Багровая одержимость

      — Или мне лучше обращаться к тебе, как… к маленькому чёрному лебедю?       Этот голос пробирал до мурашек; закручивал и выворачивал наизнанку: собственное воображение никогда не могло воспроизвести его идеально, а сейчас… Скарамучча мог лишь наслаждаться.       Боже. И ведь он из всех сил старался не пялиться, хватая свой взгляд за метафоричные ниточки; дёргая ими вниз. Лицо демона добьёт его, а алые солнышки выжгут в нём всякий намёк на холод. Нельзя. Он и так знал, что Белый ворон невероятно…

Нет.

      Сказать, что Белоснежный красив вживую после всех его уже кажущимися блеклыми грёз - кощунство. Великолепен, невероятен, идеален - близко, но вместе с тем так далеко. Слова далеки.       Взгляд так и хотел скользнуть от шеи к груди, а после к выраженной талии, чёрт, бёдрам, изящному подолу белого костюма, облачённым в перчатки ладоням, но…

Не сейчас. Не здесь.

      Не выдавив из себя и слова, Отец утянул Белоснежного за руку, наслаждаясь кратко брошенным со стороны удивлённым выдохом; поглотил его эмоцию с таким яростным голодом, что не осталось и костей.       Скарамучча не видел перед глазами ничего, кроме одной-единственной тропы: за церковь. Увести. Как можно скорее. Пока никто не увидел, не бросил взгляд, не узнал…

…То, что принадлежало ему.

      Мягкая, нежная до мурашек аккуратная кисть. Скарамучча и сам не заметил, как сжал её крепче всяких цепей, пробираясь под перчатку без всякой робости.       Завернув за угол, не забыв холодно оглянуться, дабы за ними не было хвоста, Отец принялся всматриваться в каменную кладку, вспоминая, где располагался запасной неиспользуемый вход в тайные церковные катакомбы.       Заприметив заколоченную досками нужную дверь, Скарамучча удовлетворённо сощурился. Не став мелочиться, он обхватил запястье демона покрепче, контролируя, в свою очередь ногой… пробивая доски с громким треском без всяких проблем одним сильным ударом. Изливая лишь капельку накопившихся чувств; томясь от сладкого предвкушения.       Отец Скарамучча казался прелестно крохотным на фоне всех своих «коллег», но сколько же силы и ярости умещало в себе его тело. Зато с Кадзухой, мило, он был в росте совершенно равен. А вот в силе… вряд ли.       Отпнув повисшие на гвоздях доски вместе с ними же, Отец достал из кармана брюк крупную связку ключей. Так, здесь точно должен быть нужный… его опекун был излишне дотошен в плане порядка; ключ к запасному входу обязан быть здесь.       Найдя нужный, мрачно не произнося и слова дальше, Скарамучча открыл дверь с противным скрипом, намереваясь потянуть послушного Белоснежного за собой и дальше, но…

Демон застыл на месте. Как огромный валун, который тяни, не тяни - не сдвинешь.

      Сопротивление? Сейчас? Скарамучче не нравилось. Больно. Неприятно. Больно. Больно.       — Скара, — ранее молчащий демон мягко подал голос, — я не могу зайти.       — Что?       Первое его слово. Нетерпеливое, сухое, но такое… чувственное.       — Иконы и кресты внутри, — Белоснежный тут же ответил, относясь к каждой эмоции Скарамуччи с каким-то особенным пониманием, — я не могу зайти внутрь.       Ах. Значит вот оно что. Метафоричная шерсть тут же пригладилась. Белоснежный оставался послушным, и это пробивало на сладчайшую негу; сотню ликующих чувств.       Но… но: Скарамучча не хотел отходить от демона даже на шаг. Одна мысль о том, что он должен отлучиться от своего белоснежного сокровища, пробивала на дрожь. Ну нет… Нет, нет-нет-нет, он боялся даже моргнуть. А если Белоснежный исчезнет? Вновь. Не выдержит, не справится, сердце точно остановится…       Тяжело выдохнув, Скарамучча прикрыл глаза, качая головой. Соберись.       — Оставайся здесь, — его голос звучал особенно строго. Кончик обуви начертил на земле, у носочек чужих туфель, ровную линию. Нет, мало. Скарамучча нарисовал круг, показательно замыкая любопытно наблюдающего демона в нём, — выйдешь за него, — указательный палец приподнялся вверх, утыкаясь в чужое бедро, — и я не знаю, что с тобой сделаю. Вытащу из любой выгребной ямы, если посмеешь уйти сейчас.       Белоснежный позволил себе сдержанную, но яркую в ответных чувствах улыбку.       — Ваши повадки неизменны, — демон хмыкнул, учтиво складывая руки за спиной и вставая ровно; принимая правила, — Отец Скарамучча.       Сердце названного вновь предательски задрожало, но это… ни в коем случае не повлияет на его планы.

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Необязательно было меня связывать, — тихий вздох.       В этом была своя комичность: в прошлом отрубивший руку посмевшему его только тронуть при дворце человеку, Белый ворон добровольно угодил в лапы уже другого человека впервые за всю свою сложную историю. В руки Отца Скарамуччи.       Будучи привязанным к стулу за руки и плечи, Белоснежный хмурился, тем не менее относясь к чужим трудам - щепетильно сплетённым узлам - с особенным уважением.       — Так ты от меня не сбежишь, — Скарамучча отрезал, неотрывно смотря в нежно-алые глаза сверху-вниз. Ему хотелось быть рядом. Ему хотелось замкнуть собой всё пространство. Ему хотелось объять.       — И в планах не было.       — Одни лишь слова не могут быть гарантом, Белоснежный, — прищур, — я сторонник более… силовых методов.       — Ох, Скара, — демон с улыбкой покачал головой, — ни одного демона верёвками насильно не удержишь. Особенно в комнате, лишённой божьего дыхания.       Белоснежный играл по его правилам, но Скарамучча прекрасно знал: захоти тот уйти - он бы никогда не смог его удержать, как бы сильно ни старался. Перед ним сидел, бесспорно, высший. Эта игра «в уступки» и нравилась, и раздражала одновременно: любую возможность, право на побег, хотелось отрезать.       — Мхм, — породнившееся сокращение имени вынудило губы Отца дрогнуть, — ты прав. Я не смог себе позволить, — пальцы улеглись на собственный лоб с горестным, слабым выдохом, — заковать твои нежные руки в освящённые цепи. А затаскивать тебя сюда через боль и крики, лишь бы запереть в комнате с иконами - тем более.       Улыбка на лице демона моментально растаяла. Взгляд в акте тихой неловкости дрогнул:       — Я добровольно пошёл за тобой, — голос же, в противоречие, оставался идеально собранным, — шаг за шагом. И всё же тебе так важно «удержать» меня здесь. Что изменилось за эти полтора года, Скарамучча? Я чувствую…       Скарамучча хмурился, принимаясь стучать ногтями по столу позади. Хорош. Хорош в своём анализе. Остроумии. Крайне умён. Прекрасен.

Забрать. Взять. Выжать как можно больше, каждую капельку.

Тяжёлый выдох, дрожь вновь пробежалась по уже кажущимся искрящими позвонкам.

