Пари на Рождество

Рождественская атмосфера заполнила комнату до краёв, как горячее какао в любимой кружке: с нотками специй, пряничной теплотой и щепоткой предвкушения. Гермиона стояла в гостиной своей квартиры, окружённая коробками с игрушками, гирляндами и веточками омелы. На ней был уютный красный свитер с белыми снежинками и оленем с ярко-красным носом. Волосы она собрала в небрежный пучок, хотя несколько упругих кудрей уже выскользнули и лезли в глаза. — Я отказываюсь это надевать, — раздалось сзади с мученическим вздохом. — Ты обещал, Малфой! — не поворачиваясь, ответила Гермиона, ухмыляясь. — Сказал, и я цитирую: «Ничего хуже рождественского ужина у Поттеров не может быть, поэтому я готов на всё», так что надень этот свитер — и давай развешивать гирлянды! Драко стоял в дверном проёме. На его лице — смесь горечи и обречённости. В руках — нелепо яркий свитер с вязаным оленем и помпонами. — Это против моей эстетики, — мрачно произнёс он, натягивая шерстяной кошмар через голову. — Твоя эстетика — это 100 и ещё 1 оттенок серого. Живи немного, Малфой, — она усмехнулась. Свитер, надо признать, сел идеально, особенно на фоне его снобского выражения лица. — Олени унизительны, так Поттеру и передай, — пробормотал он. — Это ты унизителен для Рождества, — парировала Гермиона. Следующий час прошёл в смехе, подколах, метании дождиков и ожесточённых дебатах о том, кто технически вешает гирлянды ровнее. Гермиона утверждала, что у неё «идеальное глазомерное чутьё». Драко доказывал, что её эстетика — «хаос в ленточках». Пока она разбирала коробку с игрушками, он вдруг спросил, почти небрежно: — Грейнджер, а почему ты… ну, одна? Что с Уизеллом? Она, удивлённая вопросом, на секунду замерла, а потом ответила просто: — Потому что Рональд хотел, чтобы я после Хогвартса сразу пошла рожать и готовить ему картофельные пироги, да курицу. А я… хотела карьеру, учиться, чего-то достичь. Быть собой, — она поставила стеклянную снежинку на полку. — Мы разошлись, когда поняли, что смотрим в совершенно разные стороны. — Неудивительно, — фыркнул Малфой, вешая гирлянду. — Он никогда не выглядел как человек, способный справиться с твоими мозгами, — потом, немного тише: — Честно говоря, девушке, как ты, хочется расстелить красную дорожку и просто смотреть, как ты блистаешь. Гермиона застыла с шариком в руке. Её щёки окрасились в розовый. — Это неожиданно, Малфой… — прошептала она, не глядя на него. — А ты? Почему ты один? Он хмыкнул: — Потому что, когда ты Малфой, большинство людей либо хотят с тобой переспать из-за денег, либо дать пощёчину. Иногда — и то, и другое. А ещё… — он усмехнулся, вешая дождики на торшер. — я слишком часто провожу вечера с Забини и Ноттом в каком-нибудь пабе с бокалом огневиски. Не самое романтичное окружение. — Ну, это многое объясняет, — поддразнила она. Когда последние гирлянды были развешаны, а комната засветилась тёплыми огоньками, он медленно подошёл к ней. Очень близко. Так близко, что она почувствовала дорогой аромат его парфюма — сдержанный, прохладный, с еле уловимой лавандой и нотами чего-то древесного, уютного, как старый том в библиотеке Хогвартса. — Знаешь, — сказал он тихо, глядя на ёлку, — кажется, чего-то не хватает. Гермиона повернулась — их лица почти соприкоснулись. Она затаила дыхание. Взгляд серых глаз, в которых отражалась вся эта магия света и хвои, были направлены прямо на неё. Он поднял руку. На его ладони лежала та самая хрустальная лошадка. С тонкими ножками, прозрачным телом и крошечным серебряным седлом. Лошадка из её детства. Из её памяти. Из той лавки на ярмарке. — Как?.. — прошептала она. Горло сжалось. Глаза защипало. — Она же не продавалась. — Украл, Грейнджер, — Малфой посмотрел на её взгляд и закатил глаза. — Шучу. Я его… упросил, — с чуть виноватым, но самодовольным видом сказал он. — Убедил старика, что у неё будет вторая жизнь. И я, кажется, говорил тебе, что многогранен. — Малфой… — её голос дрогнул. — Это… слишком. Он не ответил, просто протянул ей игрушку. — Давай повесим вместе? Когда их пальцы соприкоснулись на хрупкой фигурке, она почувствовала лёгкий разряд, будто ёлочная гирлянда прошлась током по коже. Они подошли к ёлке, и в этот момент музыка заиграла чуть громче — старая рождественская мелодия, тихая и нежная. Они вдвоём осторожно повесили игрушку в центр композиции. Мужская рука всё ещё держала её дольше, чем требовалось. Близость — тёплая и немного неловкая. Его дыхание щекотало кожу и казалось, что оно у них — одно на двоих. — У тебя… блёстка на носу, Грейнджер, — хрипло сказал он, не отводя взгляда. Она моргнула и неловко отступила. — А ты… блёстка на моих нервах, Малфой. Он усмехнулся, всё ещё глядя на неё, будто видел впервые. Снег за окнами падал мягко. Ёлка сверкала. А между ними витало что-то тонкое, тёплое, хрупкое — как хрустальная лошадка, которую наконец вернули домой.