Гипервентиляция 404∞

Только слабый свет из окна выхватывал силуэты — Пайпер, сидящую на краю кровати, и Джеймса, застывшего в полуметре от нее. Она резко дернула подол платья вниз, хотя оно и так прикрывало ее бедра. – Ты не хочешь меня. – Это не так.. – Тогда почему ты убрал руку с моей ягодицы? Джеймс не ответил. Его пальцы сжали край простыни. Пайпер резко встала, прошла мимо него к двери. – Может, тебе просто не нравятся женщины? Тишина. Дверь захлопнулась. --- Хаус сидел на диване, пальцы механически перебирали стопку конвертов — счета, письма, уведомления... И вдруг остановились. Конверт Джеймса. "Грегори Хаусу от Джеймса Уилсона". Конверт чуть плотнее остальных, будто в нем лежало что-то больше, чем бумага. Он разорвал край (слишком резко, небрежно), вытряхнул содержимое на стол. Мертвый червь. Высохший, скрюченный в жалкую дугу. Рядом — чистый лист. Ни слов, ни объяснений. Хаус замер. Губы его дрогнули — не гнев, не отвращение. Что-то другое. Что-то, от чего грудь сжалась на вдохе, будто ему не хватило воздуха. Он встал. Слишком резко для своего обычного, расчетливого самообладания. Червь лежал на полированной поверхности, искажая своим присутствием безупречный порядок стола. Хаус провел рукой по лицу, будто стирая выражение, и отвернулся к окну. --- Стальной турник, вмонтированный возле орхидей, дрожал под ритмичными движениями. Грегори Хаус подтягивался с точностью механизма, его мускулистые предплечья напрягались под рубашкой с закатанными рукавами. С каждым движением из его груди вырывался низкий, протяжный стон — не столько от усилия, сколько от привычного дискомфорта в правом запястье. Травма из детства. Джеймс замер над печатной машинкой, когда первый стон достиг его ушей. Он медленно повернул голову к коридору, где звуки становились все более выразительными. Последние три подтягивания давались Хаусу особенно тяжело: Губы сжались в белой полосе, прежде чем сорвался хриплый выдох. На финальном подходе он завис на секунду, руки дрожали от напряжения, прежде чем разжались. Его тело рухнуло на ковер с глухим стуком, сопровождаемым последним, неприличным стоном облегчения. Тишина. Только тяжелое дыхание доносилось из кабинета, смешиваясь с тиканьем настенных часов в приемной. Джеймс резко отвернулся, его уши горели. Он тщательно выровнял стопку документов, хотя они уже были идеальны. Где-то за спиной раздался скрип — возможно, Хаус поднимался с пола. Возможно, что-то еще. --- Хаус замер над столом, его пальцы сжали червя. В свете настольной лампы тельце уже не блестело влажным привычным отблеском. Резким движением он шлепнул его на лист бумаги. Ящик стола со скрипом поддался, обнажив единственный оставшийся маркер на блюдечке. Начальник схватил его, как хирургический инструмент. Первый мазок по бумаге вокруг червя был точным, почти нежным. Но с каждым следующим овалом красные круги становились все более размашистыми. Голос адвоката в динамике прозвучал неестественно ровно: – Мистер Уилсон... — шепот был похож на шипение воздуха из проколотой шины. Джеймс вздрогнул, его пальцы замерли над клавишами: – Да, мистер Хаус? — его ответный шепот дрожал, как лист на ветру. – Зайдите ко мне в кабинет. – Но, вас ждет мистер Коллинз... — его голос звучал как плохо сыгранная невинность. В динамике раздался резкий вдох, будто Хаус сдерживал что-то более громкое: — Мистер Уилсон. Кабинет. Сейчас. Дрожащая рука Джеймса отключила связь: — Да, сэр... — голос сорвался на последнем слоге. Он глубоко вдохнул, поправляя галстук. В его глазах мелькнуло что-то между страхом и предвкушением: — Наконец-то, — прошептал он своим сухим губам, не осознавая, что микрофон все еще мог быть активен. Джеймс переступил порог, дверь с мягким щелчком закрылась за ним. На столе лежал единственный лист бумаги — белоснежный прямоугольник с кроваво-красным овалом, внутри которого покоился червь. Воздух пах