Дом у леса

Утром Северус ловит почтальона, который приносит газету, и просит передать письмо в особняк Малфоев. Если маркиз не заупрямится, можно ждать его к обеду. Маахис с Кирицей с самого утра пропадают на чердаке. Тем лучше, с Люциусом ему будет легче поговорить наедине. Снейп ставит чайник и только тянется за яйцами, чтобы приготовить глазунью, как слышит глухое цоканье каблуков по деревянному крыльцу. Бросает быстрый взгляд на часы: десять утра, и поднимает брови. Рановато. Только один человек носит подобную зимнюю обувь. Цок. Цок. Бум. Это наконечник трости встречается с дверью. Снейп мысленно вздыхает, хлопает холодильником и идет открывать. Его встречают прилизанные волосы и притворно опущенные глаза: — Север, Север... Я надеялся застать вас вдвоем. Тебя и твою маленькую невинную собачку, — Люциус задевает Снейпа плечом и проходит в центр комнаты. На нем черное пальто практически в пол, а собранные в низкий хвост волосы заостряют и без того худое лицо. — Чай? — Чай?.. Да, пожалуй. Ох, Север-р, ты не представляешь, чего мне стоит изо дня в день выслушивать от прихожан оды в честь твоих настоев. Снейп резко затворяет дверь и идет к кухонному столу, чтобы заварить чай. Малфой подходит к нему, мерно стуча каблуками. — Слышать твое имя в исповедальне, зная, что самый большой грешник из всех нас сейчас бесстыдно развлекается, — Люциус придвигается к Северусу сзади вплотную и кладет узкую ладонь в кожаной перчатке на ширинку его домашних брюк, медленно поглаживает член. Снейп опускает голову, бесстрастно наблюдая за его действиями. Что ж, это было ожидаемо… Лучше бы маахису подольше задержаться на чердаке. Он поворачивается и встречается взглядом с Малфоем. Поднявшийся член под рукой Люциуса не оставляет места двусмысленности. Хотя Снейп уверен, что его реакция — лишь отголосок длительного воздержания. До недавнего времени. — …представлять твое искаженное в истоме лицо, пока я стою у алтаря и говорю о совершенной чистоте духа. Малфой демонстративно подносит руку к лицу, шумно вдыхая. Уголок его рта дергается вверх, он опускает взгляд. Это что-то новенькое. — Но ты давно держишь себя в ежовых рукавицах, верно, Север? — Малфой издает разочарованный вздох и наконец отходит от Снейпа. — Точнее, держал, — его тон становится грубее. — До недавнего времени. — Твой чай готов, — говорит Северус, — смотри не обожгись. Люциус не садится, остается стоять и Снейп. Малфой плавно его обходит и замирает напротив на расстоянии ладони. Северус замечает его огромные, закрывшие почти всю радужку, черные зрачки. Или ему показалось?.. — Надеешься, что этот незрелый щенок будет брать тебя, как ты любишь? Драть, пока не отключишься на холодном кафеле и севшим голосом не попросишь еще? — Люциус смотрит на него в упор, и Снейп с удивлением подмечает его подрагивающие губы. — Или заставишь его, чтобы смог? Ах, нет. Просто сломаешь, — серебряная набойка трости Малфоя с резким бряцанием ударяется об пол, и Снейп дергается. — Цок — и все. Как ты любишь. Снейп с удивлением продолжает всматриваться в лицо Малфоя, пытаясь понять, какую игру он ведет, но лишь теряется в смутных догадках, ни одна из которых не выдерживает критики. В тишине они смотрят друг другу в глаза еще некоторое время. Снейп — непонимающе, а Малфой, словно чего-то от него ждет. С чердака доносится глухой стук. В это же мгновение щека Малфоя дергается, глаза становятся привычно насмешливыми, и он опускает взгляд на стол. — Ох, Север… какие чудовищные кружки… я же присылал тебе замечательный костяной фарфор. Скажи, что ты не кормишь из него кошку, — тянет он презрительно. Северус стряхивает с себя оцепенение и отмирает. Молча наблюдает, как Малфой грациозно опускается на предложенный еще десяток минут назад стул, ставит локти на стол и сплетает пальцы в перчатках. Картонная усмешка продолжает держаться на его губах. Что ж, наконец он готов к разговору. Снейп садится напротив — лицом к чердаку.