      — …Что нам необходимо поговорить. Но я не до конца понимаю, куда ты меня привёл. Я узнаю это место по обрывкам воспоминаний твоего отца, но этой комнаты я не помн—       — Я бы не завёл тебя туда. Никогда в этой жизни, — сжав свои острые чувства в кулак, Скарамучча спокойно ответил, — то место не для тебя.       — Почему? Там побывало так много демонов, — Белоснежный с лёгкостью учуял выветривающийся след сестёр и братьев неподалёку, в другом помещении, — я стал для тебя исключением? Почему. И в чём эта пресловутая разница. Я ведь всё равно в твоих путах, лебедь.       Тишина. Стук ногтями тяжелел, приобретая рваность в ранее выверенном ритме.       — Я не чувствую и намёка на месть, — демон продолжал, и Скарамучча слушал, нет, заслушивался собственным же разбором и оголением, — и схожую к другим ненависть. И как бы сильно мне ни хотелось слиться с тобой, понаблюдать и рассмотреть изнутри - я жажду твоего ответа.

Правда. Ни капли ненависти, ни желания мести. Другое. Кажется, это считать не мог даже Белоснежный.

      — Какой болтливый, — усмехнувшись, Скарамучча склонился над заключённым, словно кот над подмятой мышкой. Руки сложились за спиной; обоняние впивалось в каждой оттенок любимого аромата, — и такой глупо доверчивый. Часто угождал в ловушки людей с таким отношением? — нотка раздражения. Собственная колкость не пришлась по вкусу.       Сложенные руки так и хотели впиться в спинку стула подле изящных плеч. Скарамучча держался, но вместе с тем уже неспешно выпускал из рук ранее сдавленные ленточки самоконтроля; нависнув, он улыбался глазами, ловя искреннее наслаждение. Впервые он так открыто чувствовал, позволив всем своим барьерам и страхам сгореть за почти годы горестного ожидания. Белоснежный в его руках.

Ничто не мешало Скарамучче быть собой; ничто не мешало ему следовать всем своим душащим ранее желаниям.

Он знал, что тосковал по мужчине. Знал, в чём именно нуждается. И принял это задолго до внезапного воссоединения.

Бог не имел права решать и судить, кого и как ему любить. Он способен разобраться сам.

      — Доверчивый, — голос таял, стоило Скарамучче оказаться столь близко; нежно алый плавился под мрачно-уверенной синевой, — правда до абсурдности глупый. Я могу назвать тебя единственным человеком, влияющим на меня вот так.       — Мм, — довольно протянув, Отец уложил руку на чужую мягкую щёку. Подушечки пальцев тут же объяло тепло. Какой сладкий, лебедь не смог сдержать порыва слегка надавить, — хорошо. Правильно. И я посмею задать вопрос, — ногти начертили невидимую линию от щёк к подбородку, губам, — как… тебя зовут?       Тяжело выдохнув, Белоснежный прикрыл глаза, подставляясь под чужое касание на манер прирученного лиса, что так долго плутал вне дома. Милый. Слабость налила руки, но Скарамучча держал пусть и мягкую, но всё же хватку.       — Грязный приём, — демон прошептал, поджимая губы, — хах. Игра на моей слабости, — боги, как же он сыпался, стараясь держать голову ровно, — Кадзуха. Меня зовут Кадзуха, Скарамучча. Не сильно важно, для чего оно тебе, но…       — Обладать, — названный перебил без тени неловкости, — других причин не существует. Не смею сомневаться, и всё же…       Прохладные пальцы свободной руки улеглись на тонкую бледную шею, с лёгкостью минуя ворот. Ммм… Скарамучча сдержал желание довольно промычать, стоило хватке сомкнуться; стоило ему оказаться в его руках. Кадык демона дрогнул; с вкуснейших на вид губ сорвался ещё один медовый выдох: томный, насыщенный, невозможно сладкий. Его хотелось слизать, сорвать с губ и втереть прямо в кожу.

Голод.

      — …Кадзуха, — опустившись к чужому ушку, Отец прошептал, срываясь на искреннюю ухмылку. Хватка похотливо окрепла: ему нравилось произносить это имя. Его имя.

В этом не могло быть сомнений.

      Тихий стон сорвался с губ Белоснежного, затягивая узелок внутри ещё крепче.

Взять. Чёрт возьми, просто взять и

      Убрав руку с подбородка, но не отпустив шею, Скарамучча бесцеремонно стянул с кисти демона перчатку, бросая краткий взгляд вниз. Хотелось похвалить: и за реакцию, и за честность. Демон реагировал на своё имя, как и должно быть, начитанный Отец знал: кожа рук почернела, когти хоть и сдержанно, но проявлялись; Кадзуха ломался, отзываясь на самое сокровенное.       — Умница.       Демон молчал, хмуро прикрывая глаза. Лёгкий румянец на щеках лишь подпитывал в Скарамучче уверенность: Белоснежный реагировал, дышал так красиво, и как это могло не льстить?       — Почему ты вернулся, Кадзуха, — в порозовевшую мочку ушек хотелось вжаться губами; закусить и хрипло выдохнуть. — Сюда. В эту церковь. Ко мне.       Желая разобрать ещё не озвученный ответ в каждом оттенке, Скарамучча убрал руки, слегка отстраняясь. Уложив их в сантиметрах от чужих бёдер, он упёрся в седушку стула, сдерживая желание впиться. Взяться за них. Взяться за выраженную талию, тонкий изгиб которой не мог спрятать ни один пиджак. Он лишь смотрел, топил в себе, убивая мрачной, но в глубине голодной уверенностью.       — Я… почуял неладное, — Кадзуха честно ответил, тяжело выдыхая; зрительный контакт впервые казался сладкой пыткой, — интуиция не давала мне покоя. Нечто настолько тонкое тяжело объяснить простыми словами, но, — взгляд приобрёл уже серьёзные нотки, — всё говорило мне о том, что я потеряю тебя, если не вернусь. Ты потеряешь себя.       Пальцы Отца удивлённо поджались. Хах? Как тонко, как интересно и как… чувственно. Кадзуха обладал особым восприятием, или же их связь была…       — Это нечто особенное, — Белоснежный ненамеренно подхватил, находя нужные слова, — тонкая ниточка между нами. То же, что заставило и тебя выйти во двор именно сегодня. В этот час, в эту минуту, в эту секунду. Сердце учуяло необходимое мгновение, и ведь я тебя даже не ждал: ты пришёл ко мне сразу же, стоило только подумать о тебе. Сам. Разве… не чудо?

Чудо. Настоящее чудо.

      — Особенное, говоришь, — Скарамучча почти шептал, излюбленно хмурясь. — Да. Ты прав. Действительно особенное.       Не то, что связывало его с детьми; иная любовь. С Кадзухой хотелось сплестись в крепкое подобие узелка; с ним хотелось разделить каждый выдох и вдох, срастись рёбрами. Сердце жаждало спрятаться в его руках; жаждало петь оды и писать стихи. Белоснежный окрылял и… прибивал к земле одновременно.       — Ни одного демона в мире мне не хотелось заковать в цепи до тебя, — взгляд тяжелел, но как-то по-особенному добро: невозможно смотреть иначе на объект своей симпатии, как бы сильно ни душили чувства, — ни одного я не видел так, как вижу тебя. И ни один человек и демон в мире не понял меня так точно, как ты. Это парадоксально, раздражающе и уже ненавистно, Кадзуха. И страдать от всего этого, кажется, уже не мне одному.       — Не одному. Иначе бы меня здесь не было, — демон подловил, а после бросил: — Скарамучча, ты говоришь так, будто знаешь всех и каждого, — не сдержав улыбки, Кадзуха произнёс, стараясь унять и свои не менее дрожащие чувства. — Совсем недавно ты спросил, часто ли доверчивый я угождал в руки людей, и у меня возник встречный вопрос: а часто ли ты, доверчивый Отец, столь нагло и бесцеремонно рвался и рвёшься в лапы демонов? Мне стоит переживать?       Скарамучча сдерживал желание усмехнуться, укрепляя хватку на несчастной седушке стула.       — Благо, я вижу, что твоя душа на месте.       Кратко хмыкнув на сказанное, Отец отстранился, нехотя убирая руки. Ненадолго. Временно. Неприятная тяжесть накрыла пальцы, моля вернуться обратно. К нему.       — Ах, так у меня она действительно есть? — краткая усмешка; пальцы потянулись к собственной шее. — И какая же она, Зузу? Наверняка тёмная и холодная, как лёд, — мгновение, и личный крестик оказался в ладони, — кажется, это то единственное, что мне подходит.       — Нет, — Кадзуха качнул головой, с доверием следя за чужими руками, — она тёплая. Холод кроется лишь в оттенке, но никак не в…       Речь демона резко сбилась, сменяясь кратким «ммм»; ни намёка на хрип и словесный хаос: лишь отличительная мелодичность и нежность. Другая реакция. Тёплый, ранее жавшийся к груди Скарамуччи крестик, был накинут им же на шею тяжело выдохнувшего Белоснежного.

