Багровая одержимость

      — Отец, я пришла, дабы…

Замолчи.

      Уложенная на его кафедру корзина с фруктами и выпечкой так и провоцировала глаза закатиться, но он привычно сдержался. Бурлящие в груди эмоции бились о корку толстого льда, не в силах вырваться наружу; даже малость просочиться. Масочник.       — …Ох, простите, с-слова что-то совсем не складываются, — раздражающе женский голосок прихожанки смущённо подрагивал. Его холодный взгляд выворачивал её наизнанку, вынуждая запинаться и бултыхаться в поиске возможной проруби, — я могу обратиться к вам по имени? Так… как будто бы проще, н-нет?

Заткнись.

      — Нет. Не стоит, — прикрыв глаза и отвернувшись от тут же поджавшей губы девушки, Скарамучча направился к двери в изолированные от гостей жилые коридоры церкви, — Отец. Без имени. Никаких лишних упоминаний, или…       Сбивчивое карканье ворон за окнами пробило его грудь насквозь одним фантомным рывком, вынуждая запнуться; дыхание участилось. Сердце продавливалось под касаниями грубых рук, его потаённых глубоких чувств:

Мания.

      Ворóны. Одно ударение меняло всё. Грязно-серые птицы. Заурядность и посредственность: отсутствие белого.       — Или ты в очередной предпочла об этом забыть? — голос налился раздражённой хрипотцой. — Выжги мои слова у себя на лбу, я не стану повторяться вечно, — губы не дрогнули: ровные, как холодная до тряски костей морская гладь: — Будь умницей.       Резко устремившись к двери - вынуждая девушку видимо вздрогнуть от цокота низких каблуков - Скарамучча исчез с глаз долой, не притрагиваясь к принесённым в подарок после речи угощениям. Раздражение и только, ничего больше.              Коридор встретил холодом и привычным сквозняком. Дети опять забыли закрыть двери и окна? Обсудят позже: ни желания, ни сил на поучения у Отца сейчас не было.       Позволив себе паузу, Скарамучча остановился, нехотя вспоминая: он забыл забрать с кафедры книгу. Плевать. Вероятно, эта назойливая девица осталась в зале, донимая всех рабочих расспросами о нём и его настроении. Раздражает. Вздохнув, он сместил взгляд к витражному окну, скользя по каждой уже заученной детали религиозного изображения; зачем он вообще встал здесь? Его ведь ждёт работа.       Но, честно говоря… в сути Скарамучча жаждал небольшой паузы. Застывшего мгновения.              Обхватив оконную раму до абсурдности крепко, Отец распахнул окна грубым рывком, позволяя влажному вечернему воздуху ворваться в коридор с рычащим свистом. Промозгло. Хорошо. Именно так, как нужно.       Его состояние доходило до ручки, но он всё никак не мог нащупать, почему: это зудило где-то глубоко внутри; стучало по рёбрам фантомными когтистыми пальцами. Он злился, ненавидел всех и каждого, кроме детей.       Его раздражал закат; раздражали белые одеяния; седина и собранные в пучок или хвост волосы; перчатки и каблуки. Всё, что имело красный, белый и золотой цвет.

Мания.

      — Ты жалок, Скарамучча, — он же прошептал в пустоту, утыкаясь щекой во влажное от не сразу замеченной мороси стекло. Он ведь сам выбрал эту жизнь, не так ли? — До ненависти жалок, кусок ты дерьма, — голова стукнулась о стекло вкупе с кратким хрипом.       Отец, расправившийся с тем подонком, лишившим его сирот родителей; вкусивший жизнь на вкус пусть даже временно с ним. Объединившийся с демоном - Белоснежным - идиот, ушедший не туда, куда нужно. От Бога, коему он обязан служить.

Ещё один удар, боль желанно отдала в самые виски.

