. Во всяком случае, за все то время, пока он следовал ему, ничего плохого с ним не случилось. А это ли не доказательство? Северус с остервенением ломает по дороге пару назойливых веток и чуть не наступает в яму от кроличьей норы. Мальчишка идет играючи, а Северус дерется с каждым пнем, словно он ему враг. Проваливается ногами под наст и люто ненавидит снег, сыплющийся прямиком за шиворот. Тропа петляет среди деревьев, он бы прошел по ней с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись, но, видимо, не сегодня. Северус очередной раз воюет с прилипчивой еловой веткой и не замечает, как мальчишка сворачивает в сугробы и уверенно начинает пробираться к ветвистым елкам. Сходить с тропы крайне опасно: это не может окончиться ничем хорошим. Лес заморочит, не выберешься. Снейп резко тормозит: — Что вы творите?! Маахис замирает и недоуменно поворачивается в его сторону: — Иду? — Куда идете? Вернитесь сейчас же на тропу! — Сюда! — маахис, наконец добравшийся до своих елок, раздвигает ветви, и тут же сквозь еловые иголки пробивается какое-то теплое свечение. Северус присматривается. То, что он видит впереди, можно списать только на галлюцинации. За елками, на самом краю леса, стоит лето. Цветет, жужжит, стрекочет. Снейп одурело смотрит на эту картину. — Ну, идете? — мальчишка машет ему рукой. Северус оборачивается по сторонам. Снежный лес все тот же. Никаких гномов или фей, одна реальность, кроме этого куска между елками. Он осторожно заносит ногу над сугробом и опускает ее в след, оставленный мальчишкой. Ничего не происходит, снег как снег. Ничего не происходит и тогда, когда Снейп делает второй шаг. И третий. И так, пока не доходит до маахиса, открывающего для него проход в лето. Снейп нагибается и пролезает через еловые ветки. Ступает на зеленую траву заснеженным сапогом, и снег мигом тает. Подходит к ближайшему дереву, расстегивает пальто. Дичка. Налитые солнцем и зрелостью яблоки. И здесь. И там. Малинник, базилик, шафран, груша, дикий щавель, вишня, эрва, слива, арония, бузина, жимолость, дереза, актинидия, шалфей, кориандр, тимьян, бессмертник, шиповник, мята, липа, боярышник, нечуй-ветер, девясил, клевер… Все эти чудеса не могут расти в одном месте! И лета в конце октября тоже быть не может! Северус садится на корточки, срывает веточку базилика и растирает в руках лист. Волокнистый. Пахнет. — Чудо, правда? Северус тут же выпрямляется и, резко обернувшись, встречается с маахисом взглядом. Мальчишка сидит на траве, улыбается. Неуверенно так, нервно, словно разучился улыбаться. Во рту соломинка. Покусывает. Зубы острые. Глаза блестящие. — Маахисы ближе к земле, вот она и показывает нам свои тайники, — мальчишка выплевывает травинку. — Вы сидите на одолене, — говорит Снейп, наблюдая, как маахис склоняет косматую голову набок, — соберите, если от него там что-нибудь еще осталось, — Северус с усилием отворачивается от этой картины. Он не может поверить своим глазам, но вполне доверяет своему носу и рукам, на которых до сих пор остался терпкий запах базилика. Сначала живой маахис, теперь вот это. Сколько еще сюрпризов его ждет? Может, пару недель назад он все же замерз в лесу насмерть, так и не выбравшись темным вечером? За границей лета солнце уже высоко. Сумка тяжелеет, плечи начинают ныть. Северус проходится по поляне усталым взглядом. Из зарослей марьина корня торчит розовеющее ухо маахиса. Там, по земле, на границе зимы и лета, мелкими цветками стелется синева. Северус приседает у незнакомого растения, рассматривает. Шелестят заросли, и маахис с охапкой цветов подходит к Северусу, втягивая носом воздух. Снейп поднимается, вытаскивает из букета один единственный стебелек, не веря своим глазам. — Горевей, — произносит он. О нем Снейп еще давно читал в справочнике растений, которые находятся под угрозой исчезновения. Горевей — восточный афродизиак, в их полосе не растет. Стоит бешеных денег, потому что обладает удивительным качеством: для каждого пахнет по-своему — тем, что нравится. Решает проверить: подносит к носу и закрывает глаза. Запах театральных гримерок, пыльных кружев, пудры и еще чего-то нового бьет в нос. Северус ошарашенно замирает и позволяет себе несколько долгих