Мило.

      Такая мелочь не может навредить высшему, Отец знал. А вот выбить из колеи - с лёгкостью. Красиво. Кадзухе безумно шло. Его крестик - отличительный крестик главного священника - смотрелся на шее высшего до закусывания губ великолепно.       Кожа под серебром темнела, оголяя истинное нутро демона так послушно.       — Но никак не в… что? — поддев пальцем тонкую цепочку, Скарамучча склонился, переспрашивая; тянул к себе ещё ближе. — Расскажи мне.       Расскажи больше, я так хочу тебя слышать, слушать, вникать и разбирать слово за словом. Следить за тем, как красиво твои губы смыкаются на каждой мимолётной паузе…

Взгляд метнулся вниз. К ним.

      — Холод кроется в оттенке, но никак не в ней самой, Скара, — Белоснежный уже шептал, опуская взгляд ниже в акте неозвученной солидарности. К чужим губам, — она нежная, хрупкая, глубокая и необъятная…       Скарамучча позволил себе удовлетворённую улыбку, склоняясь ближе; комплименты гладили эго и сердце. Нависая, он размывал чужие границы действительно до неловкости необъятно. Иссиня-чёрные прядки грозились вот-вот прильнуть к белоснежным щекам.       — Продолжай.       — …Чарующая, дурманящая и поглощающая с головой, кажется, совсем без остатка, — нежно-алый туманился; взгляд видимо тяжелел, не отрываясь от уже хваляще улыбающихся губ, — я теряюсь. И я…       Тёмно-синие глаза слизали чужое тягостное сглатывание; с упоением наблюдали за каждым движением пухлых губ. Скарамучча и представить себе не мог, как сильно его голодный и не менее тяжёлый взгляд - как обувь, коей он любил вжимать демонов щеками в пол - добивал уже начавшего трескаться и сыпаться Белоснежного. Разрушал так, как никто другой в его долгой жизни.       — …И я хочу ещё. Я…       — Жалкий и беспомощный, — улыбка пропитала каждый слог. Боже, как же Скарамучча наслаждался: любовь, обожание, мрачные оттенки и похоть, Белоснежный, — в твоих глазах читается мольба, — прищур; крестик натянулся туже, срывая с губ демона ещё один томный выдох, — услужливая и самозабвенная. Я знаю этот взгляд.       Отдалённо, но всё же схоже так на него смотрели до одури влюблённые девушки. С жаждой, нуждой и безмолвной мольбой.       Этот взгляд шёл Кадзухе. Даже больше: Отец Скарамучча жаждал его не менее сильно именно от него. Правильно. Всё так, как и должно быть: только Кадзуха мог получить от него всё то, что не выражалось словами; только Кадзуха мог получить и вкусить его обожание и милость.

Ему хотелось отдать всё. И у него хотелось… забрать абсолютно всё.

Например… возможность смотреть столь вожделенно на кого-то ещё. Никто не имел права видеть.

      — Как мило, Кадзуха, — губы едва касались чужих, щекоча самые-самые уголки, — высший демон бросается в ноги к человеку, священнику. Ммм, и как я могу, — ответный тяжёлый шёпот вкупе с ухмылкой, — даже на мгновение от тебя отказаться? Прямо сейчас ты принадлежишь мне, не так ли? Мало. Больше всего на свете…       Пальцы огладили дрогнувший кадык; подушечка указательного уткнулась в него плотнее в акте междустрочного контроля.       — …Я хочу закрепить это навечно.       Не сдержавшись - посыпавшись окончательно прямо на глазах - Кадзуха потянулся вперёд, тая и мягко хмурясь от моментально проявившейся ехидной улыбки: Скарамучча считал его эмоции, Скарамучча уловил его слабость, и Скарамучча… благосклонно склонился ниже, позволяя демону прильнуть к своим губам. Ожидая. Предугадывая.       — Прелестно, — Отец прошептал прямиком в поцелуй, стараясь держать руки при себе из самых последних сил. Сладкий. Кадзуха казался таким головокружаще сладким; его губы хотелось вылизать, нежно закусить и прикусить. Съесть без остатка. — Зузу, ты таешь прямо на глазах.       — Иначе… невозможно. С тобой невозможно.       Прикрыв глаза, Белоснежный сорвался на тихое урчание; нежно-розовый окрасил его щёки, выдавая все кричащие чувства. Поджав пальцы на связанных верёвкой кистях, он несдержанно углублял поцелуй, демонстрируя свой… не менее острый голод.       Тяжесть наливала пальцы вновь, Скарамучча прекрасно чувствовал. Каждый выдох, каждый вдох и томное «ммм» затягивало внутренности в тугой чёрный бантик, давя на и так хрупкое терпение.       Невозможно. Удовольствие хотелось растянуть, неспешно вкусить, но вместе с тем… забрать всё сейчас; не мелочиться, не затягивать, и…

…Отец поддавался первому.

      Черта переступлена: Кадзуха потянулся к нему сам, выражая ответную тягу; важное сердцу согласие. Как бы сильно Скарамучча ни терял голову, как бы сильно ни нуждался в большем - он не имел права пересекать черту без намёка на мало-мальскую взаимность. Это было важно. Сердце жаждало любить… и быть любимым. В этом заключалась принципиальность, на этом строилась правильность.