      Приятный сердцу образ всплыл в голове. Точный до безумия. Отпечатавшийся и въевшийся настолько глубоко и плотно, что проще стереть себе память и начать жизнь с чистого листа, нежели даже попытаться его вывести.       Белый и красный. Плюшевый, мягкий, отличительно изящный и… эмпатичный. Самый красивый образ, что он видел во всей своей корявой жизни. Белоснежные локоны так и жаждали материализоваться на подушечках его пальцев в виде горестных грёз. Каждая черта была прекрасной, пленяющей и поглощающей; абсолютно каждую Скарамучча рассматривал часами, вырисовывая её на пустых страницах потерявших его интерес книг пусть и неумело, но старательно. Он был зависим от того, что даже не успел распробовать, вкусить и объять всем своим существом. Схватить в руки и сжать, впиться ногтями.       Каждый рисунок комкался или озлобленно разрывался. Каждая мысль душилась и втаптывалась в грязь, наращивая это умерщвляющее его противоречие. Белоснежный. Белоснежный… Белоснежный.       И именно с ним Скарамучча не попрощался, ставя жирную точку в их маленькой истории. Именно его имени он так и не узнал, лишая образ в голове самой главной и желанной детали.

Как его зовут? У демона обязано быть имя.

Как зовут самого красивого демона, укравшего его…

      Сердце застыло. Вялые от недосыпа веки раскрылись, а извечно ровные и лишённые эмоций губы сжались в тонкую бледную линию. Эмоции. Он снова чувствовал.

Или сходил с ума к чёртовой матери.

      Из тьмы, словно подрагивающее пламя свечей, на него глядели два маленьких алых огонька. Его глаза? Дрожащие, он здесь? мельтешащие на манер тополиного он вернулся за ним? пуха под ветром; разлетающиеся и кружащие по сторонам, и так же быстро, как и почудилось…

Их цвет сменился истинным бледно-белым.

      Мотыльки, да? Хах. Губы Скарамуччи расплылись в ухмылке, а окно захлопнулось не менее грубо, чем изначально открылось. Пальцы дрожали, губы закусывались, и лишь тихое, сорвавшееся с его губ:       — Как же ты жалок, лебедь.

…Стало такой же жирной - как и их прощание - точкой в очередном его безумном дне.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

Ты тоже меня оставил? После всех своих слов, после всего, что выразил…

      Не став даже всматриваться в черты приволоченного в его церковь гостя, Скарамучча не отрывал взгляда от книги, бегая глазами от строки к строке. Его вырвали из покоев слишком резко: он не успел изучить заинтересовавший фрагмент книги до конца. Не проблема: он читал на ходу.

Так легко ушёл?

      — Вы - наша единственная надежда, — голос матери одержимого юноши дрожаще причитал, — после других батюшек и матушек вы…       «Глаза высших демонов отличаются от блеклых глаз сородичей; в какой-то степени насыщенность цвета говорит о могуществе, и как и низших демонов…»

Карканье воронов послышалось совсем рядом. За окнами? Здесь. Нет, где-то рядом… Он прямо в нём уже привык.

      — Отец, — голос служителя вынудил Скарамуччу недовольно нахмуриться и испытать жжение раздражения. Последняя строчка, и…

«…Даже высших демонов мучает схожий иссушающий голод к людским страданиям. Те же пороки»

      Захлопнув книгу слишком уж громко, названный Отец наконец сместил свой тут же утративший цвета и интерес взгляд. Окинув женщину и явно находящегося «не в себе» юношу взглядом, Скарамучча кратко вздохнул:       — Вы не местные, верно, — он не спрашивал, он утверждал, до этого не уделяя и толики внимания раскрывающим гостей словам и разговорам, — с какой части суши, если не секрет? У вас весьма… экзотичные черты для наших краёв.       Белёсая кожа и чуть ли не однотонно-смольные волосы; нетипично. В какой-то степени они - Скарамучча и гости - даже имели отдалённые сходства. Было ли ему и правда интересно? Ничуть. Этот вопрос - лишь рядовой способ завести разговор и заползти чуточку глубже для более удобной работы.       — М-Мы? — женщина тут же оживилась, радуясь его наконец видимой участливости, — с другого конца… перебежками. От церкви к церкви, и, как видите, — она опустила взгляд, осматривая заколоченные в кандалы окровавленные от трения запястья сына, — никакого проку. В селе давеча нам посоветовали вас.       — Это очевидно, — спустившись по ступеням, Скарамучча подошёл к одержимому юноше вплотную, без тени промедлений хватая его за подбородок. Взгляд сухо приподнялся вверх, к матери, но рука в свою очередь изучающе прокручивала чужую голову из стороны в сторону: Отец проверял целостность мышц и связок на возможные повреждения; любой намёк на испорченное тело. Уж сколько шей вывернулось и сломалось у него на глазах за всю историю работы - не счесть. — Каждый живущий неподалёку селянин посоветует вам именно это скромное божье угодье: наша церковь единственная в округе на сотни тысяч саженей, — взгляд опустился вновь, скользя по телу. Относительно невредимо, спасать было что. — Вы проделали большой путь из неудач и разочарований, так и почему же так уверены…       Некогда касающиеся ладана пальцы вжались в мягкую щёку, вырывая из груди ранее покладистого и молчаливого одержимого недовольный протяжный скрип. Гортанный, противно влажный: сопротивляющийся.