***

Первые десять минут после прихода гостя Кирица смотрит на то, как Гарри копается в пыльных книжках. Но ее не обмануть: его пушистые ресницы то и дело подрагивают, когда снизу доносится очередной шорох или едва различимое слово человека, который безуспешно пытается скрыть запах ладана нарциссовыми духами. Потом, очевидно, читать мальчику надоедает, и он принимается слоняться по чердаку, в который раз подходит к запертым старым сундукам, старается их открыть. Кирицу это мельтешение жутко нервирует. Она спрыгивает с подоконника, касаясь пола уже человеческими ступнями. Гарри оборачивается на звук и застывает. Ох, как приятно. — Что, голых женщин не видал, Ягодка? — Кирица привычным жестом поправляет волосы, чтобы они закрывали грудь, и улыбается. Мальчик таращится на нее. Кирица подходит и садится рядом на пол. — Малыш Гарри, — она мягко тянет его за руку, и он послушно садится напротив, — в конце концов, посмотри мне в глаза, это уже становится неприличным, — она притворно смущается. — Я и ухом не повела, когда тебя, облезлого полуголого котенка, притащил на руках Северус. А тут столько внимания, столько внимания… и совсем не тем прелестям. — Ты… ты маахис? — Гарри поднимает глаза выше и продолжает на нее пялиться. Кирица вздыхает: — А сам как думаешь, милый? Мальчик сглатывает: — А Северус знает? Она подносит ладонь с остро заточенными коготками к лицу и рассматривает их, улыбаясь: — Ключ от дальнего сундука в швейной машинке на верхней полке. Под колесом есть крышечка. Дерзай, я же вижу, тебе не терпится. Гарри еще мгновение смотрит на нее с сомнением, затем поднимается и медленно идет туда, куда она указала. Встает на цыпочки и шарит руками на полке. Через секунду спускает машинку на пол, открывает крышку и достает ключик. Его губы округляются в букву «о». Мальчик смотрит на Кирицу, словно ждет одобрения. Она кивает, едва сдерживая смех. Ягодка поджимает губы в легкой улыбке, уже уверенно шагает к сундуку и присаживается рядом. Замок поддается не сразу, но поддается. Кирица с нетерпением наблюдает, как мальчик копается в горе тряпья и наконец добирается до дна. Она даже немного подается вперед. Он достает сверток шуршащей бумаги, на секунду замирает с ним в руках, и только потом бережно разворачивает. Да, она такая же, какой Кирица ее помнит. Моль ее не тронула, шелк от времени не поблек. Ягодка держит в руках ночнушку из струящегося, кремово-жемчужного материала. Держит за тонкие бретельки. Инстинктивно сжимает ткань и подносит к лицу. Неужели и запах сохранился? Нет, судя по разочарованию Ягодки, ничем не пахнет. — Правда, красивая? — Кирица с прищуром наблюдает за мальчиком. — Очень… — Так примерь ее, Гарри. Северусу понравится твой наряд, — подначивает Кирица с ухмылкой. Гарри смотрит на нее с подозрением и спустя маленькую вечность выдает: — Откуда такая уверенность? Кирица фыркает. — Не ты с ним живешь под одной крышей полжизни. Поверь, ему понравится, — ее даже забавляет эта нерешительность. — Но это ведь... такие же носят девчонки? — О, уверяю тебя, такие носят не только девчонки. Видела своими глазами, — в знак достоверности Кирица приставляет острый коготок к нижнему веку. Она наблюдает, как маахис неловко высвобождается от одежды и накидывает на его вытянутые руки ночнушку. Ткань мгновенно соскальзывает вниз по его белой коже, достигает подола и остается колыхаться у колен. Кирица делает шаг назад, осматривая свое сегодняшнее творение. Для такой фигуры бретельки длинноваты. Верхняя оборка едва прикрывает грудь. Но так даже лучше. — Мы подождем, пока гость уйдет, а потом спустимся вниз. Согласен? — Кирица обнажает клыки в улыбке. Ягодка смущенно переступает с ноги на ногу. Его щеки стремительно розовеют. Кирица довольно жмурится.

