Любовь моя...

Бенкендорф застыл, словно громом поражённый, от внезапности повеления. Граф ожидал укоров, гнева, быть может, даже отставки, но никак не этого. В голове его вихрем пронеслись сумбурные мысли, где страх и робкое возбуждение сплелись в единый, мучительный клубок. "Неужели его Коленька… позволяет ему такую вольность?" – трепетно пронеслось в сознании. – Ваше Величество, я… не разумею, – пролепетал он, ощущая прилив крови к лицу, которое зарделось пунцовым пламенем. Во взгляде карих очей плескалась надежда на тепло, хотя бы на малую толику любви, ибо многого он и не смел желать. Николай медленно приоткрыл глаза. Во взгляде не было ни насмешки, ни гнева, лишь смиренная, тяжкая усталость. – Просто разденьтесь, граф. Вы промокли до нитки и продрогли до костей. Не хочу, чтобы мой верный жандарм захворал. Ибо какой прок от вас в горячке? – отвечал он, тихо вздохнув. Надежда в глазах графа угасла, словно свеча на ветру, и лёгкий румянец медленно сошёл с лица. Опустив голову, дабы скрыть под маской невозмутимости горечь, он принялся медленно расстёгивать мундир. Длани его дрожали, путаясь в злосчастных пуговицах. Вскоре мокрый мундир пал на пол, являя взору белую рубашку, прилипшую к телу. Холод пронизывал до костей, но граф не смел ускорить процесс, страшась нарушить хрупкую тишину, что тягостно повисла в комнате. Скинув мокрую рубашку, Александр Христофорович обнажил торс, испещрённый шрамами – безмолвными свидетелями ран, полученных в брани или по юношеской неосторожности. Сапоги последовали примеру поверженного мундира, и он ощутил кожей мягкий ковёр, устилавший пол царской опочивальни. В полумраке покоев фигура Бенкендорфа казалась исполненной суровой мужественности – широкие плечи, крепкие руки. Вот только всю эту красоту Николай предпочёл не замечать, отвернувшись в кресле и подперев голову рукой. – И брюки снимайте. Я вам свою одежду дам. Кровь в жилах графа словно обратилась в лёд. Он ожидал чего угодно, только не столь бесстрастного отношения. Прежде Николай часто засматривался на его тело, восхищался им, и даже в минуты уединения в его постели с любопытством разглядывал каждый шрам, расспрашивая о его происхождении. Ныне же государь даже взглядом не удостоил. Медленно, повинуясь приказу, он расстегнул ремень и позволил мокрым брюкам упасть на пол, явив себя совершенно обнажённым пред своим императором. Унижение жгло больнее холода, и Бенкендорф невольно содрогнулся, ощущая себя жалким просителем чужой ласки и любви. Лежа в горячей купели, уготованной прежде для императора, но по повелению Николая Павловича предоставленной Александру, граф не мог ослушаться приказа… и чувствовал себя ужасно. Горячая вода, казалось, не могла согреть застывшее внутри сердце. Александр Христофорович прикрыл очи, позволяя обжигающим струям ласкать тело, но они не смывали липкое чувство унижения. Он чувствовал себя сломленным, исчерпанным. Все надежды, робко теплившиеся в его душе, были в очередной раз растоптаны равнодушным взором Николая. Каждый рубец на теле, некогда вызывавший интерес и нежные прикосновения, ныне казался клеймом отверженности. Боль пронзала душу острее любой раны. Он был готов отдать жизнь за этого человека, служить ему верой и правдой, лишь бы удостоиться капли любви, искреннего тепла. Но взамен получал лишь холодное безразличие, словно он был всего лишь инструментом, вещью, годной для использования, но недостойной любви. Слёзы невольно покатились по щекам, смешиваясь с водой. Шеф жандармов плакал не о потере физической близости, а о крушении надежд, о несбыточной мечте быть любимым. Как же сильно хотелось уткнуться в сильное плечо, ощутить объятие, услышать слова утешения. Но вместо того – ледяная пустота, зияющая пропасть между ним и тем, кто занимал всё его сердце. Погружаясь глубже в горячую воду, Бенкендорф пытался хоть ненадолго укрыться от отчаяния, терзавшего душу. В памяти всплывали мгновения украденных встреч, полуночные шёпоты, клятвы вечной