мгновений простоять так, затем прячет веточку за пазуху и возвращается к работе. Смутно знакомый запах быстро исчезает. Обратный путь уже легче. Лес больше не кажется враждебным. Присутствие маахиса чувствуется кожей. Они идут шаг в шаг, протаптывая себе путь обратно к дому по заметенной свежим снегом тропе. Снейп прижимает к себе сумку с одурманивающе пахнущими травами и плодами. Старается идти быстрее, чтобы они не успели промерзнуть. Досадует на себя, что не взял бумагу укутать, хотя откуда ему было знать про такое. Если вспомнить васильки, все с травами должно быть в порядке. Не исчезнут же они у него из рук в конце концов? В поляну все еще с трудом верится, хоть он и протоптал ее всю. Сейчас в заснеженном лесу она кажется не более чем сном. Хотя вот оно, доказательство, в его руках. И как бы скептический голос в его голове ни упрямился, против настоящих свежих фруктов у него нет аргументов. Веточка горевея за пазухой жжет как огнем. Северус идет, вдыхая знакомый запах и коря себя за сентиментальность. Придет и бросит в огонь. Немедленно бросит. Даже поиздеваться над маахисом теперь не выйдет — ведь они действительно набрали две полные сумки. Когда они возвращаются домой, Снейп скидывает верхнюю одежду и направляется в подвал. На большом столе раскладывает плоды, ягоды, травы, растения лекарственные и на готовку. Решает оставить корзинку свежих груш, яблок и слив, а остальное — отправить на консервацию. Мяту и розмарин он мелко нарезает, а затем в пакетах кладет в морозильную камеру. К ним прибавляется дикая вишня — уже без косточек — и крупная земляника. Актинидию и дерезу он припасает для настроек и мазей, но этим он будет заниматься значительно позднее, когда его душевное состояние придет в относительное равновесие. Кажется, случится это не скоро. Нечуй-ветер, ровно как и горевей, Северус бережно складывает в шкатулку, которую хранит за стеллажами с консервацией. Избавиться от них он всегда успеет. Базилик, кориандр и тимьян после измельчения раскладывает тонким слоем на противне, сушит, а после ссыпает в стеклянные баночки для приправ. Из принесенного с поляны у него выходит дюжина банок с фруктами, пара набитых и замороженных пакетов с травами и ягодами и несколько склянок со свежими приправами. За ужином маахис сияет, как новенькая монета в 2 фунта, и заглядывает в глаза. Северус не ведется на это, хотя по мальчишке видно, что он весь издергался и ждет от него если не извинений, то хотя бы признания за то, что привел его на поляну. Но Снейп нарочито медленно смакует каждый кусочек рагу, а после сообщает мальчишке, что собирается читать, и чтобы он ему не мешал. Маахис поникает и идет мыть посуду. Снейп прекрасно понимает, что разговора не избежать, но хотя бы отсрочить его он в силах. И, конечно, не проходит и пяти минут, как мальчишка возвращается в комнату, плюхается на тахту и начинает на ней возиться. Северус устраивается в кресле поудобнее и усиленно пытается вникнуть в содержание книги. Минута, две, а тахта все скрипит от ворочанья, до Снейпа долетает пыхтение. — Да успокоитесь вы, наконец, или нет? Я же просил мне не мешать! — рявкает он, обернувшись через плечо. Мальчишка в который раз взбивает подушку и скалится: — Да я тебе своим существованием мешаю! А как же слова благодарности? — он резко разворачивается в его сторону, и Снейп видит проблеск зеленых глаз. Северус замолкает, подбирая слова: — А я вас не просил меня никуда вести. Все равно после того, как промерзли, травы ни на что кроме приправ не годятся, а их у меня полный шкаф! — Ага, а то я не видел, как бережно ты их по баночкам раскладывал! — А это не ваше дело! — Очень даже мое! Как травкам своим серенады петь, так ты горазд, а как просто спасибо сказать, так ты ни при чем. В ответ Снейп может разве что рыкнуть: — Они хотя бы полезные! — он закрывает книгу и встает с кресла, чтобы лучше видеть этого паршивца. — Ах так! Ни слова больше тебе не скажу, и убираться не буду, и готовить, пока спасибо не скажешь! — и на месте маахиса, завертевшегося волчком на тахте, появляется угольно-черный кот с горящими зелеными глазами. Еще немного потоптавшись на месте и нервно дернув хвостом, кот укладывается на подушке, повернувшись