Эта явно болезненная реакция пробила Скарамуччу на сдержанную улыбку.

      — …Что именно я стану для вас возможным решением? А тебе, — Отец обратился к сидящему внутри юноши демону уже напрямую, зная, что он точно останется услышанным, — стоит вести себя чуточку тише. Мне полюбилась твоя покорность за эти десятки минут, — ногти надавили на начавшую показательно темнеть кожу, — не показывай мне зубы.       Тихий рык, но после… покорное молчание. Скарамучча чувствовал бесовскую злость каждой клеточкой своего естества, искренне оживляясь; получая особенного вкуса удовольствие.       — Зафиксируйте его покрепче, — Отец обратился к служителям, взглядом выискивая свою рабочую книгу. Боже, ну и куда он её опять засунул? — цепь заведите за спину. И держите шею ровно: не горю желанием засыпать с мыслями об очередном вывернутом наизнанку бедолаге. Хруст с прошлого неудачного раза до сих пор отбивает мне аппетит.       Мать напуганно ахнула, белея прямо на глазах. Об остроязычности Отца Скарамуччи ей, видимо, в рекомендации сообщить забыли.       — Юнец цел, — Скарамучча поспешил дополнить, считывая чужой испуг уже на опыте, — самое страшное вы уже пережили, таскаясь по миру с рогатым внутри. И я не стану кормить вас пустыми обещаниями, — тихий выдох; взглядом Отец обратился к помощнику, давая молчаливый приказ: принести святую воду и реликвии на случай, если всё пойдёт не по плану, — непредвиденное случается, а вот чудеса - не всегда. И я прошу вас сохранять спокойствие до последнего.       Этот демон казался любопытным. Крепким. Интересно, почему его не могли изгнать доселе? Воспоминания накатили очередной ледяной волной: как тогда с Белоснежным. С демоном, что застрял внутри другого бедолаги.

Неужели ситуация схожа? Этот демон тоже нарушил контракт, присваивая тело ребёнка себе?

      Не став терять время и силы на поиски напрочь позабытой книги, Скарамучча зачитал молитву из головы, зная её наизусть от слога к слогу; каждое слово выжжено, выгравировано на костях, часть его самого.       Одна уверенно произнесённая строчка, только начало, и одержимый начал извиваться, сопротивляясь крепкой хватке служителей. Реакция предсказуемая, но… сопротивление не казалось основательным. Пара строчек молитвы всегда пробивают на большие, горячо любимые:

Страдания.

      Этот чёрт казался крепче. Интересно. И даже хорошо.       — Молитвы не берут тебя? — Скарамучча играюче ухмыльнулся, допуская в чтении паузу. Тело одержимого тут же расслабилось; с его губ сорвался уверенный и ехидный смешок. Согласился, — теперь ясно. Ни один священник до не мог взять тебя классическим методом, — как бы между строк Отец закатывал рукав, расцветая прямо на глазах, — какая же радость, просто божий подарок, что ты попал именно ко мне. Классические методы скучны, сродни затянувшегося поста, — остановившись у искусно исполненного глиняного сосуда, Скарамучча запустил в него руку, продолжая: — я мыслю гораздо шире. Особенно когда дело касается вас.

      Вас. Тебя. Особенно тебя.

      Высеченная в голове на манер произведения искусства белоснежная шея мелькнула перед глазами вкупе с длинными и распущенными серебристыми прядями. Пальцы дрогнули и сжались, наливаясь сладкой тяжестью, на мгновение отвлекая от работы.

      Сжать. Объять. Притянуть к себе. Взять и забрать.