верности, казавшиеся тогда столь незыблемыми. – И чего это вы, мой милый граф, смотрите так на меня? – с лёгкой ухмылкой спросил Николай, восседая в ванной абсолютно нагим, столь расслабленным и прекрасным, что у Александра Христофоровича возникло дикое желание прильнуть к этим пухлым розовым губам, зардевшимся от горячей воды щекам и этому полускрытому телу. – Сашенька, – ласково позвал Николай возлюбленного, протягивая руку, – хочешь ко мне, дорогой? Он медленно сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не приблизился к самой купели. Очи его не отрывались от Николая, от его расслабленного, безмятежного лица, обрамлённого мокрыми кудрями. Во взгляде этом было столько любви, столько нежности, что Александру Христофоровичу стало трудно дышать. – Коленька, – прошептал граф, опускаясь на колени рядом с ванной. – Как же я тебя люблю… Он взял его протянутую длань и прижал к своим устам, целуя каждый палец, каждую косточку. Александр Христофорович поднялся и, не говоря ни слова, принялся раздеваться. Движения его были медленными и осторожными, словно он страшился разрушить эту хрупкую атмосферу. Когда последняя рубашка пала на пол, он устремил взгляд на Николая и, не колеблясь более, вступил в купель, тут же оказавшись в объятиях любимого, прильнувшего к его шее с нежным поцелуем. Николай жадно вдыхал терпкий аромат Александра, смешанный с запахом дорогого одеколона. Тепло его тела обжигало, проникало в каждую клеточку, растворяя остатки холода. – Сашенька… – повторил он шёпотом, чувствуя, как по телу пробегают мурашки от прикосновений его губ. Он утонул в безграничной любви, даримой ему этим мужчиной, и более ничего не желал, кроме как вечно пребывать в его объятиях. Александр Христофорович нежно провёл рукой по мокрым волосам Николая, откидывая их со лба. Пальцы его запутались в шелковистых кудрях, лаская кожу головы. Он чувствовал, как учащается дыхание возлюбленного, как трепещет его тело от нетерпения и желания. Сердце графа переполнялось любовью, нежной и всепоглощающей. Он боялся нарушить эту идиллическую картину хоть одним неосторожным словом или движением. Опустив взор долу, скользя по обнажённому телу Николая, он любовался каждым изгибом, каждой линией. Кожа его была гладкой и бархатистой, словно лепесток розы. Александр прильнул к его губам, целуя страстно и нежно, даря всю свою любовь и нежность. В этом поцелуе было всё: и страсть, и нежность, и глубокая привязанность, коими они питали друг друга. Неужели всё это было лишь иллюзией, мимолётным сном, от которого не осталось и следа? Согревшись, Александр вышел из купели. Одежда была аккуратно сложена на стуле, и, облачившись в неё, граф тотчас ощутил запах любимого Коленьки, коим он столь дорожил. Одежда, конечно же, была весьма велика, ибо Николай был высок, отчего и брюки, и рубашка оказались великоваты. Запах императора, терпкий и знакомый, проникал в каждую клеточку, вызывая одновременно и сладостную истому, и терзающую боль. Каждый вдох был наполнен воспоминаниями о мгновениях, когда они были вместе, когда Николай позволял себе проявлять нежность и страсть. Эти воспоминания причиняли немалую боль и страдания, сердце его ныло от тоски. В этот момент в покои вошёл Николай с подносом в руках, на котором стояли две чашки горячего чая. И подумать только – сам государь, мокрый, лишь переодетый в сухое, отправил своего жандарма в принять ванную. Бенкендорф понимал, что это была забота, но о ком?.. О жандарме, не о нём самом, а о той должности, что он занимал, не более и не менее… Сердце графа болезненно сжалось. Николай, облачённый в простую домашнюю одежду, выглядел столь беззащитным и родным. Но в очах его по-прежнему читалась отстранённость, словно между ними пролегла невидимая стена. Александр Христофорович понимал, что для Николая он – лишь верный слуга, надёжный инструмент, но не любимый человек. Эта мысль терзала душу, словно ядовитый змей. – Я принёс чай. Садитесь в кресло, – скомандовал государь.