И…

      Взаимно. Это было взаимно. Глубокий поцелуй, выбивающий стоны и волны мурашек - красивейшая взаимность. Пальцы Скарамуччи сместились выше, накрывая вкусные бёдра, чёрт, тонкая ткань не сдерживала их тепла даже капельку. Ногти метафорично обожглись об их нежнейшую мягкость; восторженный выдох утонул в поцелуе. Ммм, впиться. Впиться как можно крепче. По-кошачьи. Как в своё. По-собственнически.       Уголки губ потянулись вверх, стоило демону сорваться на низкий стон от столь крепкой хватки; стоило ему проиграть: не в силах сдержаться, Кадзуха вылизывал его губы на манер отчаянного жалкого лиса, утопающего в собственной жажде и похоти. Скарамучча не сомневался, что он прекрасно чувствовал: чувствовал, каким желанным и необходимым был. Есть и будет. Для него. И только.       Губы игриво-голодно сминали любимые: Скарамучча чувствовал каждый оттенок чужих страстных чувств. Вкус поцелуя полнился лаской, увлечённостью, манией и особым тоном связывающей их протяжённой привязанности. Каждое глубокое любовное причмокивание, каждый тихий стон говорил о том, сколько ещё не высказанного и не выраженного таилось внутри. Обоих. Даже известно сдержанный Скарамучча… не мог удержать низких хрипловатых стонов.       — Кадзуха, — на мгновение оторвавшись, Отец прошептал, оглаживая сладкие бёдра кончиками твёрдых длинных ноготков, — скажи мне, как давно?       Услышав собственное имя вновь, демон сжал пальцы крепче, стараясь учтиво не повредить верёвки: смольные коготки то и дело проявляли себя. Оторвавшись от уже порозовевших медовых губ, от коих жалко не получалось отстраниться до, Белоснежный тяжело выдохнул, напоследок слизывая остаток тонкой ниточки слюны. Взгляд казался потерянным и тяжёлым: сбитым со всякого курса.       — Как… давно? Скара, не рассчитывай, — взгляд загорелся ярко-красным, контрастируя с нежно-пастельные окрасом щёк и оголённой шеи, — что я смогу тебе ответить даже мало-мальски вдумчиво. Не сейчас.       — Нет, Зузу, — ладонь правой руки улеглась на тёплую кожу щёк, принимаясь тяжело оглаживать; левая не торопилась смещаться с бёдер, наоборот: лишь тянулась выше, — ты послушно ответишь. Я знаю. Так и как давно, — пальцы слегка надавили на щёку, — ты носишь в себе все эти чувства, м?       Вкусно. Будучи парнем, Скарамучча прекрасно знал, как обращаться с другим. Это выворачивало его наизнанку: ощущение власти и контроля над парнем, мужчиной… другим мужчиной, им; подчинение и использование, надлом, требование прогнуться под себя - пик этого дурманящего вкуса. Ни одна женщина не могла вызвать таких чувств, это просто невозможно: Отец жаждал обладать и быть обладаемым именно парнем. Плевать на всякие правила. Он готов разбить каждое вдребезги и поступить по-своему; так, как хочется.       Одна мысль о том, что Кадзуха может отдаться ему, а он - Кадзухе - в прошлом наверняка бессонная ночь, сопровождаемая дрожью и проклятиями в сторону своей же фантазии. Сейчас же это не грёзы: это сладкая реальность.       Одна мысль о том, что Кадзуха подчинится и послушно прогнётся - его новый смысл.       — По ощущениям целую вечность, — Белоснежный признался, отвечая на вопрос, — два года - ничто в отрезке жизни старого демона, но эти… стали исключением.       Прекрасно. Ещё. Скарамучче просто необходимо ещё.       — Мхм, — ладонь Отца царапала бёдра без всякой неловкости, плавно скользя к их особенно чувствительной внутренней части, — исключением какого рода, ну же, — вторая сместилась с щёк вниз, накрывая лобок с требовательной тяжестью, особенно нагло; никакая ткань не могла защитить от прохлады его рук, — глубже, воронёнок. Сложи слова красивее…       Не сдержавшись, Скарамучча прильнул к чужому ушку вновь, закусывая его с томным придыханием; наслаждением.       Казалось, вкус брусники так и отпечатался на губах; хотелось несдержанно облизнуться.       — …Так, как можешь только ты.       — Я скучал, — стараясь держать голос, Кадзуха приоткрывал своё «сердце», тая от касаний; глаза наслаждаюче прикрылись, — тосковал по тебе каждую секунду. Думал, грезил и мечтал, сгорая от одиночества, к которому когда-то всегда относился с теплом…       Оставив на мочке нежный поцелуй, как бы выражая ласковую похвалу, Скарамучча опустился ниже, прямиком к паху, накрывая ладонью то уязвимое, на что хотелось посягнуть с самого начала. Желание прошептать в нежное ушко хрипловатое: «хороший мальчик» так и замельтешило, стоило Белоснежному сжать ноги покрепче в акте сладкой нетерпеливости; нагло вжать руку в себя плотнее.       — Умница, — Скарамучча искренне улыбался, смакуя; ладонь принялась ласково приглаживать, — ещё.       — Я, м-мм, — Кадзуха закусил губу, сдерживая желание поддать бёдрами в любимые руки, — изводился по тебе, Скара. Влюблённо и отчаянно. С самого первого контакта. Я…       Твёрдый, тёплый и такой… сладко мокрый. Скарамучча прекрасно чувствовал, как пошло и жалко ткань скользила под пальцами, неспешно пропитываясь смазкой. Сладкий. Ммм, чёрт, ну какой же сладкий. Ногти второй - не ласкающей руки - впились в свою же ладонь; тяжесть налила низ живота, дурманя все его мысли.       — …Я так в тебе нуждаюсь, — тихий стон, стоило руке Отца довольно впиться крепче, — я… без ума от тебя. Хочу. Люблю. Скара…       Перед ним, Отцом Скарамуччей, дрожа и изнывая, чуть ли не капая, разрушался высший. Жалкий, разморенный, до очарования течный. Его хотелось уложить на стол, не забыв сжать хрупкую под его крепкой хваткой шею; вжать как можно крепче. Загнать в импровизированный угол, довести до ручки и… глубоко войти.

Как же сильно… Скарамучча тёк сам.

      Ммммм… Заполнить до упора, заставить выгнуться и сладко сбиться; на мгновение задохнуться, но принять его до конца. Слизать с губ каждый медовый стон, заставить заплакать и окончательно рассыпаться; выжечь своё имя в каждом выдыхаемом слове. Натягивать и жадно вкушать, вжимая щекой в пол, стену, себя, всё равно, словно маленькую белоснежную шлюш—       — Скара…

Ммм. Ещё. Ещё. Ещё. Вот так. Скарамучча впервые так млел от произношения своего же имени.

      То, что Кадзуха являлся демоном, умножало всё в десятки раз. Что-то внутри Скарамуччи ликовало; что-то внутри него изнывало от восторга и неописуемого обожания.       — Да?       — Твоё сердце говорит со мной до прелестности громко, — Белоснежный почти прошептал, подрагивая от наглой ласки, — ты… такой сладкий. Каждый стук говорит мне больше, чем любое возможное слово. Ты такой, — нежная улыбка, — любящий. Что, уверен, прекрасно понимаешь сам…       — Понимаю, — Скарамучча мягко сощурился, — понимаю просто прекрасно.       Уже согревшиеся пальцы потянулись к ремню, минуя его и с лёгкостью расправляясь с пуговицей. Никакой грубости в движениях и даже намёка на желание разорвать или вырвать мешающее: каждый атрибут белоснежного костюма воспринимался как нечто до неловкости священное. Каждый фрагмент образа кружил голову, особенно мило завязанный в волосах алый бантик—       Запустив пальцы глубже, на уровень далеко зашедшей обсуждаемой темы, Отец почти замурлыкал, стоило густой смазке моментально запачкать руки. Ммм. Ну какой же мокрый белоснежный малыш, даже запачкал брюки.       — Зузу, боже, — большой палец накрыл мокрую головку, вынуждая смазку пошло захлюпать; предэякулят жалко тёк и тёк, — как мокро. Скажи, кто-то касался тебя так в прошлом, м, малыш? Подробно.       Ласковые прозвища так и текли, как и они оба. Скарамучче хотелось ласкать. Мурлыкать. Объять и касаться. Обнять фантомным хвостом и впиться в загривок зубками, боже, как он глупел. Кадзуха… Кадзу…       Пальцы выглаживали и дурманили своим томящим темпом; плавно скользили от основания к самой головке, изводя так чертовски правильно. Так, чтобы заставить течь ещё больше, провоцируя новую глубокую трещинку.       Мягко нахмурившись вновь, Кадзуха тяжело выдохнул, почти выстонал, спеша структурировать все свои воспоминания: много кто испытывал к нему интерес, влечение и чувства; много кто пытался коснуться и посягнуть на его честь, но… он оставался неприкосновенным. Десятки господ и дам, самые властные и жестокие правители… обжигались о его улыбчивый холод, способный пробрать до самых костей.       Одного он проигнорировал, второго чуть ли не убил, переворачивая весь государственный строй с ног на голову, третьему отрубил руку, четвёртой холодно отказал, а пятой поклонился с вежливым: «извольте, я не тот, кто вам нужен», шестой и седьмой тоже, восьмому и девятому…

Продолжать можно вечно.