лосьоном после бритья и чем-то металлическим. Глаза, холодные, оценивающие – следили за каждым движением Джеймса. Когда тот приблизился, его ладони легли на стол, тело нагнулось. Резкий звон в дверь. – Не волнуйтесь... Где-то в глубине здания хлопнула входная дверь. Пайпер только что вошла в приёмную, ее голос эхом разносился по коридору. В приемной мистер Коллинз, не замечая ничего, перелистывал страницы журнала. Хаус подошел вплотную сзади. Его рука — тяжелая, горячая — легла на поясницу Джеймса. Громкий прерывистый вдох: – Снимите брюки. – Зачем? — голос Джеймса предательски дрогнул. Хаус усмехнулся, его губы почти коснулись уха Джеймса: – Надеюсь, вы не думаете, что я вас трахну, Джимми? — пальцы впились в ткань рубашки. – Меня это совсем не интересует. Опустите ваши брюки. Где-то в коридоре зазвучали шаги Пайпер, неуверенные, замедляющиеся. – Джеймс? Джеймс резко обернулся, наткнувшись взглядом на самодовольное выражение Хауса. Адвокат прошептал так тихо, что слова едва долетели: – Я сказал, опустите брюки... – Пайпер? Я не смогу сегодня пойти с тобой в закусочную, хорошо? Пауза. Затем ее голос, приглушенный дверью: – Хорошо! Ничего... ничего страшного. Я пойду. Ее шаги затихли вдали. Пальцы Джеймса дрожали на пряжке ремня. Металл звякнул, ткань зашуршала, опускаясь. Холодный воздух коснулся оголенной кожи. – Теперь опусти трусики.. Джеймс закусил нижнюю губу, оставив на ней бледный след. Ткань соскользнула по бедрам, упав к его лодыжкам с тихим шуршанием. Шаги Хауса по ковру были неслышны, но секретарь почувствовал его приближение по мурашкам на спине. Первое прикосновение — неожиданно нежное — коснулось затылка. Пальцы адвоката проследовали по шейным позвонкам, обрисовали контуры лопаток, опустились вдоль позвоночника, задержались на поясничном изгибе. Джеймс непроизвольно раздвинул ноги шире, когда прикосновения продолжились ниже. Ладонь Хауса скользнула между ягодиц, оценивающе задержалась, затем продолжила путь по задней поверхности бедер. – Встать прямо и развернуться. – скомандовал Грегори. Джеймс повиновался, его дыхание участилось. Стоять обнаженным перед проницательным взглядом адвоката оказалось сложнее, чем ожидалось. Его руки нервно сжались на краю стола. Хаус изучал его с холодной методичностью взгляд скользнул по ребрам, задержался на обнаженных сосках, опустился к животу, остановился на синяке у бедренной кости. – Откуда? — палец коснулся фиолетового пятна. – Кое-кого разозлил..., — прошептал Джеймс. Внезапно Хаус обхватил его эрегированный член. Джеймс резко вдохнул, непроизвольно шагнув вперед. – Черт! — вырвалось у него, когда адвокат потянул. Начальник смотрит на ожесточенную ярость на глазах секретаря. Если Хаус сделает это ещё раз, Джимми вскрикнет. Хаус отпустил, оставив Джеймса стоять с пылающим лицом и учащенным пульсом. Грегори двинулся к столу, взявши из ящика лубрикант оставленный там для таких случаев. Джеймс поймал его дрожащими руками. – Сядь на диван и подготовь себя. Медленно. – Но вы же сказали... Хаус зашагал вперед, его тень накрыла секретаря: – Если не сделаешь сейчас — вышвырну тебя к Коллинзу. — Пауза. – Ты ведь не хочешь, чтобы он видел тебя таким, Джимми..? Флакон щелкнул, открываясь. Кожа дивана холодила оголенные ягодицы. Джеймс раздвинул колени шире, чем требовалось — демонстрация покорности. Первый палец вошел легко, с тихим хлюпающим звуком. Когда он достиг нужной глубины, его член дернулся, выдавая смесь боли и удовольствия. Хаус раскинулся за столом, его поза была расслабленной, но глаза — два ледяных осколка — не пропускали ни одного движения. Его молчание было гуще стен кабинета. Второй палец. Джеймс закусил губу, чувствуя, как растягивается его тело. Он украдкой посмотрел на руки Хауса — длинные пальцы, способные... Мысли прервались, когда он попытался добавить третий палец. Почти незаметное движение головы адвоката — "нет". Предупреждение. Джеймс замер на диване, два пальца глубоко погружены в себя. Капля пота скатилась по его шее, исчезнув в ключичной впадине. Воздух в кабинете стал густым, насыщенным запахом кожи и лубриканта. Хаус медленно подошел, его тень накрыла секретаря. Кожа дивана заскрипела под его весом, когда он опустился, раскинув руки вдоль спинки. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по обнаженному телу Джеймса. – Я хочу, чтобы ты трахнул себя моим членом, — голос Хауса был ровным, как будто он диктовал юридический документ. Джеймс вынул пальцы с тихим хлюпающим звуком. Его руки дрожали, когда он потянулся к пряжке ремня Хауса. Металл звякнул, ткань зашуршала, обнажая плоский живот с четкими мышцами, росток темных волос и полуэрегированный член, начинающий наполняться кровью. Джеймс опустил голову, его губы сомкнулись вокруг головки. Хаус подавил импульс схватить его за волосы — вместо этого его пальцы впились в кожу дивана. Когда Хаус наконец ввел два пальца, Джеймс автоматически подался назад, синхронизируя движения. Его тело уже было подготовлено, мышцы легко поддавались давлению. Джеймс отстранился, слюна блестела на его немного опухших губах. Пальцы начальника замерли, затем медленно выскользнули, оставив Джеймса пустым и дрожащим. Джеймс перекинул ногу через бедра Хауса, его пальцы дрожали, когда он осторожно положил ладони на спинку дивана за плечами адвоката. Кожа под его руками была горячей даже через ткань пиджака. Медленно, с видимым усилием контроля, он начал опускаться, чувствуя как мышцы бедер напряглись от нагрузки, дыхание стало прерывистым, губы сами собой приоткрылись. Хаус оставался неподвижной статуей, только ноздри слегка раздувались, улавливая едва уловимый шлейф женских духов — сладкий и неуместный здесь. Джеймс начал с медленных, осторожных движений, его тело постепенно адаптировалось к заполнению. Каждый подъем и опускание становились увереннее, глубже. Наблюдая за белыми костяшками пальцев Хауса, впившихся в диван, Джеймс ускорился. Его бедра двигались почти яростно теперь, каждый раз с хлюпающим звуком и стонами опускаясь до самого основания. Внезапный порыв — он наклонился и провел языком по пульсирующей вене на шее Хауса, ощутив вкус дорогого лосьона и рук, наконец сорвавшиеся с дивана и впившиеся в его бедра. Хаус все еще пытался сохранить контроль, но из его уст вырвался хриплый стон. Джеймс почувствовал странную силу в этой роли ведущего, хотя знал — в любой момент Хаус может перевернуть их позиции. Эта опасность только добавляла остроты. Кончики пальцев Хауса скользят вдоль торса Джеймса, едва касаясь кожи — то легкие, как перышко, то с внезапным нажимом, оставляющим розовые следы. Движения секретаря становятся более плавными, подчиненными этому прикосновению, будто начальник дирижирует его телом. Взгляд адвоката опускается к члену Джеймса, покачивающемуся в такт его движений. Он проводит указательным пальцем от основания до головки, словно проверяя текстуру, температуру, реакцию. Затем прижимает его к животу — ладонь тяжелая, влажная от пота. Джеймс замирает, губы плотно сжаты, но предательский стон все равно вырывается, когда Хаус отпускает. Член отскакивает, а дрожь, пробежавшая по телу секретаря, заставляет его внутренние мышцы судорожно сжаться вокруг члена внутри себя. Мужчина повторяет действие — снова, и снова, каждый раз дольше, сильнее. Грудь Джеймса покрывается румянцем, дыхание сбивается. На четвертый раз его рука резко перехватывает запястье адвоката. – Пожалуйста... Голос Джеймса — хриплый, почти надломленный. Его лицо напряжено, брови сведены, губы дрожат. Он все еще движется, но теперь его бедра работают медленнее, глубже, будто пытаясь удержать контроль, которого уже нет. Хаус резко перехватывает запястье Уилсона и заводит его за спину — сустав хрустит под давлением, и секретарь вскрикивает, тело мгновенно напряглось. Вторая