      Святая вода закапала на плиты; стекала по запястьям к самой рясе, очерчивая проявившиеся на коже мурашки. Прикрыв глаза и позволив себе краткий уязвимый выдох, Скарамучча пугающе резко обернулся, мрачнея и тяжелея на манер налившейся грозовой тучи.       — Жалкое грязное создание, — уже громкий голос сопровождался не менее громким шагом, отстукивающим по стенам и колоннам. Одержимый, забавно, уже подрастерял всякую уверенность в себе, — как же я вас ненавижу. Всех. Каждого.

Как и все в этом зале. Кроме самого Скарамуччи.

      Священнослужители неуверенно переглядывались, не в силах понять, даже малость объяснить чужие скачки настроения. Лишь молча выполняли свою работу, следуя ранее озвученным указаниям.       Схватив одержимого за шею влажной от святой воды ладонью, Скарамучча вытянул руку вбок, предугадывая перепуганную материнскую реакцию: женщина подскочила, срываясь на тихий визг. Ни слова более. Лишь холодный взгляд, так и говорящий не лезть в его работу.       Услышав задыхающееся бульканье в сопровождении скрипучего шипения, Скарамучча усмехнулся, следя за напором своей хватки. Контролируя. Демону достаточно даже касания для подобной реакции, капельки святой воды на коже, но он не хотел мелочиться и играть в поддавки.       Кожа юноши чернела прямо на глазах, собираясь в грозящиеся вот-вот лопнуть пузыри. В истине она… совсем не его. Демон под кожей реагировал, проявлял своё истинное тело, наслоившееся на человеческий скелет.       — Больно, правда? — Скарамучча наигранно протянул, рвано опуская палец ко рту. Надавив подушечкой на нижнюю губу, он вынудил демона показать клыкастые зубы поверх человеческих, — давай посмотрим на то, что будет, когда я залью её в тебя до самых краёв. Может, мне и вовсе пустить её тебе по венам, подобно яду, — взгляд Отца горел, сиял, блестел, — чтобы в итоге своём ты просто сгнил заживо? К чему молитвы, к чему вся эта осточертевшая классика, скажи?       — Т-ты, — демон наконец подал голос, дрожа под чужим властным касанием, — та самая смертная шваль, ошивающаяся рядом с…       Скарамучча застыл, неосознанно расслабляя хватку. Сердце замерло. Дыхание замерло на манер и его восприятия окружения вокруг.       — …Белым вороном?       Белый ворон. То самое прозвище, брошенное другим демоном при личном обряде изгнания, учинённом Белоснежным. Это его имя? Это он… это его…

…Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон. Белый ворон…

Наводка. Фрагмент. Маленький хрупкий осколок.

      — Ты его знаешь? — голос Скарамуччи впервые сорвался; хватка ужесточилась вновь, он до последнего держался, дабы не впиться ногтями, — отвечай, — Отец моментально разозлился, вспыхнул, не получив ответ своевременно. Демон слабел, таял прямиком у него на глазах, но он, не думая, выжигал его из тела дальше, лишь ожесточаясь в своём нетерпении.       — Каждый… демон знает…       — Где он сейчас, — дрожащая нотка проскользнула в некогда властный тембр, — слышишь? — Отец дёрнул уже слабеющее тело, окончательно срываясь. Демон внутри, подобно человеку, терял сознание от «болевого» шока, — отвечай, иначе я—

Мания.

      — Отец, прошу прощения, но, — голос помощника уже рядом вынудил названного видимо вздрогнуть, как и чужая осторожная хватка на плече. Скарамучча на мгновение успел позабыть, где он и… кто он, — не переусердствуйте.       Тяжёлый выдох. Пришлось проморгаться. Работа. Верно, работа. Хватка на шее юноши расслабилась, слава Богу, он не перестарался. Лишь запугал рогатого бедолагу внутри в своём визитном стиле.       — Хах, — опустив голову, Скарамучча запустил руку в волосы, с тяжестью перебирая чуть взмокшие прядки. Поверженно с его побледневших губ сорвалось: — демон внутри ослаблен, как досадно и слишком легко. Попробуйте… изгнать его классическим методом: вряд ли он сможет долго цепляться за плоть.