      — Никогда и никто, — ещё один медовый выдох, — я никогда не стремился обрастать связями подобного рода, и это точно должно тебе польстить, лебедь. Я… преисполнен голодом только к тебе. Иначе, м-мм, — очередной стон сорвался с губ, стоило Скарамучче улыбчиво схватить его крепче, принимаясь пошло скользить ладонью вверх-вниз, — м-меня бы здесь не было.       — Значит, я первый? Мм, и ведь как действительно лестно, — Отец заслушивался мокрыми звуками, обхватывая член демона покрепче; выжимая каждую - наверняка вкусную - капельку. Пальцы скользили с приятнейшей лёгкостью: мокрый Зузу продолжал послушно кормить, даря каплю за каплей, — Белый ворон в моей скромной церквушке, с моим Отцовским крестиком на шее. Чуть ли не раздвигающий передо мной ноги. Мой, — опустив свободную от ласки руку вниз, он раздвинул гульфик брюк пошире, избавляя себя от скованности всяких движений. — Мокрый, жалкий и такой покладистый. Хороший мальчик.       — М-ммм…

Да, вот так. Хорошо. Скарамучче было плевать на собственное ноющее возбуждение и желание взять. Он наблюдал. Насыщался. Наслаждался.

      — Всецело принял свою роль, не так ли? — рука Скарамуччи улеглась на белоснежную шею вновь; боже, лишь от одного этого жеста он становился до неловкости твёрже. Куда ещё. Вторая же рука ускорилась: сдерживать собственный голод и похоть было всё тяжелее, нет, более не имело смысла, — не режешь верёвки, хотя мог бы; не выражаешь ни отказа, ни согласия. Позволяешь себя трогать человеку, подобно маленькой и голодной, — громкое хлюпанье залило помещение вкупе с мелодичными стонами, Отец явно срывался, пошло любуясь чужой беззащитностью, — рогатой шлюшке.       Скарамучча прекрасно знал все слабости, был опытен за счёт скучающей самоласки, и раз Белоснежный решил принять образ мужчины - ему явно не спастись.       — У тебя наверняка есть рожки, у каждого демона есть, — тёмно-синие глаза мрачно-пошло скользили за каждым своим тяжёлым движением, — покажи их мне.              Впившись коготками в свои же ладони, Белоснежный сдержал желание откинуть голову назад, сладчайшим образом изнемогая. Мгновение, и… милейшие белоснежные рожки показались глазу, но сам Кадзуха свои глаза поспешил прикрыть.

      Рожки - весьма личная тема, но…

      …Скарамучча имел над ним власть, и это слабо сказано: с сегодняшнего дня он владел его истинным именем, как и им самим, стоило поцелую переплести их друг с другом; уже как два года заполнял его несуществующее сердце собой. Любовь превращала его - Белого ворона - в верного, отчаянного и нуждающегося щенка; в действительно готового послушно раздвинуть ноги демона.       Будь они связанными одним путешествием спутниками, он бы точно изнемогал от распирающих грудь чувств. Таял бы от нужды в большем; трескался от возможной невзаимности, но… никогда бы не настаивал, ходя на метафоричных цыпочках. Аккуратно, нежно, молчаливо любяще.

Секундочку… откуда Скарамучча вообще узнал его демоническое прозвище? Искра логики мелькнула в голове, так-то, Белого ворона.

      — Какая прелесть, — пальцы Отца тут же оторвались от шеи, тянясь прямиком к изогнутым рожкам, — я ожидал более грозную форму, Кадзу, — подушечки прошлись по основанию, задевая парочку плюшевых прядок; демон тут же видимо задрожал, провоцируя улыбчивый вопрос будто бы невзначай: — М? Небольшая слабость, как я погляжу. Ммм, мило.       — Рога - с-слабость, — Белоснежный подставлялся под касания, прекрасно чувствуя, как подходит к пику; голос предательски дрожал, — любого демона. Н-не просто так мы их почти никогда… не показываем.       — Меня интересуют только твои, — Скарамучча мягко отрезал, оставляя на закруглённом кончике рога контрастно-нежный поцелуй, — на всех остальных мне с высокой колокольни плевать, — он перешёл на шёпот, смакуя сладкие стоны, — ты можешь доверить мне каждую свою слабость, Кадзуха. Разве я похож на того, — наклон, шёпот в самое ушко, — кто станет ими делиться? Делиться в принципе.       — Нет, С-Скара, даже будучи глупым сейчас, — демон прикрыл глаза, — я прекрасно понимаю, что нет.       — Правильно, — поцелуй отпечатался на мочке; пальцы выглаживали донельзя чувствительные рога, сводя их владельца с ума, но движения руки внизу, в противоречие, не позволяли кончить. Скарамучча растягивал собственную трапезу, — смышлёный маленький воронёнок. В моих руках ты можешь, должен оголиться, — губы неспешно скользили к шее, оставляя дорожку из влажных, особенно голодных поцелуев, — раз испытываешь взаимность. Я люблю наблюдать и слушать; я люблю видеть полную картину, — краткая пауза, губы впились в белоснежную кожу, оставляя на ней такой говорящий и подчёркивающий… засос; первую явную метку, — и я хочу видеть тебя. И я оголю тебя полностью, если потребуется, малыш Зузу.       От малыша к воронёнку, от воронёнка к шлюшке, да, Скарамучче нравилось дарить ему прозвище за прозвищем.       Ухмыльнувшись сорвавшемуся томному «ммм» - демон явно таял от слов и прозвищ - Отец сжалился, даря нужную стимуляцию, наблюдая и слушая с ухмылкой. Чувства. Вкус. Чистейшей наслаждение: Кадзуха выворачивал его суть наизнанку, пробуждая всё когда-то спящее внутри.       — Люблю, — с губ лебедя несдержанно сорвалось.       Пошлое хлюпанье залило помещение вкупе с мягкими, до одури медовыми стонами, что хотелось съесть. Вторая рука нагло ласкала рожки, следуя общему темпу; демон чуть ли не хныкал, теряя всякий контроль над собой.       Скарамучча заставит Белого ворона кончить. Это сделает именно он. И именно он дал ему на это право, свою снисходительную милость. Именно он… ах, да, хороший мальчик.

Не выдержал и с лёгкостью сдался.

      Издав громкий, особенно протяжный вкусный стон, Кадзуха уткнулся в рубашку плотно стоящего к нему Скарамуччи, жалко кончая; тихо выскуливая, словно бы рассыпаясь по частям. Пачкая пальцы и брюки своего чернопёрого хозяина.       — Ммм, — Отец оценивающе протянул, любовно осматривая запачканные Белоснежным пальцы; тихие постанывания ещё срывались с губ демона, теряясь прямиком в рубашке Скарамуччи. Рожки мягко вжались в кожу, трясь о ткань с каждым тяжёлым выдохом, — прекрасно. Ты так меня радуешь.       В ответ лишь тяжело выдохнув, Кадзуха вжался крепче, стараясь прийти в себя. Собраться хоть капельку. Связь с человеком ломала его, иссушала, влекла. Страдали - в самом прекрасном смысле - оба.       Тишина, разбавленная тихими стонами послевкусия и сбивчивыми попытками отдышаться. А Скарамучча? Скарамучча неловким образом молчал, выглаживая серебристые локоны до невозможности ласково.

Властность и голод шли рука об руку с накатившей необъятной нежностью.