***

— Как Нарцисса, как Драко? — спрашивает как бы невзначай Снейп, пригубляя чай. Малфой томно вздыхает, снимает перчатки и принимается помешивать ложкой сахар, не касаясь стенок чашки. — Чудно, — он обнажает белые зубы и с прищуром заглядывает в глаза. — Они недавно вернулись из Португалии. Ты знал, как много там пеших туристических маршрутов? А мест для рыбной ловли? Заглядение. Северус немигающе смотрит на него с минуту, но Малфой, кажется, и не намерен останавливаться: — А их леса, поля… Ты не поверишь, какие магнитики они нашли на городском рынке, — он распахивает глаза и придвигается ближе. — Хочешь, один подарю? Снейп прочищает горло, чтобы спросить, что за поразительную чепуху несет Малфой, но в этот момент он замолкает. Откидывается на спинку стула и разглядывает его из-под ресниц, как дичь на рынке, постукивая аккуратным ногтем по столу. — Север, ты меня, конечно, извини… но мы оба знаем, что ты позвал меня не расспросить о семье. Чего ты хочешь? — Зависит от того, что ты за это попросишь. Снейп собой недоволен. Он прекрасно знает, что попросит Малфой, но трусливо ждет, пока он сам озвучит это. Когда это произносит кто-то другой, всегда проще снять с себя ответственность. Люциус вздыхает и перекатывает в руке родовой перстень: — Проси. Северус молчит. Люциус отворачивается к окну и излишне внимательно разглядывает снежный пейзаж. Затем встает и медленно идет к выходу, обозначая каждый шаг стуком трости: — Я прекрасно знаю, что старик к тебе захаживает, а еще я осведомлен о потугах Альбуса влезть в старейшины. А я единственный, — Малфой делает паузу, поворачивается и смотрит на Снейпа, — кто еще не голосовал. Северус снова прочищает горло. — Чего именно ты хочешь? — Мои двери всегда открыты для тебя, Север. Снейп провожает Малфоя до выхода, молча протягивает ему настой белладонны для Нарциссы, задерживает на флаконе руку и не отпускает. Ждет, пока Малфой поднимет на него взгляд, и он поднимает. — Завтра в полдень тебя устроит? Люциус по-змеиному улыбается: — Ты помнишь, куда идти. Северус отпускает флакон, и Люциус исчезает за дверью. Вот и все. Хочется рухнуть на стул и остаться сидеть до вечера, но сначала стоит довести дело до конца, а потом уже сожалеть о сделанном. Сейчас ему нужно проверить маахиса. Поэтому он поднимается по лестнице и толкает дверь на чердак. Кажется, что здесь никого нет, но из дальнего угла доносится какое-то пыхтение. — Да она сваливается! — шипит маахис. Северус поворачивает голову в его сторону и видит ночнушку. Его ночнушку. На худом мальчишеском теле. Северус ощущает, как весь воздух мгновенно выходит из легких, словно его ударили под дых. Нет-нет-нет… только не это. Черт, как он вообще… Ему хочется опустить веки, чтобы картинка перед глазами исчезла, но она, как назло, видится с такой ясностью, что больно смотреть. — Да ну! Я в этом, как Амбридж в мини-юбке, — Снейп каменеет на месте и наблюдает, как мальчишка крутится перед зеркалом. — Бред какой-то… Это ему в кошмарах будет сниться. Сердце пропускает два удара, и Северус чувствует, как в нем нарастает ярость. Мысли отказываются шевелиться, и только одна остается в пустой голове: ему нужно уйти, пока его не заметили. Иначе он сделает то, о чем пожалеет. Обдумывать будет позднее. Надо уйти. Он на негнущихся ногах делает два осторожных шага назад, а потом нащупывает рукой сзади ручку двери. Только бы не скрипнула. Она бесшумно поддается, и Снейп выскальзывает на лестницу, бережно притворяя дверь за собой. И только оказавшись снаружи, позволяет себе дышать, жадно, почти захлебываясь воздухом. Сердце стучит как сумасшедшее. Та же мысль уйти гонит его дальше, и он нетвердыми шагами спускается по лестнице и бредет к столу. Сесть, надо сесть. Садится. Перед глазами всплывают руки маахиса, медленно гладящие ткань его ночнушки, и ярость возвращается с новой силой. Ему нужно успокоиться. Нужно вспомнить, что говорил мальчишка. Маахис не собирался издеваться над ним, он хотел ему понравиться. И все же… он не должен был ее трогать. И дальше за этой картинкой следуют другие — вот он сам на коленях сидит у камина и тянется за дровами — шелк скользит по коже, и Северус чувствует, как воздух холодит ноги. На продавленной холодной кровати он проглатывает стон и обильно кончает прямо на прилипшую ткань. На следующий день он отстирывает ее до судорог в руках и, когда она высыхает, бросает в сундук. Запирает на ключ. А сам ключ прячет в швейной машинке. Как маахис вообще его нашел? Снейп закрывает глаза рукой. Им нужно поговорить об этом, и поговорить спокойно.