Он впервые переложил изгнание на чужие плечи. Жалкий.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Кто бы мог подумать, — шипящий голос тарахтел из последних сил; между строк заключённый сплюнул прямо на пол, — что ты так низко скатишься, какая жалос—       Звонкая пощёчина заставила заключённого резко заткнуться; даже попавшая на руки капля слюны не вынудила его и поморщиться.

«…Скарамучча»

«…Скара»

«…Маленький чёрный лебедь»

      Нежный голос шептал прямиком в затылок, впиваясь в кожу игла за иглой. Приходил каждый день в мечтах и грёзах; болезненных воспоминаниях, от которых больше не хотелось бежать. Прошёл год. Волшебный год. Скарамучча жаждал новых. Он жаждал больше. И он делал всё возможное, чтобы получить желаемое.       — Так наивно пользуешься тем единственным, что я у тебя не отнял? Как блаженно наивно. Да, давай поговорим о жалости, — холодная улыбка заставила измученного одержимого невольно сглотнуть, — не у меня ли перед глазами сейчас её чудное воплощение? Тебе идёт унижение и отчаяние, идёт искренний страх, — обмотав цепочку крестика вокруг ладони, вынуждая его вжаться в неё вплотную, Скарамучча впился пальцами в чужие щёки, заканчивая: — и я бы хотел выжать больше, но…       У этого демона не было сил рычать. Брыкаться, трястись и метаться - тем более; в нём существовал лишь неуверенный протест, придавленный искренним страхом. Почти неделя в неволе, тихие изощрённые пытки именно для него, как для демона, а не поглощённого человека: в своей сути он был крохотным угольком, тлеющим под толстой подошвой чужих сапог. Отцовских.       — …Я всё-таки нуждаюсь в твоей сговорчивости, ведь мы проделали столько работы.

Ах. Затяжные пытки в неделю с нуждой выудить больше.

Больше о…

Белом и красном.

      Да. Скарамучча чувствовал собственную деградацию твёрдо и осознанно, чётко. Обнаружив забытый богом спуск под землю в отцовских покоях, Скарамучча поморщился, прекрасно догадываясь, для чего все эти катакомбы когда-то служили. Первым его приказом было забить проход наглухо сотнями гвоздей, а никому не выраженным вторым… уже его личное тайное использование.       Говорящее отличие: у Скарамуччи были принципы. В стенах этого скромного подвала не погиб и не пострадал ни единый человек, а вот всякие адские твари…       Он использовал это укромное место для поиска зацепок о нём. Именно здесь, не иначе, каждую ночь вершилось его грехопадение. И ведь как красноречив и учтив Скарамучча мог быть со всеми своими прихожанами; как легко ему давались уговоры и напутствия оставить одержимых у себя для большего блага на время. Для более удобной помощи в самых сложных ситуациях.       Справедливости ради - он выполнял обещанную работу. Каждый демон после неудачных допросов был растоптан, измучен, изгнан или… убит.       — Каждая сошка, как ты, обязана знать о демоне в белом, — голос Отца тут же смягчился, стоило их разговору коснуться святого. — Ты узнал его прозвище, я понял это по твоим глазам, — он отстранился, стараясь не сбить со стола позади миску ещё тёплой похлёбки: человеческое тело, конечно же, необходимо поддерживать в здравии, хоть ему и в истине плевать, — но продолжаешь играть со мной в молчанку. Я ненавижу любого рода пренебрежение, — раздражение прорезалось само собой, — и даю тебе последний маленький шанс, как самый добрый человек на свете. Хах, мне и правда хочется поведать тебе… как легко, на самом деле, мучительно убить такую, казалось бы, бессмертную тварь как ты. Мы так к этому близки.       Хватку хотелось усилить. Отросшие ногти пустить в кожу поглубже подобно его когтям, но… Скарамучча помнил о главном. В первую очередь он трогает человека. Уже одиннадцатого за эти месяца, боже, их явно объединял один и тот же убогий обет молчания.       — Я, — одержимый с тяжестью прохрипел, к удивлению ища компромисс, — не знаю. Ничего. Не знаю.

Как послушно. Лестно.

      И тем не менее ожидаемо. Один и тот же ответ. Они отвечали так, будто Белоснежного не существовало вовсе, что просто невозможно. Знать, кто он, но в сути своей не знать хоть капельку больше.       Резкий стук в дверь позади вынудил его навострить все органы чувств. Тихий нежный смех послышался уже в другом углу, совсем близко, но Скарамучча не повернулся.