      Он хотел. Он был единственным в дуэте, не получившим разрядки. Всё его существо ныло и скулило, как бы собрано он ни выглядел. Белоснежный, Кадзуха прямиком перед ним, но… он не мог. Что-то внутри не позволяло перейти к большему, что-то внутри тормозило. Но что? Скарамучча пытался нащупать, шерстя каждую внутреннюю полочку.       Белоснежное солнышко льнуло, лишь добивая. О какой безмозглой похоти вообще могла идти речь? Он хотел взять, но не мог, разбиваясь о собственные - возможно глупые - принципы. Да, они были. Кадзуха был для него всем: не просто объектом одержимости, на который бы он мог посягнуть столь грязно, нет. С ним хотелось большего, чего-то более чувственного; к чему-то настолько святому невозможно прикоснуться сейчас.

Рассудок и сердце вышли вперёд, выбивая всякие двери.

      Он не мог взять его здесь. Он не мог насладиться им здесь сполна так, как когда-то отчаянно грезил. Протяни руку - и Белоснежный его, но… это лишь пятнало. И демона, и его чувства к нему. Безвыходно. Тупик.       Мрачный подвал под церковью и его нескромная похотливость - чёрное пятно на образ его красноглазого «божества». Неуважение. Отсутствие трепетности. Он уже испил достаточно, он уже посягнул, важно чувство меры.

Не сейчас.

      Жаждя взять, жаждя заполнить и забрать последние капельки сил и осознанности, Скарамучча, тем не менее… был готов упасть на колени первым. Занять иную роль. Проявить все свои чувства, высказать любовь и обожание, потакая своим мрачным властным граням.       Ведь он прекрасно видел, как мало было им обоим. Коготки на руках демона проявлялись вновь, говоря о не до конца утолённой жажде.

Закономерно. Скарамучча отдал слишком мало взамен на то, что взял.

      Не став более произносить и слова, Отец пришёл к какой-то лишь себе понятной идее. Обойдя своего белоснежного узника, он пробрался пальцами под некрепко связанные - он так не хотел сделать больно - верёвки, принимаясь стягивать пиджак с плеч демона щепетильно и внимательно.

И нет, он его не развяжет. Хоть в этом сохранялась его холодная принципиальность.

      — Скара? — Кадзуха тут же поспешил спросить, пытаясь понять.       — Что? — Скарамучча спокойно ответил, вытягивая уже второй рукав через верёвки. Секунда, одна, две и четыре, и пиджак оказался успешно выужен. Сдержав желание вжаться в него лицом, сделать глубокий влюблённый вдох, Отец накинул его тому обратно на плечи, вынуждая свободно свисать. Красиво. И более оголённо.       Один взмах тканью, и лёгкий аромат жжёной брусники прильнул к лицу, вынуждая на мгновение сломаться. Не зря он сходил с ума, боже, определённо не зря.       Оставшаяся на теле Кадзухи тонкая белоснежная рубашка демонстрировала всё, что так и хотелось разглядывать с восхищением: тонкую шею, изящнейшую линию ключиц, выразительную талию, что прекрасно подчёркивалась; слегка просвечивающийся подтянутый живот, кажущийся таким до невозможности плюшевым. Какой другой парень, вообще любая возможная женщина могли стоять рядом? Совершенство. Его личный идеал.       — Что у тебя в голове, — склонив голову набок, Белоснежный учтиво спросил, ловя каждый взгляд, — лебедь? Что-то написано у тебя на лице, а что-то явно прячется за кулисами. Что.       — Ничего хорошего, — Скарамучча спокойно ответил, подходя к демону впритык вновь, — ворон.       Мгновение, и пальцы принялись расстёгивать верхние пуговицы собственной рубашки. Алые радужки завороженно дрогнули, цепляясь за каждый оголяющийся участок кожи; лебедя ели глазами.       — Возможно, демонстрация моей принципиальности и мягкотелости, — прикрыв глаза, Скарамучча невозмутимо опустился к пряжке своего же ремня, — а возможно дурацкой любви, не позволяющей мне поступить с тобой сейчас всецело по-своему. В любом случае это временно, не так ли?       Тяжело выдохнув, Кадзуха промолчал, цепляясь взглядом за оголившиеся бёдра, частично прикрываемые подолом шёлковой рубашки. Когти заострились сильнее, что не смогло ускользнуть от тут же заулыбавшихся Отцовских глаз. Не один он был голодным, не один он любовался и восхищался… и это невероятным образом льстило и приглаживало колючее эго.       — Так у тебя, — тяжёлый выдох; Кадзуха поспешил отвести взгляд, вспоминая о манерах, но улыбка всё равно мелькнула на губах, — имеются планы на меня? Лестно.       — Да, Зузу, — без тени неловкости усевшись на колени демона уже чуть ли не всецело обнажённым, Скарамучча усмехнулся, прекрасно чувствуя очаровательную твёрдость и мокрость: Белоснежный так мило реагировал на него при любом раскладе, — имеются. И каждый, — уткнувшись пальцами в чужой загривок, он перешёл на шёпот, проходясь по коже ноготками, — ты слезливо и задыхаюче прочувствуешь на себе. Обещаю.       Прекрасно. Он угрожал, сидя на коленях высшего демона в одной лишь рубашке, невозмутимо заглядывая в оценивающие, улыбающиеся, явно затуманенные голодом алые солнышки. И кто же в итоге проиграл? Кто в сути своей обнажился, беря на себя принимающую роль первым?       Глубоко влюблённый Отец Скарамучча, прокручивающий в голове сцену за сценой, где Белоснежный с громкими стонами ломался под ним, очевидно.       Коготки, некогда проходящиеся по загривку нарочито по-кошачьи, аккуратно сместились ниже; ладони сложились в крепкий замочек, отчего Скарамучча вынужденно поддался вперёд. Даже лёгкое движение бёдрами нещадно ударило по и без того хрупкому самоконтролю; и пусть Отец и оставался внешне собранным - насколько это вообще позволяли их специфичные и полные страсти обстоятельства - его выдал тяжёлый выдох. Выдох, моментально сорвавшийся с губ, стоило вжаться дырочкой во влажный от предэякулята твёрдый член.       — Мм, Кадзуха, и ты снова такой до очарования мокрый, — качнув бёдрами, он пошло потёрся вдоль, чувствуя приятное трение. Тихое хлюпанье вынудило довольно закусить губу, как мило, — ты и правда жалкая течная шлюшка, ну кто бы мог подумать.       Принявшись поддавать бёдрами, Скарамучча улёгся на чужую грудь, выдерживая медленный, особенно томный темп. Игривый, до чёртиков плавный и изводящий. Приятный жар и твёрдость, бархатность, мягко сводили с ума; скользить о него было так приятно. Чувствовать Кадзуху было до эйфории приятно: Отец смаковал каждый томный выдох, каждое очаровательное хлюпанье, каждое ответное движение бёдрами вверх, так и шепчущее: его хотят взять.

Ах, да, и это было всецело взаимно.

      Не сдержавшись, демон принялся поддавать бёдрами так, как позволяла ситуация: сдержанно, очень голодно, но послушно; вжимаясь крепче, пачкая, издавая протяжное и довольное «ммм» из раза в раз, стоило головке пройтись по столь желанной дырочке.       — Х-Хах, Скара, — демон нежно усмехнулся, закусывая губу, стоило названному потянуться к его алому бантику в волосах; одно движение, и длинные волосы прильнули к плечам и ключицам, одомашнивая его извечно «рабочий» образ, — и кто из нас сейчас шлюшка? Ты так мило запачкал мне рубашку почти насквозь. И твои движения в какой-то степени, — тяжёлый выдох, — легко назвать отчаянными, зависимыми, жалкими. Шлю-шка.       — Понятно, — Скарамучча кратко хмыкнул, убирая руки с шеи одним показательным размашистым движением, — кажется, мы малость перешли черту. Так не пойдёт. Разве я…       Приподнявшись без тени промедлений, он отстранился назад - насколько позволило сидение на коленях - заглядывая в алые солнышки уже мрачно, властно, отличительно холодно. Не так, как он смотрел на всех других, нет, Кадзуха сглаживал все его острые края, но смотрел он…

…Так, чтобы показать всё своё недовольство доходчиво.

