Наследник престола и его странные предпочтения

Июнь в королевстве был временем балов и светских раутов. Воздух звенел от смеха, шелеста платьев и музыки, доносившейся из открытых окон бального зала. Но для Ло этот месяц окрасился в тревожные тона. Его странное состояние не проходило, а лишь усугублялось, обрастая новыми, пугающими подробностями. Он уже не мог отрицать очевидного. Утренняя тошнота стала ритуалом. Он научился просыпаться раньше Эграсселя, чтобы тихо пережидать приступы в одиночестве в прохладе ванной комнаты, упираясь ладонями в холодный мрамор раковины. Его обоняние стало невыносимо острым. Он чувствовал запах духов фрейлины за три коридора, а аромат жареного мяса с кухни заставлял его желудок сжиматься в болезненном спазме. Самым же пугающим было другое. Однажды вечером, переодеваясь, он положил руку на низ живота и замер. Под тонкой кожей угадывалась едва заметная, но несомненная плотность, маленькая выпуклость, которой раньше не было. Сердце его бешено заколотилось. Он стоял перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение: чуть осунувшееся лицо, тени под глазами и… этот намек на тайну, которую он носил в себе. Он знал. Он почти был уверен. В его роде такие вещи не были редкостью. Но страх и растерянность были сильнее радости. Как сказать Эграсселю? Что подумают при дворе? Что скажет его отец? Эти мысли крутились в его голове бесконечной каруселью, пока он старался изо всех сил сохранять привычную маску беззаботности. Эграссель чувствовал его отстраненность. Его забота стала еще более навязчивой, почти удушающей. Он не отпускал Ло далеко от себя, его глаза постоянно искали его в толпе, а пальцы то и дело тянулись к нему, как будто чтобы убедиться, что он все еще здесь, все еще реальный. — Ты что-то скрываешь, — как-то тихо сказал он им одним вечером, когда Ло снова отвернулся от предложенного блюда. —Просто устал, — стандартно отмахнулся Ло, уставившись в окно на темнеющий сад. Эграссель не стал настаивать.Но в его взгляде застыла тяжелая, невысказанная тревога. Этой тревогой были пропитаны не только они. В тени роскошных коридоров дворца зрело недовольство. Старая аристократия, и без того смотревшая на связь принца с бывшим слугой сквозь пальцы, была в ярости от слухов о возможной беременности. Беременности! От этого… существа. Наследник престола не мог быть зачат в таком мезальянсе. Это был позор для династии. Именно в стане этих обиженных вельмож и созрел план. Это случилось в один из тех редких дней, когда Ло удалось вырваться из-под опеки Эграсселя под предлогом посещения матери. Он шел по оживленной улице современного района города, где стеклянные небоскребы соседствовали с островерхими крышами старинных особняков. В руке он сжимал телефон, собираясь вызвать электрический экипаж. Он так и не успел нажать кнопку. Сзади к нему подъехал черный внедорожник с тонированными стеклами. Дверь отъехала бесшумно. Сильная рука в кожаной перчатке схватила его за рот, заглушив крик. Другая — резко дернула за волосы, втягивая внутрь. Мир перевернулся, запрыгал перед глазами. Телефон выпал из пальцев и разбился об асфальт. Его швырнули на пол салона. Запах кожи, дорогого парфюма и чего-то металлического ударил в нос. Кто-то грубо скрутил ему руки за спиной пластиковыми хомутами, впивающимися в запястья. Потом на голову натянули мешок, и свет померк. — Молчи, тварь, и будет тебе меньше боли, — прошипел низкий голос где-то над ним. Сердце Ло бешено колотилось, в висках стучала паника. Он попытался вырваться, но удар в бок, точный и безжалостный, вышиб из него воздух и вызвал приступ тошноты. Он застонал, свернувшись калачиком на холодном полу, инстинктивно пытаясь защитить живот. Машина тронулась с места с визгом шин. ****** Первый вечер Эграссель провел в