Показалось.

      — Ровно десять убогих до сказали так же, — обойдя мужчину со спины, Скарамучча наклонился к его уху, мрачно щурясь; иссиня-чёрные пряди напоминали листву плакучей ивы у смрадного болота: нагоняли искренней жути, — и абсолютно каждому из них я выбил зуб за зубом, вырвал коготь за когтем, вынуждая показаться. Ты казался мне более смышлёным, и это не комплимент, — голос тяжелел, — я ставил на тебя. Потратил кучу времени. И отыграюсь за это троекратно. Наша милая сказка и райский отдых в один конец подходят к концу, видишь ли…       Накинув на толстую шею свой же крестик, Скарамучча отвернулся, усмехаясь тут же вырвавшемуся нечленораздельному вою; чистейший хаос, даже дикие собаки гавкают звучнее. Ладонь улеглась на стол, где лежало всё, что он использовал для служб долгие годы.       — …Я хочу послушать, кого ты будешь звать, когда я буду вбивать тебе под когти ладан кусочек за кусочком.

И это не было слепой пафосной угрозой. Отец не умел так красиво лгать.

      Демон внутри задёргался, что не могло скрыться от холодно наблюдающих тёмно-синих глаз; чужие руки наслаивались на человеческие из-под кожи, жаждя вырваться и сбежать. Отслоиться и спрятаться как можно дальше.       — Н-никто не знает, кто он, — демон протянул, стараясь говорить на понятном Скарамучче языке, — никто не знает, где он. И существует ли, — шея дёрнулась вбок, но металлическое зафиксированное кольцо на шее не дало ему навредить телу. — Скольких бы ты ни убил - тебе никто не ответит, даже если бы захотел. Ответь мне на вопрос, человечишка, раз не понимаешь своими прямыми извилинами очевидного: как зовут Бога? Ты знаешь, где он сейчас? Если да - передай ему, что чудовища страшнее не существует, — гадкая, но всё же приниженная усмешка, — и что я бы с радостью плюнул ему в лицо.       Скарамучча слушал, но впервые за всё это время в компании демона… молчал. Капельку, но вникающе. Умная мысль, даже остроумная, но ему она совершенно не нравилась.

Она говорила о тщетности всех его попыток. Внушала пессимизм.

      — Жаждешь ответ - суйся к старшим, — демон продолжал, истерично ёрзая, — высшие демоны могут знать больше. Но я обещаю, что они твой игрушечный хребет в порошок сотрут, Отец Скарамучча. Ты явно доиграешься, и тебя, и твоих славных деток ждёт…

«…Отец Скарамучча»

      Мелодичный голос повторил, проходясь по телу на манер сотен нежнейших пёрышек. Единственный демон, который имел право обращаться к нему так. Белоснежный.

      Злость. Чистейшего рода ярость.

      — Заткнись. Замолчи. Даже не смей раскрывать свою пасть, пока я не дам и малейшего согласия, — тон Скарамуччи впервые повысился. Сорвавшись с места, он впился пальцами в крестик, срывая его с чужой шеи.

Белоснежный. Белый костюм и перчатки. Красная прядка. Серебро. Голос. Красивый голос. Манеры. Подача. Другой.

      — Мы закончили на сегодня, — голос дрогнул. Тело предательски затрясло.       Горечь подступила к векам. Ком встал в горле, не желая проглатываться; склизкий, твёрдый, такой же горький. Скарамуччу распирало изнутри; эмоции жаждали выйти в виде обжигающих продрогшую кожу слёз.

Никакого прогресса. Очередной болезненный тупик.

      Первый год разлуки после первого появления Белоснежного был тяжёлым, но всё же подъёмным в преодолении. А вот второй после ещё одной встречи - маленького общего дела - позволившего ниточке завязаться на запястьях - невыносимым. Уничтожающим. Летальным.

Не попрощался.

Как же сильно… Скарамучча, нет, лебедь… скучал.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      Высший демон, да? Высший демон, как возможная ниточка к белому. Деградация и чувства тянули Скарамуччу камнем вниз.       Сны, грёзы и краткие галлюцинации. Сознание накренялось, грозясь перевернуться; сшивало кайму мечтаний с толстой и сокрушительной - одинокой - реальностью. Одержимый. Опустошённый. Одинокий и горячо…

…Влюблённый.

