Любовь моя...

Поздний вечер опустился на улицы Петербурга. Николай Павлович, одетый как обычный помещик, шел по знакомым улочкам в полном одиночестве, прогуливаясь. Паренек вспоминал детство, когда в возрасте 17 лет сбегал из Зимнего дворца, чтобы насладиться тишиной города и свежим воздухом. Тогда, в юности, эта свобода казалась особенно сладостной – глоток вольной жизни среди жесткого регламента императорской семьи, вечных побоев, требований и насилия иного характера. Фонари бросали дрожащие отблески на мокрый булыжник мостовой, отражаясь в темной глади каналов. Император невольно замедлил шаг, всматриваясь в даль. Император остановился на мосту, глядя на темную воду Невы. Холодный ветер пронизывал насквозь, но он не чувствовал его. Сильнейшее призрение к его дряхлейшему наставнику и российскому ангелу жгло и без того израненную душу помазанника божьего. Воспоминания вихрем терзали сознание, смешиваясь с настоящим. Вот он, мальчишка, испуганно выглядывает из-за угла, весь в синяках и ссадинах, прижимая к груди сломанную руку. Огромные голубые глаза беспомощно следят за жизнью старших братьев. Александр, беспечно зажимающийся по углам со своей фавориткой, которому совершенно безразлично, что вчера на Николая было совершено покушение, что мальчик разбил лоб и сломал руку. А чуть поодаль, в саду, из распахнутых дверей доносятся пьяные крики светлейшего князя Константина, в очередной раз измывающегося над своей женой, истязающего бедняжку. В этом кошмаре проходили дни Николая, дни, в которых не было надежды на защиту… Император закрыл глаза, пытаясь отогнать наваждение. Но картины прошлого, словно въевшиеся в память гравюры, вновь вставали перед взором. Он помнил запах ворованной мази, которой они с братом тайно залечивали бесконечные раны, нанесенные жестоким Ламздорфом. Помнил, как до крови хлестали их по рукам и ногам, помнил вкус страха, липкий и горький, навсегда поселившийся на языке. Как Ламздорф хватал его за волосы, поднимая голову так, что приходилось тянуться на цыпочках, боясь, что вырвут с корнем. Николай научился по одному только взгляду понимать, выйдет ли он после наказания на своих ногах или князю Михаилу придется нести его на спине до покоев. Жестокость пропитала стены дворца, окружала его с самого рождения. А теперь, стоя здесь, Николай больше не был тем маленьким мальчиком, которого могли ударить, пнуть и уж тем более плюнуть ему в лицо. Железный царь не позволял никому притеснять свою волю за малейшее неуважение. Николай Павлович жестоко карал своих обидчиков, выплёскивая на окружающих то, что не смог выплеснуть на тех, кто давно уже лежали в могиле... Дела давно минувших дней причиняли боль, как вечная кровоточащая рана, которую невозможно залечить или зашить, она всегда будет кровоточить, принимая своему носителю дикую боль. Император открыл глаза, и в них плескалась ледяная Нева. Город, застывший в ночи, казался огромным склепом, где похоронены детские мечты и надежды на свое светлое будущее. — Вся Россия — кладбище, — шепнул он, передразнивая чей-то давние слова. В голове, словно похоронный звон, отдавались слова российского ангела, чье имя он произносил почти каждый день: «Я никогда не хотел быть царём, быть царём — значит быть заложником трона, власти, изменить мы ничего не можем, Россия не готова к переменам, как и простые люди». Его слова Николай не мог забыть, как бы его облик, улыбка, глаза не были ему ненавистны. Ночь сгущалась, ветер крепчал, и Нева, словно живое существо, тихо плескалась, выходя за берега. Император стоял, как изваяние, одинокий и неприступный. Железный царь, скованный цепями прошлого, пленник своей собственной судьбы, чьи муки никак не могут закончиться. Николай сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль физическая на мгновение отрезвила его, вернула в реальность, все же это была плохой идеей, идти одному в город без кого-нибудь можно было бы взять князя Михаила, Пушкина, да даже своего любимца, его маленький щеночек Николаю бы быстро поднял настроение, а так он опять один... Как и в детстве... Государь шел, погруженный в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Лишь изредка бросал взгляд на темные фасады домов, даже не подозревая, что творилась во дворце в это время. Шеф жандармов с очередным отчётом, одетый в выглаженный без единой стрелки мундир, выглядя как