∾

1977

Все это началось с матери, точнее, с ее натуры. У нее была поразительная любовь ко всему этому вещному миру, текстуре ткани, узорам и цветам. И делала она действительно выдающиеся вещи. Он помнил, как засыпал в спокойные дни под тиканье колеса старой швейной машинки. Тинк-тинк-тинк-цверк. Когда умер отец, мать только и делала, что шила. Благо, покупателей хватало. Старенький театр в городе и бордель. Все были одеты, все довольны. Ему нравилось отпаривать и складывать вещи. Северус каждую неделю мотался в Лондон с коробками, в которых спали еще новорожденные платья с рукавами-буфами, смокинги с ласточкиными хвостами и рубашки, воротники-стойки которых украшали кружева. Особенно он любил навещать театр. Оставлял в гардеробной будущих Пьерро и Фаустов, Ричардов III, Коромбон и Саломей. А потом за деньгами — в подсобку директора. После того, как костюмы были осмотрены и пересчитаны, рюши и кружева проверены на прочность, а пуговицы покусаны, охи и ахи заканчивались, и он возвращался домой. Северус быстро притерся среди разношерстной братии. Его ловили пышные леди в одних подштанниках, посылая принести бутоньерку или подать вторую туфлю. Закулисный мир театра был почти неотличим от борделя, разве что пространства было больше, а приказания — интереснее. Одной из таких забав была игра в переодевание. Актеры смеялись, когда Северус, нескладный тощий мальчишка, бродил по закулисью, путаясь в подоле платья, то и дело поправляя какой-нибудь пышный бант. Он тоже смеялся. Сначала это действительно было игрой, а потом ему понравилось. Особенно платья. Они очерчивали фигуру как вторая кожа, дарили ощущение той красоты и изящества, которых не было в нем самом. Он чувствовал себя легче, желаннее, важнее. Цветущее юностью лицо маскировал удачный грим и сглаживал угловатости. Он ловил взгляды и жеманничал. Глядя на себя в зеркало, он замечал, что его походка менялась до неузнаваемости: появлялась стать и уверенность, четкие движения сочетались с грацией и невесть откуда взявшимся кокетством. Больше всего ему нравилось касаться. Он медленно натягивал длинные перчатки и так же снимал их по пальчику, прикрывая глаза, когда узкая полоска нежной ткани проходилась по волоскам на руках. Бережно и нарочито неторопливо раскатывал чулки по ноге. Оглаживал кожу под резинкой, где оставались красные тонкие полосы. Платье скользило вниз по телу, непременно по голой коже. При каждом шаге длинная юбка била по беззащитным щиколоткам. Невыносимо, но так приятно кружева воротника врезались в открытую шею. Непривычно узкое белье одновременно сдавливало и гладило член. Бывало, когда терпеть было совсем невмоготу, Северус одевался быстро, проглатывая каждое дикое резкое касание и специально дергал сильнее нужного белье, так, что оно врезалось в ложбинку между ягодицами и терлось швами о нежную кожу; намеренно жестко тянул платье, чтобы рюши и накрахмаленный воротничок заставляли кожу саднить и гореть. Терся шершавыми кружевами подвязок нога об ногу, внутренней частью бедра о внутреннюю. И это было прекрасное неудобство, наполненное ожиданием взрыва. И взрыв становился ярким, почти болезненным, когда Северус вставал или, что было чаще, садился напротив зеркала и смотрел, как гладит себя. Трогал такое знакомое и одновременно непохожее на его тело. Облизывал губы, разводил ноги, ласкал. Пропускал через пальцы нежную невесомую ткань. Нравился себе таким. Как только он оказался в этом мире бутафории и искусственного блеска, он с радостью нырнул туда с головой. Там не было пьяных отцов и плачущих матерей. Там все могли быть теми, кем захотят, стоило только переступить через грязные штаны и взять с вешалки свое новое я. Северус знал, что после представления все эти чудовищно разноцветные