Любовь моя...

Сидя в кресле перед разгорячённым камином, Александр Христофорович держал в руке чашку с ароматным черным чаем, так и не притронулся к нему, смотря на языки пламени в кабине. На душе мужчины было неспокойно, повернув медленно голову в сторону соседнего кресла, в котором вальяжно сидел Романов, закинув ногу на ногу. Николай Павлович спокойно попивал чай из фарфоровой чашки, его голубые глаза смотрели на огонь в камине, император, как и граф, хранил молчание, это удушающее молчание длилось уже минут пять, может чуть больше, гнетущая тишина, что душила Бенкендорфа хуже всего, ведь он боялся первым её нарушать, да и не знал даже, как её нарушить, боясь тем самым вызвать в любимом человеке волну злости и, возможно, отвращения. — Вам не пришелся по вкусу чай? — первым нарушил тишину Николай, не смотря на мужчину, задал вопрос. Романов заметил, что чашка, которую он дал графу, все еще полна, Александр же, еле видно, вздрогнул от неожиданности, сердце тут же забилось в груди сильнее. — Нет, чай восхитительный просто... Я... — Бенкендорф старался подобрать слова так, чтобы не вызывать никаких негативных чувств в любимом царе, что было тяжело, ведь Николай мог вспыхнуть, как сухой хворост, от любого неправильного слова, но какое из сказанных слов было неправильным, будет неясно, пока хворост не зажжётся. — Переживаю о вас, мой государь, вам бы самому принять горячую ванную, заболеете же. Хмыкнув на переживания шефа жандармов, Николай все так же был спокоен, попивая чай, монарх не сводил глаз с огня. — Мне это не нужно, сколько раз я попадал под дождь и не заболевал, сами же прекрасно помните моё изощрённое детство, когда в одной ночной рубахе и легких лосинах босого меня выгоняли на мороз бегать или стоять. — Николай вспоминал это с ледяным спокойствием, как будто это уже не обижало его, хотя это было не так... Император был уверен, что такое ужасное отношение пережил только он с Михаилом, а Алекс и Константин даже на холод не раз не выгоняли в детстве. — Я закаленный, потому от пережитого я не заболею, можете не тревожиться, а вот вы, Александр Христофорович, уже не молоды, вам бы покой и уют надо бы, и уж тем более здоровье уже не так хорошо отреагирует на купание в ледяной воде Невы, каким бы закалённым ни были вы, потому не надо мне сейчас говорить, что вы и не такое переживали, да, не спорю, ваша жизнь не сахар была, но вы тогда были моложе, сейчас же вам стоит лучше заботиться о своем здоровье. Александр Христофорович вздрогнул, услышав эти слова. В них не было ни капли тех нежных чувств, о которых он мечтал, только практический расчет и сухое наставление. Николай, словно родитель, поучал своего непослушного ребенка, напоминая ему о возрасте и хрупкости здоровья. Но за этими словами, за этой внешней заботой, граф видел лишь холодное безразличие к его чувствам, к той любви, которая сжигала его изнутри. Он хотел быть не «немолодым», а желанным, любимым, чье здоровье и чье присутствие были бы не просто полезны императору Российской империи, но и нужно его яркому солнышку, ради которого Бенкендорф бы с радостью утонул в той холодной воде. — Ваше императорское величество, — голос его дрогнул от переполнявших внутри эмоций, что так и норовили выйти наружу. — Моя жизнь… Моя жизнь принадлежит Вам. — запинаясь, заявил Александр. — Ваше здоровье, Ваше благополучие — вот всё, что имеет значение для меня. Я готов перенести любые тяготы, лишь бы служить Вам. А что до здоровья… Оно у меня крепче, чем вы думаете, но только вот когда душа спокойна. Николай презрительно хмыкнул, бросив на графа быстрый взгляд голубых глаз. «Душа спокойна», — подумал Александр. — «Как может быть душа спокойна, когда сердце разбито?..» — А вашу душу что-то тревожит? — с лёгкой усмешкой на губах, с издевкой в голосе спросил Николай, не сводя пристального взгляда с собеседника. Шеф жандармов не знал, как грамотно ответить на столь важный вопрос, его много чего тревожило, но всё это сказать он не мог, потому Александр Христофорович выбрал то, что волновало его больше всего. — Да... Если вы позволите, я бы хотел сказать свое беспокойство по поводу Александра Сергеевича Пушкина, — опуская глаза, негромко набравшись храбрости, произнёс граф. — Пушкина? — с неким удивлением переспросил Романов, поставив на столик посередине стоящих кресел чашку с недопитым чаем, он внимательно продолжал смотреть на мужчину. — Да... — смотря на жидкость в фарфоровой чашке, Бенкендорф пытался отбросить чувства. Николаю мало