всегда превосходно: аккуратно уложенные назад волосы, белоснежные манжеты рубашки, отполированные медали — всё было привычно, превосходно, вот только когда Александр Христофорович стоял у дверей кабинета своего любимого императора Николая Павловича. Граф никак не решился нарушить тишину, царившую у дверей кабинета. Отчёт в его руках казался обузой. Доклады о заговорах, интригах и недовольстве, что писал Александр, всегда были написаны красивым каллиграфическим почерком. Для удобства прочтения мужчина писал всегда крайне развернуто, но без лишней информации, стараясь уложиться в пару страниц. Выдохнув, граф, решившись, постучал в дверь кабинета, став ждать разрешения войти, но его не последовало, и было подозрительно тихо... Слишком тихо, как будто никого не было, нахмурившись, мужчина дернул за ручку, но дверь была заперта, нахмурившись Александр Христофорович прижал к себе отчет одной рукой, другую же опустил, не уж-то император лег спать? Александр Христофорович, не теряя времени, тихо подозвал дежурного камердинера. — Вы видели царя? Он изволил опочить? — вопросил граф Бенкендорф, в голосе его звучала смесь тревоги и строгой учтивости. — Никак нет, ваше сиятельство. — тут же ответил мужчина. — Государь, император не отдавали повеления готовить покои ко сну. Государь, если мне не изменяет память, изволили отбыть на прогулку в город. Около часу тому назад. — Прогулку? — переспросил граф, смотря на собеседника. — Ясно... Но кого в охрану государь взял? — Никого, ваше сиятельство, — робко отозвался камердинер, потупив взор. — Государь изволил отбыть инкогнито, в одежде, приличествующей скорее небогатому помещику, нежели императору всероссийскому. Бенкендорф нахмурился пуще прежнего. «Безумство! – пронеслось у него в голове. – Государь в одиночестве, ночью, в городе, полном всякой швали и бунтовщиков?» Подобная неосторожность была совершенно не в духе его Коленьки, обычно щепетильного в вопросах безопасности. — Без охраны?! — воскликнул он, стараясь говорить как можно тише. — И вы спокойно позволили ему уйти одному?! — Граф, не теряя ни секунды, отдал приказ: — Созвать ближайший караул! Обыскать все улицы и переулки в радиусе версты от дворца. Особое внимание обратить на трактиры и подозрительные личности. Солдатам же надлежит держаться в тени, дабы не спугнуть его величество. И чтобы ни одна душа не узнала об этом происшествии! В скором времени засуетились адъютанты и офицеры. Бенкендорф метался по коридору, отдавая короткие, четкие приказы. В его глазах плескалась неподдельная тревога. Он прекрасно понимал, чем чревата подобная беспечность Николая. Петербург был не самым безопасным местом, как бы шеф жандармов ни старался, но одному императору было опасно там находиться, как бы он ни был одет, недоброжелатели могли его узнать и тогда... не дай бог... Спешно накинув на плечи шинель, граф выскочил из дворца. Ночь встретила его промозглым осенним ветром и запахом сырой земли. В голове роились дурные предчувствия. «Надобно было настоять на охране, – укорял себя Бенкендорф в том, что не усмотрел за любимым солнцем. – Почему его не уговорили хотя бы на скромное сопровождение?! Ну не место императору здесь, разгуливая по ночному Петербургу!» Идя по улицам, мужчина осматривал, выискивая знакомый родной силуэт его солнца, сердце болело за него настолько сильно, что граф начинал задыхаться от боли, страх, липкий, всепоглощающий страх накрывал его с головой, не давая вдохнуть полной грудью. В разуме тут же пронеслись их прогулки, где Николай и граф были только вдвоем, граф берег эти моменты в своём сердце, но сейчас они оказались как можно кстати, ведь их частые прогулки стали ключом к загадке, где же был его любимый « мост». Николай всегда любил стоять на мосту, смотреть на воду, о чем-то думать, даже когда они оба терялись в толпе. Бенкендорф, привыкший к неугомонному Коленьке, уже не паниковал, а просто шёл на любимый мост царя, где уже через пару минут они встречались, идя быстро в сторону моста, граф молил бога, чтобы любимый был там. Бенкендорф почти бежал, рассекая ночную мглу. Оказавшись на мосту, мужчина стал осматривать в поисках знакомой фигуры, сердце колотилось в груди от страха и волнения за дорогого ему человека, абсолютно забывая о том, что же его может ждать, когда он увидит любимого Коленьку, заметив еле освещенную фигуру около