      — …Разрешал тебе настолько нагло своевольничать? Не припоминаю, — прищур; тёмно-синий прожигал сверху-вниз, демонстрируя явное желания возвыситься. — Я уже успел заметить то, каким покладистым и хорошим мальчиком ты можешь быть. Продолжай.       — Ммм, — Кадзуха протянул, прикрывая глаза с явной лукавой полуулыбкой, что не успела толком спрятаться. Обойдясь без слов более, он кратко кивнул, слегка склоняя голову вбок.

Чем бы его человек не тешился.

      — Твоя ехидность у тебя на лице написана, — Отец бросил, прикладывая к уголками губ демона некогда запачканные им же пальцы, указывающе опуская их, — давай посмотрим, удастся ли тебе сохранить настрой. Мне так любопытно, — ноготки крепко впились в плечо, царапая. — Я надломлю тебя в этом плане, Кадзуха. И сейчас, и через пару дней, и через месяцы, и через годы…       — Пожалуйста, — Белоснежный тут же бросил, срываясь на явную, надеющуюся хмурость.       — Прекрасно, хоть что-то мы закрепили, — краткая усмешка, — умница.       Мысленно похвалив Кадзуху за отсутствие ответа - этот засранец умел в пусть и сглаженные, но колкости - Скарамучча перешёл к следующему шагу, стараясь всё сделать правильно.       Принять его сейчас он бы точно не смог, как бы сильно ни был уверен в обратном из-за похоти, явной рассеянности и мутности разума. Так. Так-так-так. Бери он малыша Зузу, что бы он…

Ах, верно: отымел бы пальцами как можно глубже и слаще, дабы тому было легче принять его до упора.

Ммм…

      Беззащитного, вдавленного в стену или всё то подходящее, что могло бы послужить опорой. Мокрого. Мило хныкающего. Податливого. Пальчик за пальчиком, до последней фаланги…       Опустив голову и сжав плечи Белоснежного под влиянием очередного прилива пошлости, сметающего в его голове абсолютно всё к чёртовой матери, лебедь мысленно считал до трёх.

Ему нужна растяжка. Если он хочет довести дело до конца - совершенно точно нужна.

Отдаться Кадзухе - одна из его самых неловких и глубоко спрятанных от смущения мечт.

      Сорвавшись на сбивчивый выдох, Отец вжался в плечо любимого демона, не спеша усаживаться обратно. Не спеша тереться, хотя ему безумно понравилось. Заместо этого он… перешёл к следующему шагу, неспешно входя в себя подушечкой среднего пальца. Туго. Наверняка как в…

Чёрт-чёрт-чёрт. Не думать. Заглушить все мысли.

      — Даже не позволишь помочь? — Кадзуха внимательно следил за тем, как мило Отец Скарамучча хмурился, растягивая, подготавливая себя под него, — я понимаю человеческое тело гораздо чутче, чем ты думаешь. Ммм, Скара, — он обиженно-плюшево нахмурился, ловя особо красивый выдох с любимых губ, — это слишком жестоко.       Прекрасно, Кадзуха осознавал и чувствовал, как глупеет и рассыпается снова: мысли о том, какой наверняка Скарамучча тугой, тёплый и мокрый, идеальный… туманили разум, вынуждая приятно теряться. Лебедь с присущей себе педантичностью готовился к собственному поеданию.       — Нет, — лебедь бросил, стараясь привыкнуть к несколько новому для себя ощущению заполненности, так… необычно, но в послевкусии приятно, — не позволю.       Иметь себя было чем-то определённо новым. И в какой-то степени Скарамучча логически понимал, что нужно делать. К первому пальцу последовательно присоединился и второй, стоило капельку привыкнуть. «Прекрасно», он чувствовал нарастающую жадность и нетерпеливость: на мокрый член Кадзухи хотелось насадиться как можно скорее; о его влажный живот хотелось потереться, но… нет, терпение. Каждый шаг требовал выверенности.       Пусть белоснежный малыш помучается, пусть натечёт побольше, устраивая видимый беспорядок. Пусть он помечтает о нём, пусть… жалко поизводится.       Пальцы сладко хлюпали, имея дырочку в комфортном темпе, и это сводило с ума обоих. Часть смазки капала прямиком на белые брюки, вынуждая демона тяжело сглотнуть.       Deus, Кадзуха так и грезил наконец оказаться внутри; коготки так и чесались, как и его изголодавшееся демоническое «я», не желающее терпеть, слушаться и тянуть. Грезил о том, как вкусно их бёдра соприкоснуться вскоре, ммм, совсем чуть-чуть. О том, как наверняка Скарамучче пойдёт оказаться до упора заполненным им; как ему пойдёт насаживаться, покачиваться и принимать сантиметр за сантиметром. Нежная кожа его лебедя так остро пахла ладаном, ммм, и как же прекрасно будет осквернить его тело собой.       Мысли Скарамуччи полнились схожим чувствами, идентичным голодом. Но спустя пару минут в его голове наконец-то щёлкнуло:

      Достаточно.

      Уложив ладонь на тут запачкавший его пальцы член, направляя, Скарамучча вжался в него дырочкой без лишних слов, сдерживая желание закусить губу. Белоснежный тут же задержал дыхание, демонстрируя прелестнейшее предвкушение, поблёскивающее в уже отдающих красным глазах.       Уткнувшись как можно плотнее, но не спеша насаживаться, Отец сместил руки к ненадолго оставшимся без внимания рогам. Крепко обхватив их, он ухмыльнулся тут же сорвавшемуся мычанию, с особым удовольствием растирая их смазку по всей их ребристой длине.

Секунда, две, три…

      И Скарамучча насадился на пару сантиметров, смыкая чужие рожки как можно крепче. Хриплый стон тут же пробил его на усмешку, вынуждая гордо залюбоваться. Кадзуха хмурился, тая от ощущений, вместе с тем ходя по лезвию ножа. Не до конца. Скарамучча оседлал его не до конца. А он уже разваливался, уже терялся, потому что его слабость - рога - нагло, играюче использовали. Стоял на краю бездонной пропасти, в которую его с секунды на секунду столкнут.

…Ещё с десяток, и…

      Скарамучча насадился до упора, срываясь на свой первый и особенно томный, низкий стон. Со шлепком, с тяжёлым ударом о мягкие бёдра, вынуждая Белоснежного чуть ли не рухнуть в своё плечо. Он не ожидал, совсем не ожидал, что внутри Скарамуччи… будет настолько хорошо, туго, идеально; не ожидал, что его рожки будут по-хозяйки выглаживать, не ожидал, что…       — Хороший мальчик, — Отец прошептал с полуулыбкой, наслаждаюче считывая каждую эмоцию Белоснежного; его чувственный крах, — кажется, мы наконец играем, ммм, по моим правилам, — щёки приятно горели: чувствовать Кадзуху внутри себя было чертовски хорошо; кожа тёрлась о прохладную ткань брюк, демон был в нём полностью, — умница, — пальцы выглаживали уже отдающие теплом рожки, используя их как удобную опору, — смышлёный сладкий малыш, я так и чувствую, как ты продолжаешь течь всё больше. Думаю, мне не стоит в очередной раз подчёркивать, — смешок, Отец принялся тягуче насаживаться, упиваюче вслушиваясь во влажные звуки, — кто ты?