раздражении. Ло задерживался. Он набрал его телефон — абонент недоступен. Раздражение сменилось настороженностью. Ло мог быть ветреным, но никогда не пропадал надолго без предупреждения. Он отправил стражу в дом к Райе. Вернулись с пустыми руками. Мать Ло не видела его с утра. Тогда в груди Эграсселя холодной змеей заполз первый, настоящий страх. Он мобилизовал всю королевскую охрану. Подняли на ноги городскую стражу. Запустили систему слежения. Но телефон Ло лежал разбитым на тротуаре, а камеры наблюдения на той улице «случайно» оказались отключенными на профилактику. Прошел первый день. Эграссель не спал. Он просидел в оперативном штабе, который развернули в его кабинете. На огромных голографических экранах метались точки — группы поиска. Сообщений не было. Ни требований выкупа, ни угроз. Ничего. Тишина была самым страшным знаком. Это означало, что похитителям был нужен не выкуп, а что-то иное. Или кто-то иной. Его Ло. Его дерзкий, неунывающий Ло, который, как он теперь с ужасом осознавал, был совсем не здоров в последнее время. Который что-то от него скрывал. Второй день превратился в кошмар. Эграссель не ел, не пил. Его лицо стало маской из холодного мрамора, но глаза горели лихорадочным огнем. Он лично возглавил обыски в поместьях недоброжелательно настроенных аристократов. Его методы стали жестокими. Он не стеснялся в средствах допроса. Звуки чужих страданий доносились из подвалов дворца, но нужной информации они не приносили. Он чувствовал, как сходит с ума. Каждая минута молчания была иглой, вонзающейся в мозг. Где он? Жив ли? Ему больно? Мысли о том, что Ло мог быть где-то один, напуганный, раненый, а он, всесильный принц, не может его найти, сводили с ума. ****** Тем временем Ло пришел в сознание в полной темноте. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус крови и страха. Он лежал на бетонном полу какого-то холодного, сырого помещения. Пахло плесенью, маслом и пылью. Руки и ноги были скованы. Его оставили в одиночестве на несколько часов, если не на целые сутки. Время потеряло смысл. Он то впадал в забытье, то просыпался от приступов тошноты и паники. Он пытался ослабить хомуты, но они лишь глубже впивались в кожу, оставляя кровавые следы. Дверь открылась. В проеме вырисовывались две фигуры. Свет от мощного фонаря ударил в лицо, заставив зажмуриться. — Ну что, мальчишка-игрушка, понравился прием? — один из них, крупный, с шрамом на щеке, грубо поддел его ногой. Ло попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. — Молчи, так даже лучше. Второй мужчина, более худощавый, с холодными глазами, присел рядом. — Знаешь, за что ты здесь? За то, что полез не в свое дело. За то, что думаешь, что можешь осквернить королевскую кровь. Он взял его за подбородок, с силой сжав пальцы. — Ты — грязь. И грязь должна быть стерта. Они не задавали вопросов. Они не требовали ничего. Они просто изливали на него свою ненависть. Первый удар кулаком в живот был стремительным и неожиданным. Боль, острая и жгучая, разлилась по всему телу. Ло скрючился, пытаясь защититься, зажать живот руками, но связанные конечности не слушались. Удары посыпались градом: по ребрам, по спине, по ногам. Он пытался уворачиваться, но это было бесполезно. Хуже всего было то, что они словно получали удовольствие от его немого страдания. Они били методично, без спешки, сопровождая это издевательскими комментариями. — Думал, принц тебя спасет? — удар. —Он уже забыл про тебя. — еще удар. —Тебя выбросят, как мусор. — плевок в лицо. Ло терял сознание от боли, а потом приходил в себя от нового приступа. Сквозь пелену агонии он думал только об одном. О маленьком, хрупком комочке жизни внутри него, которому угрожала смертельная опасность. Он молился всем богам, которых знал, чтобы Эграссель нашел