причала, где было множество лотков, Бенкендорф сразу узнал любимого монарха, что стоял на у самого края, смотря куда-то вдаль. Николай Павлович смотрел вдаль, его руки были за спиной, опустив немного голову, он на мгновение засмотрелся на темные воды Невы, не заметил, как край скользкого от влаги парапета предательски ушел из-под ноги. Миг – и он с плеском оказался в ледяной воде. Холод обжег тело, сковал движения. Ткань тяжелой одежды потянула ко дну. Император попытался бороться, но перенесенные душевные терзания, усталость и неожиданность падения лишили остаток сил. В голове промелькнула мысль о нелепости смерти – так, случайно, в водах любимого города, но в глубине души он был готов к этому, понимая, что когда умрешь, ничего не будет болеть, будет спокойно и хорошо, и в моменте Коля перестал барахтаться, словно призрак, возникший из ночной мглы, Бенкендорф бросился к воде. Без колебаний, срывая на ходу шинель, он прыгнул в реку, не обращая внимания на пронизывающий холод. Его единственной целью было спасти жизнь Николая. Граф, с трудом пробиваясь сквозь течение, подплыл к месту, где Николай пошёл под воду, и, нырнув, чудом ухватился за руку любимого императора. Цепкими руками обхватив его, Бенкендорф выволок обессиленного Николая на берег, это потребовало колоссальных усилий для уже не молодого графа. Оба, дрожа от холода, лежали на мокром камне. Бенкендорф, обеспокоенно всматриваясь в лицо Николая, пытался привести его в чувство. — Ваше Величество! Государь! К-Коленька, молю, открой глазки, посмотри на меня, любимый! — кричал охриплым голосом мужчина, растирая заледеневшие руки Николая, карие глаза бешено всматривались в лицо возлюбленного. Николай не без труда открыл глаза, в которых еще плескался отблеск ужаса. Его губы дрожали. — Александр… — прошептал он, узнавая в темноте силуэт знакомого ему до боли человека. Бенкендорф облегченно вздохнул, понимая, что он жив. — Всё хорошо, Коленька. Я здесь, я с тобой, потерпи немного, — встав, граф бросился к своей шинели, беря её, он тут же подошел к возлюбленному, он помог ему сесть, накинув на плечи шинель, он закутал Николая в неё, чтобы согреть. Бенкендорф, обеспокоенно всматриваясь в лицо Николая, с тревогой видя в голубых глазах какую-то пустоту, Романов взглянул на обеспокоенное лицо графа, невольно улыбнувшись: «Это ведь ты моя преданная собачка». Подумалось монарху. – Коленька, дыши! – хрипло прошептал Бенкендорф, пытаясь согреть ледяные руки императора своим дыханием. – Ради бога, не молчи! С трудом разлепив заледеневшие губы, Николай прошептал: – Ты… зачем?.. Зачем спас?.. — тихо прошептал он, отводя взгляд. — Лучше бы я утонул... Тебе явно было бы легче... В глазах Бенкендорфа плескалось отчаяние от столь резких высказываний любимого. Не раздумывая особо, граф прижал Николая к себе, словно пытаясь согреть его теплом своего тела. – Не смей так говорить! – прорычал он. — Ты нужен мне, нужен России! Я не позволю тебе так просто уйти. — Граф обнял императора как можно крепче, опасаясь того, что его Коленька сейчас замёрзнет. — Я ни капли не злюсь на тебя, ведь я искренне люблю тебя, мой дорогой. Что бы ты ни делал, как бы ни унижал, я буду любить тебя, потому не смей говорить таких громких слов. — Поцеловав его в лоб, Александр прижал покрепче, опаляя кожу царя своим горячим дыханием. Вскоре к ним подоспел караул, что патрулировал улицы и по приказу шефа жандармов искали государя. Как они добрались до дворца, одному богу известно. Николай всю дорогу был укутан в чужой шанели и скинул её. Только оказавшись в своих покоях, сидя в кресле около камина, Николай не дрожал, заколенный с малых лет, он сидел молча, пока рядом хлопотал граф, разжигая камин, отдавая, отдавая попутно приказы о теплой ванной и горячем чае. Оставив один на один, Романов закрыл глаза, тихо вздохнув: — Александр Христофорович... — тихий хрипловатый голос раздался так тихо, что граф еле услышал. Разобравшись с камоном, он обернулся, взглянув на возлюбленного. — Да, ваше императорское величество... — робко отозвался Александр, понимая, что не стоит поддаваться чувствам. То, что было около Нивы, ничего не значило. Николай просто был не в состоянии ударить или оттолкнуть, сейчас же он мог легко выгнать его, отчего мужчина старался не гневить любимого лишний раз. — Раздевайся, — спокойно заявил Николай, не открывая глаза.