«Шлюшка»

      — Ну как я могу, — тихий стон, — с тобой иначе.       — Никак. Не можешь.       Поверженно нахмурившись, Кадзуха прикрыл глаза, чувствуя, как с него метафорично сыплется кирпичик за кирпичиком. Скарамучча был таким тугим и тёплым; мягкие стеночки обхватывали его член до головокружения жадно. Так мог только он. Никто больше. Только Скарамучча мог выворачивать его суть наизнанку настолько просто; по-собственнически голодно, действительно выжимая из него каждую капельку.       Пошлые, пока что весьма тихие звуки бьющихся друг о друга бёдер заполнили небольшую комнатку вместе с тихим скрипом; бархатные стоны Кадзухи вкупе с более сдержанными стонами Скарамуччи вбивались в каменные стены.       Над их головами, буквально в паре десятков метров, находился главный церковный зал; священная колыбель. Место, где Скарамуччу, голодно насаживающегося на другого мужчину прямо сейчас, знали как праведного и верного службе Отца.       — Боже, Скара, — Кадзуха прошептал медово тягуче, наслаждаясь каждым движением; как же сладко лебедь скользил, как сладко насаживался, позволяя себя использовать, ммм, ублажая так правильно, — ты… доводишь меня до ручки. Хорошо.       — Такая болтливость тебе больше к лицу, Зузу, — довольный прищур, но, в противоречие хвалящим словам, Скарамучча приостановился, заглядывая в туманные красные радужки, — но я предпочту… лишить тебя слов вовсе. Заткнуть.       Скарамучче нужны стоны, он хотел слышать. Больше. Ему нужны милые слёзы удовольствия, ему нужна покорность, состояние полной разрушенности. Ему нужен отыметый до ручки Кадзуха.

Его имя - единственное, что должно остаться в голове.

      — И ты не кончишь, — пальцы обхватили рога крепче, Отец плавно заскользил вверх, льня к украшенной метками шее; проводя язычком по дрожащему кадыку, — пока я не разрешу.       Не дав демону вставить и слова, Скарамучча насладился до упора резко и грубо, слизывая громкий мелодичный стон с чужих мягких губ.

Да… вот так.

      Эти рожки не хотелось выпускать из рук. За них хотелось держать, имея глубоко и так же грубо. Вынуждая биться о прутья клетки, коей он готов стать на время. Без возможности сбежать, имея возможность лишь отдаться. Ему. Только ему.       Ещё один громкий шлепок, Отец контролирующе наращивал темп, наслаждаясь рвущимися от его настойчивости сладкими стонами. Хорошо. Уже собственные стоны не могли удержаться в груди, срываясь с каждым новым звучным шлепком. Скарамучча имел его так, как позволяло сердце, не позволяя даже выдохнуть в сторону всецело ведущей роли.       Ощущать член парня внутри себя так обворожительно приятно. Наверняка Кадзуха растает, задохнётся в собственных очаровательных стонах, стоит ему войти; прижать собой к чему угодно и где угодно.       Каждая грязная мысль сопровождалась шлепком. Каждая новая похотливая идея отдавала вниз вместе с новым толчком.

Этим ощущением хотелось поделиться. Подарить его при малейшем намёке на разрешение.

      Ммммм, какой приятный угол Скарамучча нашёл. Господи, как хорошо. Каждое новое движение провоцировало волну мурашек, хватая его сердце в тиски. Хорошо. Просто невозможно.       Сместив одну кисть с рога, Отец запустил дрожащую руку в шелковистые белые локоны, принимаясь наматывать их на запястье грубо, по-хозяйски. С жаждой держать, полностью контролировать. И он прекрасно чувствовал, как Кадзуха шагал по грани, держась за тонкую ниточку самоконтроля: так хотел кончить, но терпел, следуя озвученному приказу.

Хороший. Хороший-хороший-хороший.

      Алые слёзы выступили на веках, вынуждая глаза Скарамуччи с умилением дрогнуть. Интересная реакция. Милая. Подходящая. Правильная. Это то, что он так давно жаждал лицезреть.       Один взгляд на то, как мило Кадзуха захныкал, сделал его ещё твёрже, ещё чувствительнее, ещё…       — Можно, Кадзуха, — голос Отца впервые задрожал, теряя всякую собранность: он был совсем на грани, ударяясь о найденное чувствительное местечко с каждым новым толчком. Кадзуха жадно поддавал бёдрами навстречу, теряясь окончательно, — кончай.       Стоило разрешению озвучиться, стоило Скарамучче наконец над ним сжалиться - Белоснежный сорвался, кончая внутрь с особенно довольным стоном. Моментально. Жалко. Облегчённо. Подобно маленькому верному щенку. И ему ответили взаимностью спустя пару тройку секунд: ощущение разливающегося тепла внутри, казалось, вбило последний гвоздь в крышку гроба его самоконтроля. Отец даже не заметил, как крепко, как отчаянно он вжался в грудь демона, пытаясь отойти от взорвавшей все чувства разрядки.

И то каким до неловкости полным он был.

      Тонкая рубашка Кадзухи, как и его белые брюки, были основательно заляпаны. Ткань верха просвечивала ещё больше, оголяя влажный подрагивающий живот.       — М-Ммммм… прекрасно, — Скарамучча произнёс рвано, стараясь отдышаться; рука ослабла, отпуская волосы, а вторая и вовсе соскользнула с рогов, падая на то и дело вздрагивающее плечо спутника, — ты... замечательно для меня постарался. Хороший. Хороший мальчик. Просто великолепный, — рваный поцелуй отпечатался на ткани, — Зузу.       — М-Мхм…

≫ ─ 𓄿 ─ ≪

      — Думаю, теперь мы можем поговорить, — накинув на плечи свой единственный нетронутый в порыве страсти атрибут одежды - белоснежный пиджак - Кадзуха уселся на скамью под излюбленной лиственницей, бросая мягко-улыбчивый взгляд на хмурого Отца, что не спешил садиться, ловя на себе недоумённые взгляды со стороны.       Подобрать для Скарамуччи что-то чёрное из своего гардероба было весьма непростой задачей: демон стремился уйти от этого цвета всеми силами - как-никак, чёрное оперение из них двоих было только у одного - но что-то да сохранилось. Тем не менее, даже при скудном выборе, лебедю его одежда безумно подошла.       Очевидно, что у его человека не было запасной одежды с собой, а выходить во всём том, в чём они были на момент близости, и в том, что они… ох, да: не вариант.       — О нас, — Скарамучча кратко бросил, раздражаясь каждому брошенному на себя чужому взгляду. Благо, они были далеко от всяких жаждущий сунуть свой нос куда не следует, — да, можем.       Похлопав ладонью по свободному местечку рядом, как бы приглашая сесть, демон сопровождал каждый шажок Отца взглядом, что теплился особенной нежностью. Они столько наговорили друг другу, но вместе с тем… будто бы не выразили ничего прямо. Одно было ясно: это было взаимно.       — Но перед тем, как мы начнём, — пальцы потянулись к учтиво перекрашенному в чёрный пиджаку, что Кадзуха ему заботливо дал, — я хочу попросить тебя кое о чём.       — О чём?       Смех детворы и скрип изредка открывающихся церковных дверей то и дело заполняли возникший пробел в и так хрупком разговоре. Жизнь кипела, а вот для Скарамуччи… время словно бы застыло.       — Я… хочу заключить с тобой контракт.