люди с нарисованными эмоциями стирают грим и становятся собой. Но не он. Для него представлением стала реальная жизнь. А еще он чувствовал себя любимым. Этот человек подходил со спины и осторожно разводил его ноги шире. Он опускал пальцы, смоченные в слюне, на его призывно раскрытое тело и показывал ему, как именно он достоин любви и как прекрасно его тело. И Северус отвечал со всей взаимностью, на которую был способен. Так они проводили вечера, пока оба не падали на деревянный пол сцены в изнеможении, задыхаясь, когда не было сил даже на смех, даже расцепиться друг с другом. В одни времена неторопливо и нежно, в другие — с остервенением. Но всегда они смотрели в темный и пустой зрительный зал. Это был манифест — так они заявляли всему миру о своем праве на любовь. Во всяком случае, так Снейпу казалось до этой минуты. Осознание того, что на самом деле он заявлял не о любви, а о своем праве быть собой, стало для него не меньшим ударом, чем маахис в его ночнушке. Северус уже спокойно встает со стула и складывает помытую маахисом днем посуду в шкаф. Дверца тихо скрипит. Того человека звали Маленький Гамлет, его настоящего имени никто не знал. Да и это было издевкой. Он мечтал исполнять Гамлета, но был только Офелией. У него были очень короткие русые волосы и печальные серые глаза. Когда он надевал парик и платье, он становился Офелией, но, и снимая его, он оставался ей. В один такой вечер они лежали на сцене, их голые, еще разгоряченные тела освещала одна единственная лампа на полу. Зал смотрел на них как всегда пустым черным провалом. Маленький Гамлет водил расслабленной рукой по его животу, подпирая второй голову. Становилось холоднее, и Северус накинул на них платье. — О чем она? — он неопределенно кивнул головой на сцену. Он думал, Маленький Гамлет отшутится, как всегда, но он ответил. — О любви. Северус приподнялся на локтях, чтобы посмотреть ему в глаза, в выражении его лица не было ни намека на смех. Напротив, он выглядел странно печально. — А «Саломея»? — О любви. — И что, «Годо» тоже о любви? — Северус ухмыльнулся, но, поймав ответный взгляд, затих. Гамлет наклонился и нежно поцеловал его в губы. Накрыл их с Северусом платьем так, что теперь они полностью исчезли под подолом. А потом в этой кромешной тьме и духоте зашептал не своим, а сценическим голосом: — Взявшись за руки, мы бы с тобой бросились вниз с Эйфелевой башни. Тогда мы были хороши. Теперь слишком поздно, — он замолчал, а затем продолжил уже своим обычным голосом. — Все, что пишут люди, о любви, — и перекатился на спину. Северус нахмурился. Он слышал о любви, только когда пьяный отец избивал мать и кричал, как он ее, тварь, любит. — Ты играешь женщин, чтобы тебя любили? Маленький Гамлет ответил не сразу: — Думаю, да. — Но ведь ты снимаешь платье, и вся любовь исчезает вместе с ним? Гамлет снова повернулся к нему, и в очертаниях его лица Северус рассмотрел хитрую-хитрую улыбку: — А я не снимаю. — В смысле? — В прямом. Платье здесь, юбки и блузки дома, пара сорочек, летний сарафан… Когда тебе нужно быть один день Офелией, другой — Лаурой, третий — Луизой, слишком расточительно выходить из образа. Весь я — это мои девочки. Северус во все глаза смотрел на него, хотя почти ничего не видел. Затем обвел его улыбающиеся губы пальцами и прижался ртом. Пока он не умел говорить о любви по-другому. В тот вечер Маленький Гамлет перед уходом вложил ему в руки бумажный сверток, перевязанный лентой. Северусу хотелось поскорее его открыть. Он извелся на уроках, ожидая того мига, когда сможет сдернуть чертову ленту. Дождавшись конца занятий, он закрылся в туалетной кабинке и развернул подарок. Северус огладил тонкую переливающуюся ткань и со смесью восторга и стыда смотрел, как его грязные