его. Скоро. Очень скоро. Он не знал, что в этот самый момент Эграссель, с лицом, искаженным яростью и отчаянием, уже врывался в особняк одного из своих главных противников, не обращая внимания на крики и угрозы. Цепочка улик, кровавая и обрывочная, наконец привела его к нужной двери. И он был готов разорвать весь мир на части, чтобы за ней найти своего Ло. Сознание возвращалось к Ло волнами, каждая из которых приносила с собой новую грань боли. Он лежал лицом вниз на холодном, маслянистом бетоне. Воздух был спертым, густым от запахов машинного масла, пота и страха. Где-то капала вода, и каждый ее тихий щелчок отдавался в его раскаленной голове словно удар молота. Он попытался пошевелиться. Мгновенная, обжигающая боль в плече заставила его застонать. Вывих. Или перелом. Руки были заломлены за спину и стянуты не веревками, а промышленными пластиковыми хомутами, которые при малейшем движении впивались глубже в запястья, сдирая кожу до мяса. На щеке прилипла алая лужица — его собственная кровь, вытекшая из разбитой губы. Он был один. В полной, давящей тишине, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием и мерзким шуршанием чего-то в углу. Крысы. Страх был живым, клубким существом, заполнявшим его изнутри, леденящим душу. Но сильнее страха была другая мысль, навязчивая и жутко ясная. Он был не один. Внутри него, под грудой синяков и ссадин, теплилась другая жизнь. Маленькая, беззащитная, его и Эграсселя. И она была в смертельной опасности. Дверь в подвал с скрипом отворилась, впустив полосу тусклого желтого света. В проеме вырисовывались две фигуры. Один — здоровенный детина с бычьей шеей и крошечными, свиными глазками. Второй — стройный, почти изящный, с холодным, бесстрастным лицом палача. Именно он держал в руке не фонарь, а толстую, гибкую резиновую дубинку. — О, проснулась наша принцесса, — просипел увалень, его голос звучал как скрежет камня по стеклу. Он подошел и грубо пнул Ло сапогом в бок. Боль, острая и пронзительная, заставила Ло свернуться калачиком, сдавленно вскрикнув. Он инстинктивно попытался закрыть живот. — Что у нас тут? Боится за свой драгоценный животик? — Холодный присел на корточки, заинтересованно склонив голову. Его глаза, пустые, как у акулы, скользнули по сжавшейся фигуре. — Уже пузико-то растет? От нашего благородного принца нагулял? Ло попытался что-то сказать, выплюнуть им в лицо всю свою ненависть, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук. — Молчишь? Правильно. Увалень снова пнул его, на этот раз в бедро. Костяк сапога пришелся точно по нерву. Тело Ло вздрогнуло в немом крике. Холодный медленно провел кончиком дубинки по его щеке, оставляя грязную, маслянистую полосу. —Знаешь, за что ты здесь, грязь? Ты — ошибка. Пятно на репутации короны. И мы здесь для того, чтобы эту ошибку исправить. Стереть. В пыль. Он встал, и его движение было обманчиво плавным. Дубинка свистнула в воздухе, обрушившись на спину Ло со всей силы. Боль была ослепительной. Белая вспышка перед глазами. Ло закричал, наконец, сорвавшимся, истеричным голосом. Крик эхом разнесся по сырому подвалу. — Вот так-то лучше, — ухмыльнулся Увалень. — Послушаем, как поет наше соловьишко. Избиение началось всерьез. Они работали молча, методично, с убийственной эффективностью. Дубинка обрушивалась на ребра, на спину, на ноги. Сапоги метались в его бок, в живот, в бедра. Ло катался по полу, пытаясь уворачиваться, но удары настигали его везде. Его тело стало одним сплошным очагом боли. Он чувствовал, как теплая кровь разливается по спине под разорванной рубашкой, как ноет каждый мускул, каждая косточка. Хуже всего были удары в живот. Каждый раз, когда резина или каблук обрушивались на низ его живота, его охватывала не просто агония, а животный, всепоглощающий ужас. Он пытался подтянуть