      Руки тянулись к белоснежным перчаткам во сне; губы льнули к порозовевшим бледным щекам, а пальцы перебирали мягкие серебристые пряди; расплетали собственноручно сплетённые косы в акте особой нежности. Синий впивался в алый, жаждя растаять.       Скарамучча не мог злиться на свои мечты. Не мог злиться на свои сложные чувства. Война с собой оставила слишком много ран, чтобы пробовать вновь. А всякая злость к нему за всё испытанное гасилась о сердце: о всё то, что теплилось внутри, скуля и вымаливая ещё одной встречи.

Ещё… Ещё. Ещё.

Высший демон. Ему нужен кто-то определённо значимый. Тот, кто будет знать о нём наверняка. Чем старее - тем лучше.

      Скарамучча много читал. Столько, сколько вообще себя помнил. Жизнь в церкви всегда шла бок о бок с образованностью, особенно если ты приёмный сын главнейшего её лица.       Сидя в главном зале поздно вечером, Отец хмурился, листая желтоватые страницы какой-то старющей книги. Он поставил перед собой цель прочесть абсолютно всё, что только прятали в себе книжные шкафы церкви. Прислуге же отдал приказ выкупать любой возможный книжный ширпотрёб у приезжих в село торговцев.       В голове зудела отравляющая мысль, последний отчаянный вариант: продать душу демону перекрёстка в обмен на информацию о призыве какого-нибудь рогатого старика. Требовать информацию о Белом вороне у низкоранговой челяди - уже пройдено - бессмысленно.

Кем вообще… был Белоснежный? Такой до раздражения сложный и неуловимый.

      Его хотелось заковать в цепи и спрятать в подвале лишь для себя одного без страха потери, но… даже одна мысль об этом взаправду отвращала. Любое воспоминание, представление Белоснежного пробивали на нежность и тепло вкупе с тоской, а мысль о его заключении… на самоненависть и отвращение.

Крылья ворона, вольной птицы, слишком нежны для цепей.

Но… Как он намерен удержать Белоснежного, попадись он ему в руки?

Этот вопрос оставался без ответа.

      Буквы плыли перед глазами, но Скарамучча упрямо поглощал слово за словом, периодически ругаясь на почерк автора. Благо, он выгнал из зала всех.       — Отец Скарамучча, — нежный голос шептал совсем рядом, — не истязайте себя. Смертность сыграет с вами злую шутку…

Скарамучча привычно молчал.

      Боковое зрение заметило за стёклами витража две ярко-красные точки и… крохотные вороньи очертания, плавающие из стороны в сторону. Отец знал: стоит поднять взгляд - галлюцинация развеется. Всё это - проделки его измученного разума. Он видел его даже в своих прихожанах; любая похожая черта выдёргивалась и возводилась мозгом в абсолют: к седине дорисовывалась алая прядь; к белым одеяниям - недостающие атрибуты его костюма. Всякая белая птица казалась больше положенного, так и жаждя обрасти вороньими чертами.

Тронулся умом, противоречиво это осознавая.

      — Я не могу смотреть на вас в таком состоянии, — фантомный голос Белоснежного продолжал: — вы таете изо дня в день…       Так красив, так похож. Но всё же не он. Его мозг не мог придумать таких же красивых метафор; не мог с лёгкостью перейти на «ты», как мог только он. Белоснежный не любил излишнюю официальность, переводя общение в более тёплую колею. Не любил дотошное «Вы». Самоистязание чистейшей воды, Скарамучча сам себе палач.       Месяц поисков и непрерывного чтения ни к чему не привели. Скарамучча чах день за днём, теряя всякие силы. Когда-то не сильно выраженные синяки под глазами - Отец любил сбегать в сон от тяжёлого быта - ныне украшали его уже мертвецки апатичное лицо.

Отчаяние.

      Скарамучча знал, что нужно для призыва демона с самых низких ступенек иерархии: к ним обращались отчаянные и сломанные; те, кого он и спасал в своём рабочем амплуа. Он был готов… пойти по тому же пути.       Перекрёсток - тонкое место соединения между мирами, как говорили поверья. И почти у каждого, Скарамучча уверен, был свой демонический страж, хозяин. В их округе существовало всего два перекрёстка. Так…       …Кости чёрного кота, земля прямиком с кладбища и немного крови. Закопать в центре перекрёстка обязательно в новолуние. И демон явится… в обличие того, кто ему точно понравится. Ха-ха, неужели к нему явится демон в облике Белоснежного?