к Снейпу задом. Северус как стоял, так и замирает у своего кресла с книгой в руке, пялясь на кошачью спинку. Пару раз открывает и закрывает глаза: кот все тот же, маахиса нигде нет, ни под тахтой, ни в другой части комнаты. Но не мог же он… Снейп вспоминает энциклопедию про фантастических тварей. Там же была строчка про превращения. Северус снова опускается в кресло. — Ну, спасибо! — кидает он через плечо, дожидается, пока кошачье ухо дергается, и с ухмылкой добавляет, — что не лягушка. Конец вечера проходит относительно спокойно. Северус выходит проведать Харальда, отдать ему отдушку и забрать ботинки. Когда возвращается, ставит их нарочно громко на коврик на место валенок. Маахис, если и слышал, виду не подает, по-прежнему дремлет на тахте в обличии кота, не издавая ни звука. Северус ставит остывший ужин в холодильник, протирает стол и готовится ко сну. Уже в кровати, как всегда, не вовремя приходят мысли. Ему есть о чем подумать. За последние десять лет он выработал железную рутину: сварить то, выслушать проблемы тех, сходить в лес и оставить парное молоко в сухом пне, вернуться, завести беседу о свойствах полыни с Чернью, мерно дуть на чай и, наконец, заснуть под глухие шаги питомицы. Она, как и полагается всем кошкам, ложится вместе с хозяином. У Северуса даже сложилась привычка во сне не елозить, чтобы Чернь не проснулась. Единственное близкое существо, как никак. В юности у него был ритуал взбираться по раскидистым ветвям дерева, так что добрая доля леса была видна ему одному. Так он был ближе к природе. Залезешь повыше, глубоко вдохнешь запах леса, напоенный какой-то странной силой. А может, это был всего лишь запах вязкой смолы, черт его знает. Когда Северус лез вверх, он скидывал башмаки и холщовую сумку на мягкую хвою. Однажды, спустившись, он нашел котенка. Ну, как нашел, чернышка сидела около его башмака. Она была вся в грязи, а за ушком торчала травинка, которую Северус подцепил и после провел ею по влажному носу уже Черни. А теперь она Кирица… Снейп смотрит в полутьме комнаты на то место, где стоит тахта. Глаза уже привыкли к темноте, и он с трудом, но различает двух черных котов, которые, прижавшись бок к боку, мерно сопят. Снейп бесшумно фыркает и откидывается на подушку. Кто бы мог поверить. За прошлую неделю он так и не придумал стоящего желания. А те, что придумывал, были такими нелепыми, что самому было смешно. Сделать так, чтобы Бара давала шоколадное молоко. Сделать мухоморы съедобными. Вывести сорт ели без иголок. Снейп взбивает подушку и переворачивается на другую сторону. Ну а если подумать серьезно: какое желание стало бы для него заветным?.. Вспоминается запах горевея. Как он мог не подумать о нем раньше… Северус закрывает глаза руками. Маленький Гамлет мог бы уже быть рядом, если бы он только попросил. От себя становится противно. До утра он ворочается. Пятки вечно свисают, поэтому приходится как можно сильнее вжиматься в изголовье кровати, так что он неизменно ударяется об него темечком. Сбрасывает одеяла — на кой черт они, раз не греют. Сна ни в одном глазу. В конце концов, не выдержав, засветло подскакивает, как от дурного сна, и встает. Маргаритки сами себя не разотрут, и кого шиповник исколет, если не его руки. Северус умывается холодной водой. Ставит чайник, чтобы сделать себе травяной чай и уже с ним спускается в подвал, чтобы на скорую руку сварить настой из маргариток. Разливает по флаконам и поднимается, чтобы разжечь камин. Старое пальто ждет его у двери. Он глубоко вдыхает, пытаясь припасти немного тепла, и ныряет наружу. В такие ночи ветер выдувает из дома все накопленное за день тепло, и по утрам дикий холод. Снейп разоряет дровницу, кидает поленья в камин. Ничто так не заставляет почуять дом, как запах согретой в комнате древесины. Огонь вихрится под пальцами. Северус трет ладони, выдыхает облачко пара и смотрит на часы: время уже позволяет наносить визиты. По дороге как раз согреется. Кидает взгляд на тахту, маахис-кот все еще спит, свернувшись в клубок на одеяле. Последняя мысль, которая пришла ему перед сном, никак не хочет его покидать. До дома Горчицы идти почти через всю деревню, так что Снейп успевает и окинуть взглядом пока