неровные ногти поддевают край рюши. Бумага с шелестом упала на пол, в руках оказалась шелковая ночная рубашка. В ней не было ничего особенного. Аккуратные рюши по подолу и в районе груди. Он смял ткань в руке, ноготь царапнул по ней, оставив затяжку. Северус разжал ладонь — и ткань расправилась, не оставив ни единой складочки. Он выдохнул. Щеки горели. Торопливо разделся, и подарок скользнул по телу, лаская и щекоча кожу. Он провел по ткани ладонью сверху вниз. Она колыхнулась у ног. В паху сразу стало тяжело. Северус внимательно смотрел, как его собственная рука приподняла подол, обнажив бедро, и зависла над членом. Рука больше не казалась ему собственной, он смотрел, как она поднимала ткань еще выше, обнажая вздыбленный член, уже сочащийся смазкой. Северус тихо вздохнул и провел по кожице. Оттянул вниз и опустился рукой по стволу медленно, прислушиваясь к ощущениям. Хотелось большего. Он сделал несколько движений и не сдержал стона. Уперся второй рукой в перегородку, приняв позу поудобнее. Как хорошо. Дверь в туалет отворилась. — Джеймс, задолбал ныть, иди до победного, они всегда по началу ломаются. Северус в ужасе распахнул глаза. — Лили не «они». Звук застегивающейся ширинки. — Значит, пойдешь с какой-нибудь уродкой Эрроу или Холлуорд. Северус стоял так же, как и застыл, ни жив ни мертв. Паника, казалось, только подстегивала возбуждение, и налитый кровью член начал болеть, требуя разрядки. Никогда еще он так не проклинал силу трения. Не успел он подумать об этом, как потная ладонь соскользнула с перегородки, издав отвратительный влажный скрип. Повисла тишина. — Джеймс... — Подожди, тут что-то интересненькое. — Да брось, не мешай малышне дрочить. — Эй, ты! У тебя там все нормально? — дверь в кабинку сотряслась от рывка, и на мгновение между ней и стенкой образовался зазор. Снейп вцепился в ручку как в последнюю надежду и начал тянуть на себя, но было поздно: через щель проглянуло искаженное гримасой лицо Блэка. — Ого, что я вижу, — Блэк присвистнул, — открывай, красотка, мы тебе поможем. Северус в ужасе смотрел на дверь. Он мог бы попытаться изменить голос и гаркнуть, чтобы убирались, но сомневался, что сейчас голос его послушается. Он осознал, что второй рукой все еще держит себя за член, только когда от очередного рывка замок слетел, и дверь распахнулась. — Ебена мать! — смазливый подонок, Джеймс Поттер, отдернул от дверцы руку как от огня. А потом Северус помнил только боль. Первый удар пришелся в живот. Северус отлетел назад, приложившись головой о стенную плитку. Через пинки он все еще слышал их. — Фу, блядь, я еще год дрочить не смогу. Второй удар пришелся по ребрам. Сразу стало трудно дышать. Он полулежа цеплялся за прямоугольник сливного бачка, чтобы не свалиться на пол, отстраненно наблюдая, как на белый кафель пола капает красная кровь. — Господи, Сопливус, тебя родили жопой? Одна, две, три капли, сгусток из разбитого носа шлепнулся на кнопку слива. Промелькнуло неясное осознание, что дверь в туалетную комнату снова открылась, и послышался новый голос. — Что здесь?.. А-а, Поттер. Я должен был догадаться. — Маркиз Догадливость. Цок-цок-цок. Ширинка. Журчание. Удар в голову. Спасибо волосам и крови, скользящий. Но от падения его это не спасло. Голова мотнулась в сторону, треснувшись о перегородку. Северус смотрел на нее уже как на родную. Ширинка. Цок-цок-цок. Стало темнее. Проход заслонила еще одна фигура. — Вижу, ты снова забыл о манерах. Не боишься запачкаться? Отхаркнув кровь, Северус сделал попытку поднять голову, но смог только вытянуть шею. Уперся затуманенным взглядом в чьи-то черные лакированные туфли и поймал в них свое отражение — грязный расплывающийся ком. — Не твое дело. — Как думаешь, когда твои родители наведаются в