В этом мире более никто не мог ему понравиться.

      Захлопнув шкатулку со всем нужным для призыва, Скарамучча позволил себе громкий выдох: личные покои были хранилищем всех его эмоций, его настоящего. И прямо сейчас он ненавидел себя.       Не мог отпустить, не мог забыть, пуская демона за демоном на убой; не мог жить дальше без подаренного Белоснежным вкуса. Без него. Никакие обеты и заповеди не затмевали того, что он испытал с ним. Ирония и абсурд: Скарамучча лгал людям в лицо о праведности изо дня в день, отходя от бога всё дальше и дальше. Шагая хоть и поодаль, но всё же по пути падения собственного же отца. Был ли в этом, на самом деле, виноват кто-то кроме него самого? Очень вряд ли, так он считал.       Выглянув в окно, Скарамучча окинул взглядом уже начавшую желтеть дворовую листву. Почти как тогда. В тех самых воспоминаниях.       Взяв шкатулку в руки, Скарамуччи отвернулся, срывая с крючка свою длинную чёрную накидку. Сегодня, впервые за почти что два года, он позволит себе покинуть стены церкви в обычной одежде. Сегодня, впервые за почти что два года, он позволит себе подышать. Может, по-детски покрутить парочку кленовых листьев в ладонях.       Он не думал о будущем. Он не думал о том, что его стремление найти Белоснежного заранее обречено на провал, стоит его желанию исполниться. В его голове жила одна-единственная мечта - попытаться; продвинуться так, чтобы лицезреть его последним глазком. С душой или без - не важно. Он был готов грызть землю зубами.       Забрать. Увидеть. Коснуться. Обнять. Впиться всем естеством в его хоть и грешную, но всё же дарованную богом плоть.       Распахнув двери из коридора в главный зал, Скарамучча проигнорировал все приветствия и поклоны, шагая к выходу вдоль частично занятых скамей. Ему было плевать на любопытные и удивлённые взгляды. Плевать на то, как мрачно выглядела - совсем по-графски - его фигура в чёрном и белом.

Последний шаг требовал глубокого вдоха.

      Толкнув главные двери, Отец проигнорировал одного из сироток, что полез к нему с просьбами нарвать яблок; открыв двери он тут же вдохнул, прикрывая глаза, только вот… сердцу было неспокойно. Не по себе. Оно не могло усидеть на месте, принимаясь неистово метаться.       Жжёный аромат, тихий ветер… Скарамучча уязвимо вздрогнул. Брусника. Слуховые галлюцинации изредка накрывали его, но вот обонятельные… впервые.       От тут же опознанного аромата захотелось замурчать. Мурашки побежали по коже; дрожь запрыгала от позвонка к позвонку, чёрт-чёрт-чёрт—

Мания. Нужда. Желание. Подчинить. Сломать. Схватить и не отпускать… Обнять.

      Веки зажмурились крепче, пальцы впились в дверь, провоцируя противный звук трения ногтей о влажную древесину.       — Я ждал вас, — мягкий голос послышался издалека, — Отец Скарамучча...       Сердце пробило насквозь. Не может быть. Это самая жестокая галлюцинация из всех, что его посещала. Мозг - самый извращённый и слабый орган, не иначе; как жаль, что от него нельзя просто взять и избавиться вовсе.        И всё же… Скарамучче не хотелось открывать глаза. Сбить хрупкое мгновение пусть и красивого, но всё же самообмана.       — ...Или мне лучше обращаться к тебе, как к маленькому чёрному лебедю?

А?

      Глаза распахнулись так же быстро, как и заколотилось его сердце. Нет. Нет-нет-нет, быть не может, это же…

Он. Он… Он?

      Нежно алый хмуро и не менее горько поймал его, соблюдая осторожную дистанцию. Его извечно спокойное, идеальное в проявлении эмоций лицо казалось измученным, разбитым, сломанным. Под кроной вечнозелёной лиственницы на лавочке, совсем рядом, это… и правда был…

Он.