понравится слушать о ревности к поэту от того, кто впал в его немилость. — Дело в том, что меня тревожит то, что вы крайне близки с этим неблагонадежным человеком. Александр Сергеевич не самый лучший человек, вы сами знаете об этом... — В каком смысле «неблагонадежный»? — голос Николая стал жестче, в голубых глазах мелькнул отблеск опасного гнева. Он откинулся на спинку кресла, его поза приняла оборонительный, но одновременно и угрожающий вид. — Вы смеете мне указывать, с кем общаться, Александр Христофорович? Или же это не это вас беспокоит, а что-то иное? Сердце Бенкендорфа сжалось. Слова сорвались с губ прежде, чем разум успел их осмыслить, что губы говорят и кому. — Ваше Величество, я беспокоюсь, что Пушкин пользуется вашим расположением, чтобы… чтобы подорвать ваш авторитет. Он слишком свободолюбив, слишком… опасен для вас... Наверняка он просто пользуется вами, прошу... Нет, молю вас, не сближайтесь с таким опасным человеком, он сеет раздор в душе народа, его стихи высмеивают власть, топчут фундамент вековых традиций. Николай слушал, его взгляд становился всё более проницательным, а в голубых глазах читалась дикая усталость, боль и разочарование, переходящее в холодное недоверие. Он поднял руку, чтобы остановить Бенкендорфа. — Довольно, Александр Христофорович, — голос Николая был ровным, но в нём звучали стальные нотки. — Вы осмелились обвинить меня в глупости? В том, что я не способен отличить друга от врага, в очередной раз доверяясь тому, кто только ищет выгоды в моем расположении? Пушкин… Александр Сергеевич — мой близкий человек. И если вы думаете, что можете указывать мне, кого любить, кого ценить и, главное, кому доверять, то вы крупно ошибаетесь, граф. Ваши тревоги, Александр Христофорович, исходят не от заботы о моей особе, а от чего-то другого. — внимательно взирая в глаза собеседника, Николай ухмыльнулся, берясь за ручку фарфоровой чашки с недопитым чаем, делая глоток, он расплылся в еще более зловещей улыбке, прежде чем продолжить. — Вы боитесь, что я могу найти утешение не в вас, как делал это много лет назад, а в ком-то ином, вы же свято верили, что только с вами я обретаю покой. Сердце Бенкендорфа разрывалось от агонии, словно нож вонзился в самую глубину души. Каждое слово Николая жгло, как раскалённое железо, обнажая раны, которые он так отчаянно прятал, которую пару лет назад он так тщательно старался заштопать, чтобы она больше не кровоточила. «Только с вами я обрету покой» — эти воспоминания о былых ночах, полных страсти и нежности, теперь превращались в яд, отравляющий кровь хуже любого табака и алкоголя. Граф сжал одну руку, чувствуя, как слёзы предательски жгут глаза, но он не смел их показать, не смел пасть перед тем, кого боготворил больше жизни, ради кого был готов умереть и убить любого. Император, не отрывая пронзительного взгляда, медленно поставил чашку, его губы искривились в горькой усмешке, полной презрения и боли. В голубых глазах, когда-то тёплых, как летнее небо, теперь бушевала буря — смесь усталости от предательств и разочарования в том, кто был ближе всех. — Ты ревнуешь, Саша, — прошептал он тихо, но каждое слово падало, как удар хлыста. — Ревнуешь к Пушкину, к миру, к тому, что я не умер без тебя, что продолжал жить дальше, радоваться жизни, находить утешения с другими. Но разве не ты сам оттолкнул меня? Разве не сам показал, что тебе может быть хорошо с другими людьми? — Николай тихо вздохнул, отвернув голову. — Жуковский... Вы предпочли его, но почему-то я не помню, чтобы видел вас после нашего расставания с ним, хотя я не снял его с должности и дал вам возможность быть вместе, раз ты так хотел быть с ним. Жуковский... Этот несчастный писатель был всего лишь другом графа, с которым Александр в тот вечер просто разговаривал, не более не меньше... Слёзы, которые он так старательно сдерживал, всё-таки потекли, стекая по щекам, как обжигающий кипяток. Он не смел поднять глаз, чувствуя, как душа разрывается на части. — Ваше Величество… — прошептал шеф жандармов, его голос был едва слышен. — Я… я не ревную. — Ложь... Наглая ложь, была бы его воля, он бы сослал этого бунтовщика на каторгу, а Сибирь к его дружку Пущину. — Я лишь… беспокоюсь. Беспокоюсь о вас, государь. О судьбе империи. Если Пушкин… если он действительно сеет раздор… Николай прервал его резким движением руки. — Довольно, Александр Христофорович, — произнес он, его голос стал ледяным. — Ваши слова звучат фальшиво, мы оба знаем, что вы ревнуете, и это факт, а не вопрос.