приход, это все еще останется не моим делом? Северус почувствовал, как на его руку наступили подошвой. Он вскрикнул. Сверху раздалось цоканье языком, размеренное, как тиканье метронома. — А Эванс придет в неописуемый восторг от того, что ты позаботился о ее дружке… — давление на руку ослабло, — но если ты исчезнешь прямо сейчас, окажется, что он просто поскользнулся на льду и… по нему проехалась парочка конькобежцев. Цок-цок-цок. Дверь в туалет открылась. — Блядский пижон. — Завидовать мелочно, Поттер. — Ну и забирай свою шваль, — Северус скорее угадал, чем почувствовал харчу в своих волосах. Дверь снова хлопнула. Цок-цок-цок. Послышался шелест ткани, и в поле зрения появилась брезгливая физиономия Люциуса Малфоя. Казалось, его сейчас стошнит. Северус нашел в себе силы на последнее действие перед тем, как отключиться. Он улыбнулся. Малфой не стребовал с него должок ни на следующей неделе, ни через месяц. Его ручная собачка Поттер тоже держалась подальше, изредка тявкая с безопасного расстояния. Это не вязалось с его обычной манерой: избивать Северуса до потери сознания просто потому, что он существовал. Это настораживало. Через пару месяцев метаний Северус решился на провокацию. Когда Поттер со своей компанией в очередной раз развернулся и пошел прочь из зала библиотеки, в который только что вошел он, Северус на излишне прямых ногах и с задранным подбородком окрикнул его: — Эй, Поттер. Поттер обернулся и уже дернулся в его сторону, но вдруг резко остановился. И куда поразительнее на этом контрасте стало его бегство. Он даже не ответил. Просто отвернулся и вышел из зала, а следом засеменили его дружки. Северус ощутил разочарование. От прилива адреналина в ушах грохотала кровь, но Поттер уже скрылся за поворотом. В следующий раз они в прямом смысле столкнулись в дверях столовой. Северус с подносом в руках ткнулся грязным бортиком прямиком Поттеру в грудь. Он мгновенно вскинул голову и прошипел: — Только попробуй… И Северус попробовал. Он резко наклонил поднос, и содержимое тарелки вывалилось на форменную рубашку Поттера. Фрикадельки проскользили по груди, зацепились за ремень брюк и шлепнулись на пол. Северус наблюдал, как подлива капает с его штанин и, дурея от собственной выходки, почувствовал, что улыбается. Но инстинкты быстро взяли верх, и он зажмурился перед ударом. А его не последовало. Снейп с удивлением разлепил глаза и уставился на Поттера. Он тут же склонился к его уху, и Северус привычно вжал голову в плечи: — Если ты, мразь, еще раз попадешься мне на глаза, твоя Белоснежка будет любоваться тобой в гробу. Дождавшись, пока все разойдутся после уроков, Северус схватил Малфоя за локоть в фойе и, дойдя до дальней колонны, толкнул его в стенку. Тут же Снейпа окутал аромат лемонграсса. В глаза бросилась тонкая бархатная лента на шее Малфоя. Снейп поморщился и сделал шаг назад, скрещивая руки на груди: — Что за хрень происходит с Поттером? Твоих рук дело? Малфой привалился к стене, и все его внимание было сосредоточено на рядом стоящем книжном шкафе. На губах играла легкая улыбка. — Не понимаю, о чем ты, — павлин скользнул по нему быстрым взглядом. — Я не нуждаюсь в твоей защите, — Северус выплюнул последнее слово и зашипел. — Мне от тебя ничего не нужно. — О, — Малфой отклеился от стенки и поравнялся с ним, — зато кое-что от тебя нужно мне, — он поправил манжеты рубашки, — и пока я думаю, что с тобой делать, будь добр, потерпи. Снейп отступил еще на шаг: — Когда? Малфой проскользнул мимо и уверенно зашагал в сторону раздевалки. До Снейпа донеслось лишь глухое: — Ты узнаешь об этом первым. Этим же летом началась война. Северусу было девятнадцать. Маленькому Гамлету только исполнилось двадцать восемь. Спустя шесть долгих, почти бесконечных лет, Северус