рука следует за первой, и вот уже обе зажаты в одной ладони адвоката. Джеймс теряет равновесие, вынужденный опираться только на бедра, все еще сидящие на Хаусе. – Давай. Джеймс повинуется, движения теперь неровные, прерывистые. Его дыхание сбивается, по спине струится пот, а каждый толчок заставляет его стонать — не от удовольствия, а от переизбытка ощущений, от потери контроля. Свободной рукой Хаус возвращается к его члену, сжимая его и прижимая к животу Джеймса. Он наблюдает, как лицо секретаря искажается — губы дрожат, веки подрагивают, на глазах выступают слезы. – А-ах... Звук, вырывающийся из груди Джеймса, жалкий, почти животный. Хаус держит его так, пока не чувствует, как тело под ним начинает бесконтрольно трястись, и только тогда отпускает. Он подносит пальцы к губам Джеймса. – Сплюнь. Секретарь замирает на секунду, затем губы размыкаются, и теплая густая слюна медленно стекает на ладонь Хауса. Тот не теряет времени — его пальцы смыкаются вокруг члена Джеймса, движения жесткие, точные. Десять ритмичных рывков и тело секретаря выгибается в последнем судорожном спазме. Сперма брызжет на крахмальную рубашку Хауса, оставляя мутные пятна. Внутри него мышцы Джеймса судорожно сжимаются, и Грегори наконец теряет хладнокровие — его пальцы впиваются в спину секретаря, низкий стон вырывается из его горла, когда он кончает прямо внутрь судорожно подрагиваясь Хаус медленно осматривает испачканную рубашку, затем переводит взгляд на Джеймса — тот замер, словно ожидая приговора. Пальцы адвоката развязывают галстук (шелк, темно-бордовый, еще теплый от тела) и обвивают его вокруг шеи секретаря. Петля затягивается с расчетливой силой — не больно, но достаточно, чтобы кожа под ней вспыхнула розовым. Он дергает за конец, притягивая Джеймса так близко, что их дыхание смешивается. – Вычисти. Джеймс наклоняется, язык скользит по ткани. Вкус соли, собственной спермы, дорогого хлопка. Кончик языка покалывает от трения, а под тканью — жар кожи адвоката. Он задерживается на одном пятне слишком долго — влага склеивает нити, и когда он отрывается, слышен тихий "чпок". Хаус наблюдает, не шевелясь. Его глаза — как сканеры, фиксирующие каждый микроскопический жест. Когда секретарь соскальзывает с него, падая на пол с глухим стуком, Хаус встает. Его тень накрывает Джеймса целиком. – Раз уж ты уже на полу... — он поправляет манжету, – ...там и оставайся... Джеймс, уже начавший подниматься, замирает. Медленно, с покрасневшими ушами, он опускается обратно. Галстук болтается, как колокольчик на ошейнике. Теплая влага медленно стекала по внутренней поверхности бедер Джеймса, оставляя липкие дорожки на коже. Он бросил безнадежный взгляд на коробку салфеток — так близко на столе, и так недостижимо. Мысль о душе промелькнула как недостижимая роскошь, но взгляд Хауса, тяжелый и оценивающий, сразу расставил все по местам. Тело Джеймса слегка дрожало, когда он попытался изменить положение. Каждое движение вызывало новые волны странных ощущений: липкость между ног, покалывание в переутомленных мышцах, тяжесть в веках. Он глубоко вздохнул, мысленно готовясь к новому раунду, который, он знал, неизбежен. Галстук-поводок все еще свободно болтался на его шее, напоминая о недавнем унижении. Усталость накрыла его как теплая волна. Веки стали непомерно тяжелыми, дыхание выровнялось. Последнее, что он осознал перед погружением во тьму — это далекий звук шагов Хауса. Сон настиг его внезапно, как черный бархатный занавес, опускающийся после спектакля. Хаус стоял над спящим, рассматривая его с холодным интересом. В правой руке он держал стакан виски, в левой — мобильный телефон. На экране горело уведомление о пропущенном вызове от "М. Коллинз". Он сделал глоток, поставил стакан на стол и накрыл спящего Джеймса пледом. Последний жест был настолько неожиданным, что, будь помощник в сознании, он бы точно заподозрил подвох.