что пустующую площадь, и заметить вдалеке колодец, у которого кто-то уже склонился, и рассмотреть такое далекое облачное небо. Снейп еще раз выдыхает, и струя теплого воздуха превращается в густой пар. Радует, что ранним утром на улицах почти никого нет, только лай сторожевых собак оглашает окрестности. Северус стряхивает с воротника пальто мелкий снежок, когда подходит к калитке дома Агаты. На стук в дверь никто не отзывается, и Северус, обойдя дом, шагает к хлеву. Там тихо и пахнет затхлым сеном. Бара втаптывает в землю соломинки со сосредоточенностью кладоискателя. За ее рыжим боком копошится Горчица. — Доброе утро, Северус. Старушка окидывает его своим обычным лукавым взглядом, отчего у ее ясных глаз тут же появляются смешливые морщинки. В деревне ее считают убогой, наверное, поэтому они и поладили. Хотя он не может назвать Горчицу сумасшедшей, в отличие от ее девчонки, Луны, которая обычно гостит в деревне летом. Скорее всего, сердечная близость Горчицы со внучкой и рождается из их взаимной чудаковатости. — Доброе, — бурчит он в ответ. — Мы как раз закончили, — она заходит за угол и через секунду выносит в руках два бидона молока, — еще теплое. Горчица цокает, и корова перестает рыть сено, мотает головой и смотрит на Северуса своими огромными печальными глазами. Вот бывают же у животных добрые глаза, не то что у некоторых. Северус поднимает ладонь и гладит Бару по морде ото лба к носу. Та довольно мычит и открывает рот. Ну уж нет, не в этот раз. Не надо его облизывать. Северус вкладывает в ладонь Горчицы два фунта и уже хочет взять бидоны с молоком, как чувствует, что рука Горчицы сжимает его пальцы. Несильно так, ласково. — Как вы там вдвоем, уживаетесь? Северус сглатывает. Возникает шальная мысль рассказать ей обо всех «прелестях» жизни с маахисом, но так же быстро гаснет. — Хорошо, — говорит он. — Ладно, ладно, — Горчица отстраненно хлопает его по руке и отпускает. Северус уже грохочет бидонами, плотнее закрывая крышку, как слышит: — Просто мне показалось, что тебя что-то тревожит. Не сердись на старуху, ум за разум заходит. — Все хорошо, — уже сердито чеканит. От жестянок поднимается пар. Просто совпадение, не иначе. Мало ли на свете старух, которым в одно утро вдруг кажется, что тебя что-то тревожит. На обратном пути сапоги проваливаются уже в глубокий снег: успело нападать за полчаса. Мысли непрестанно возвращаются к маахису и Маленькому Гамлету. Не то чтобы они от них уходили. Когда маахис проснется, Северус назовет свое заветное желание. А после все встанет на свои места. Будет так, как должно было быть изначально. Северусу кажется, что он возвращается в чужой дом. Такой далекой и незнакомой кажется постройка у леса. И страшно порог переступить, и не переступить страшно. Заходит в дом, глухо опускает два бидона на скрипящие половицы, разувается. В доме холодно, дрова давно догорели. Он переводит взгляд с камина на тахту и замечает, что она пуста. Шаль, кинутая маахису в качестве пледа, аккуратно сложена на краю. Ботинки отсутствуют. Северус прислушивается и тяжело опускается на стул. Пытается читать газету — и откладывает на второй странице. Пришивает заплатку к дыре в рубашке — и укалывает палец. Чистит обувь — и порог оказывается в обувном креме. Часы бьют. Одиннадцать. Двенадцать. Час. Все кажется неудобным, даже деревянный стул словно выстлан крапивой. Скоро все закончится. Он ведь должен чувствовать облегчение, верно? Северус смотрит в окно — мало ли. Никого. Наконец через четверть часа за дверью раздаются тихие шаги. Северус встает и открывает дверь. На длинных ресницах маахиса блестят в рядок застывшие бусинки растаявшего снега. Он удивленно округляет глаза, явно не ожидал, что Снейп уже дома: — Добрый день? — Да. — Спасибо за обувь. Снейп только хмыкает в ответ и уходит в комнату. Что ж, видимо, обещание не разговаривать с Северусом потеряло свою силу. Маахис обивает снег перед измазанным обувным кремом порогом и проходит в дом. Северус идет на кухню и ставит чайник, налив воды на двоих: — Выпьете со мной чая? Маахис развешивает сырые вещи на веревке, натянутой от стеллажа до лестницы в подвал: — Скоро же обед? — У меня есть заветное желание, — выдавливает Снейп.