вернулся с нее уставшим, но живым. Цветные миры были забыты вместе с театральными декорациями, которые сжигали, чтобы согреться, вернувшиеся с войны солдаты. Северус подошел к порогу разбомбленного театра, не решаясь его переступить. Одна из девушек, знавшая Маленького Гамлета, сказала ему, что он не вернулся с войны. Она смотрела на него отсутствующим взглядом. Ни у кого в то время уже не осталось сил на сожаление. Северус ушел. Он не хотел причинять беспокойства. А старый дом Снейпов устоял, этот проклятый уродец. Его не тронули бомбы, не разграбили отступающие войска, даже на это он не годился. Северус механически отрывал доски от заколоченных окон, драил полы, выбрасывал старую рухлядь. Приведя все в порядок, он встал посреди пустой комнаты, не представляя, что ему делать дальше. Вот так просто. Маленький Гамлет не вернулся с войны. У него до самого конца не было имени. Снейп даже не мог, если бы захотел, отыскать его могилу. Северус разделся, снял и ровно сложил одежду, поставил чайник. Он просто пил чай. Осознание придет к нему позднее, когда он проснется в холодном поту с вытаращенными в темноту глазами. И расхохочется, разматывая простыню, скрученную в жгут под боком. Наконец-то у него болит. Тогда он вскочит и, обивая пальцы о ступени, взберется к своему алтарю, где под ветошью лежит сорочка Маленького Гамлета. Ополоумевший, он будет танцевать с ней на чердаке до самого утра. На следующий день он проснется в ней. На следующий — будет остервенело дрочить, и ему будет казаться, что он чувствует на собственной руке направляющие пальцы Гамлета. Через месяц он пойдет к Люциусу, сжимая в руках истерзанную сорочку. Малфой приведет его обратно, и они запрут ее в сундуке вместе с памятью. Снейп будет готов на все, чтобы она не просочилась обратно. Люциус станет отличным решением. Снейп знает, что он не будет задавать вопросов, а будет только брать. Это-то ему и нужно. Люциус не станет скупиться на кружевные вещи. Болеро, портупеи и даже пуанты — все будет в распоряжении Снейпа. А главное, в его распоряжении будет вся малфоевская жестокость, которая дарит долгожданное беспамятство. В итоге они оба получат, что хотели. Снейп отдаст долг сполна и через пару лет не замедлит сообщить об этом Малфою. Малфой уйдет из его дома непривычно молчаливым и больше не появится. Через несколько недель Снейп узнает, что он, оставив жену и ребенка, уехал на континент. В жизни Снейпа станет одной проблемой меньше, и он займется тем, что медленно будет складывать по кирпичикам свою новую жизнь в доме на краю деревни и лесом под боком. Через год Люциус вернется и, судя по многочисленным изменениям, с головой окунется в политику. Несмотря на небольшую деревушку, они практически не будут не сталкиваться. Но сейчас, спустя десяток лет, условие Дамблдора не оставляет ему выбора.

∾

Северус стряхивает с себя оцепенение и поднимается на ноги. Достает из холодильника рагу, разогревает. Медленно подходит к лестнице на чердак, словно пробует на прочность свою уверенность, и кричит: — Эй, барахольщик, спускайся обедать. Он сам удивляется тому, как ровно звучит его голос. Мальчишка тут же сбегает по лестнице, как будто только и ждал, когда его позовут, и Снейп с облегчением видит на нем обычную домашнюю одежду. Он кивает на стол, где стоит тарелка с рагу. Пока Северус, стоя у окна, раздумывает, как ему теперь вести себя с мальчишкой, маахис сам отвечает на его вопрос: подходит сзади, утыкается носом меж лопаток, и Снейп ловит себя на мысли, что не хочет отстраняться. — Северус. — М-м? — Поцелуй меня. Он поворачивается и внимательно смотрит в зеленые глаза. Не находит ни следа издевки или веселья. Наклоняется и коротко, но мягко целует мальчишку. Никакой разговор и не нужен.