колени, свернуться плотнее, стать меньше, стать щитом. Он молился, чтобы они просто убили его, но не тронули ребенка. — Думаешь, твой принц тебя ищет? — Увалень наклонился, его зловонное дыхание обожгло лицо Ло. — Он уже нашел себе новую игрушку. Такую же глупенькую, но из хорошей семьи. — Он даже не заметит, что тебя нет, — добавил Холодный, нанося точный, жгучий удар дубинкой по почкам. Ло рыдал, захлебываясь слезами, кровью и собственной беспомощностью. Его мир сузился до этого подвала, до этих двух монстров и до всепоглощающей боли. Он уже почти не чувствовал своего тела, оно стало чужим, разбитым сосудом, наполненным страданием. Внезапно Холодный остановился, жестом прервав своего напарника. Он снова присел, внимательно вглядываясь в лицо Ло. —Знаешь, что мы сделаем? Мы оставим тебя тут ненадолго. Подумать о своем поведении. Его губы растянулись в безжизненной улыбке. — А потом вернемся и продолжим. До тех пор, пока от тебя не останется мокрое место. Или пока твой живот не станет плоским. Понял, шлюха? Они ушли, захлопнув дверь. Тьма снова поглотила его, но теперь она была не тихой, а оглушительной от звона в ушах и собственных стонов. Ло лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его спине и ногам струится кровь. Но хуже любой физической боли была боль в душе. Отчаяние. Мысль о том, что они могут сделать с его ребенком. Что Эграссель его не найдет. Он заплакал тихо, безнадежно, уткнувшись лицом в холодный, грязный пол. ****** Тем временем во дворце царила атмосфера безумия. Прошло двое суток. Сорок восемь часов адского ожидания. Эграссель не спал. Не ел. Он был похож на призрака, одетого в дорогой костюм. Его глаза горели лихорадочным блеском в темных кругах, а движения стали резкими, порывистыми, как у загнанного зверя. Он был не принцем, а воплощенной яростью, готовой смести все на своем пути. Он лично возглавил допросы. Не в кабинетах, а в сырых, бетонных подвалах под казармами охраны. Туда по его приказу свозили всех, кто мог быть хоть как-то причастен, всех недоброжелателей, всех, кто хоть раз косо посмотрел на Ло. Методы были незамысловатыми и эффективными. Эграссель не кричал. Он говорил тихо, почти ласково, глядя в глаза очередному дрожащему аристократу, пока двое стражников держали того за руки. — Где он? — один вопрос. Один единственный. Молчание в ответ.Или лепет о невиновности. Эграссель кивал. И тогда в ход шли костедробилки для пальцев. Иглы под ногти. Паяльные лампы. Он стоял и смотрел, не моргая, на чужие муки. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Каждый крик, каждое мольба о пощаде отзывались в нем жгучей болью, но он не останавливался. Его Ло где-то там. Его Ло, который, черт возьми, был нездоров, который боялся, который, он чувствовал это кожей, был на грани. Он уже не искал виновных. Он выкашивал всех подряд. Он превращался в того монстра, которым его всегда считали, и ему было плевать. Лишь бы найти его. И наконец, на вторые сутки, одна ниточка натянулась. Младший сын одного из герцогов, сломанный видом окровавленных плоскогубцев, пролепетал адрес. Заброшенный автосервис на промышленной окраине. Имя заказчика он не знал, только адрес. Этого было достаточно. Кортеж из черных внедорожников с затемненными стеклами вынесся из дворцовых ворот, несясь по ночным улицам города с ревом сирен. Эграссель сидел на заднем сиденье первого из них, сжимая в руках тяжелый тактический пистолет. Его костяшки были белыми. Его мир сузился до одной точки — до того адреса. Он был готов на все. Снести весь район. Сжечь дотла. Убить каждого, кто встанет на пути. Они нашли его. И теперь ад должен был расплатиться по счетам. ***** В подвале время потеряло всякий смысл. Оно текло густой, черной смолой, каждый час растягиваясь в вечность. Ло лежал в луже собственной крови и мочи, не в силах пошевелиться. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь острой болью в сломанных или ушибленных ребрах. Он молился о бессознательности, но его разум, предательски ясный, отказывался отключаться, заставляя чувствовать каждую каплю унижения и боли. Дверь снова открылась. На этот раз они вошли не вдвоем. С ними была третья фигура — тощий, нервный тип с бегающими глазами и видеокамерой в руках. — Поднимай, спящую красавицу, — буркнул Увалень. Холодный грубо втащил Ло за волосы, заставив его встать на колени. Мир поплыл перед глазами, ноги подкосились, но его удерживали на месте. — Снимай крупно, — бросил Холодный оператору. Тот засуетился, включив яркий свет камеры. Увалень подошел сзади. Его грубые руки вцепились в остатки рубашки Ло и с силой рванули. Ткань разорвалась с неприличным звуком, обнажив бледную, испещренную синяками и кровоподтеками кожу спины. — Красиво, — ухмыльнулся он, проводя грязным пальцем по свежему шраму от дубинки. — На память твоему принцу оставим. Ло попытался вырваться, слабый, почти незаметный рывок. Это вызвало лишь новый взрыв хохота. — О, живой еще! — Увалень схватил его за подбородок, с силой повернув голову к камере. — Улыбнись мамочке, шлюха! Покажи, как тебя любят настоящие мужчины! Холодный тем временем достал из кармана пачку сигарет. Он не спеша прикурил, затянулся и подошел ближе. Глаза его блестели холодным, клиническим интересом. — Знаешь, от таких, как ты, обычно легко избавиться. Но с тобой... с тобой нужно проявить креативность. Он поднес тлеющую сигарету к груди Ло. Тот замер, глаза расширились от ужаса. Он попытался отклониться, но его держали. — Держи его. Горящий кончик медленно, почти нежно уперся в кожу чуть ниже ключицы. Раздалось тихое, противное шипение. Запах паленой плоти ударил в нос. Боль была острой, точечной, невыносимой. Из горла Ло вырвался сдавленный, хриплый вопль, больше похожий на стон умирающего животного. Холодный убрал окурок, полюбовался на аккуратный круглый ожог и тут же, без перерыва, прижег ему плечо. — Чтобы не забывал свое место, — прошептал он ему на ухо. — Ты — вещь. И на тебе можно оставлять метки. Оператор, бледный, но с горящими глазами, старательно снимал крупным планом. Потом пришла очередь ножниц. Обычных, больших, портняжных. — Причешем нашу принцессу, — проворчал Увалень, снова хватая Ло за волосы. Он оттянул его голову назад, обнажая горло. Ло замер, ожидая лезвия на коже. Но ножницы лишь сомкнулись у его виска. Резкий, сухой звук. Прядь темных волос упала ему на лицо. — Эх, красота была, — с притворным сожалением покачал головой Увалень и снова щелкнул ножницами. — Но тебе не к лицу. Они стригли его небрежно, жестоко, выдергивая пряди, царапая кожу затылка лезвиями. Тупые концы ножниц впивались в кожу головы. Через несколько минут его голова покрылась неровными, рваными прядями. Он выглядел жалко, унизительно, как ощипанная птица. Слезы текли по его лицу беззвучно, смешиваясь с кровью и грязью. Он перестал сопротивляться. Его воля была сломлена. Он был просто куском мяса, который терзали ради забавы. Увалень, закончив «стрижку», отшвырнул ножницы в угол и сплюнул. —Ну что, готов к главному акту? — его свинячьи глазки блеснули пошлым огоньком. Он начал расстегивать ремень. Ло закрыл глаза. Это был конец. Он почувствовал, как его валят на спину. Грубые руки рвут остатки одежды на нем. Где-то рядом хихикал оператор, настраивая камеру. В этот момент грохот был таким оглушительным, что его почувствовали кожей. Весь подвал содрогнулся. Пыль посыпалась с потолка. Раздался оглушительный треск — не просто стук, а звук ломаемого кувалдой металла. Дверь, массивная и обитая железом, сорвалась с петель и с грохотом рухнула внутрь, едва не придавив Увальня. В проеме, в клубах пыли и дыма, вырисовывалась фигура. Высокая, поджарая, одетая в черный тактический костюм. В руках — компактный автомат с подствольным гранатометом. Но самое страшное было не оружие. Самое страшное было его лицо. Лицо Эграсселя. Оно не выражало ни ярости, ни гнева. Оно было абсолютно пустым, холодным, как полированный лед. Но в глазах пылал ад. Абсолютный, бездонный, готовый поглотить весь мир. За его спиной, в темноте, виднелись силуэты других бойцов штурмовой группы — вооруженных до зубов, в шлемах с прицелами ночного видения. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Эграсселя и тихим всхлипом Ло на полу. Увалень застыл с расстегнутой ширинкой. Холодный медленно поднял руки. Оператор уронил камеру. Эграссель медленно, очень медленно перевел взгляд с каждого из них на Ло. Он увидел обнаженное, иссеченное кровоподтеками и ожогами тело. Рваные, испачканные кровью волосы. Пустые, полные ужаса глаза. И что-то в нем окончательно треснуло. Его голос, когда он заговорил, был тихим, сипящим, как шипение змеи. Он был обращен к своим людям, не сводя глаз с троих палачей. — Возьмите его. Осторожно. Наручники на этих троих. Живыми. — Пауза. — Пока что. Пока бойцы броском заняли комнату, обезоруживая и сковывая троих негодяев, Эграссель не двигался. Он стоял как вкопанный, его взгляд был прикован к Ло, который лежал, не в силах пошевелиться, закрыв лицо руками. Только когда командир группы дал отмашку, что ситуация под контролем, Эграссель сделал шаг. Потом другой. Он шел через подвал, не глядя по сторонам, отталкивая оружием одного из своих же бойцов, заслонившего ему путь. Он опустился на колени рядом с Ло. Его пальцы, только что сжимавшие холодный металл автомата, дрогнули. Он снял тактическую перчатку и медленно, с невероятной, немыслимой нежностью, коснулся окровавленной щеки. — Ло... — это было не имя. Это был стон. Выдох. Молитва. Ло вздрогнул от прикосновения, его тело напряглось в ожидании новой боли. Потом он услышал голос. Узнал его. Его глаза, полые от ужаса, медленно сфокусировались на лице над ним. Увидев Эграсселя, он не закричал от радости. Он не бросился ему на шею. Он просто разрыдался. Тихими, надрывными, безнадежными рыданиями разбитого существа, которое наконец-то почувствовало себя в безопасности, чтобы позволить себе сломаться окончательно. Эграссель снял свой пиджак оставшись в черной водолазке. Он укутал Ло в еще теплую от своего тела ткань, стараясь не задеть ни одну рану. Потом осторожно, бесконечно бережно, поднял его на руки, прижимая к груди. Ло безвольно обвис в его объятиях, спрятав лицо в его шее. Его легкое тело казалось совсем невесомым. Эграссель поднялся. Он прошел мимо своих людей, мимо троих связанных и уже жестоко избитых стражей похитителей. Его взгляд скользнул по ним — ледяной, обещающий немедленную и абсолютную расплату. — Дворец. Госпитальное крыло. Немедленно, — бросил он командиру группы, не останавливаясь. Он вышел из этого ада на руках со своим самым главным сокровищем, сломанным, но живым. А позади оставались три человека, которые уже были мертвецами. Они просто еще не знали об этом. Но Эграссель позаботится о том, чтобы они узнали. Очень, очень скоро. Эграссель не шел – он летел по коридорам подземного гаража, прижимая к себе завернутого в его пиджак Ло. Тело в его руках было холодным, слишком холодным, и безвольно обвисало с каждой секундой. Прерывистое, хриплое дыхание Ло обжигало шею, каждый выдох давался ему с видимым усилием. — Держись, — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. — Держись, я тебя умоляю. Он влетел в лифт, где его уже ждали двое стражников с носилками. Но Эграссель не отдал им Ло. Он прижал его еще крепче, вжимаясь спиной в стену лифта, пока те закрепляли носилки. Его пальцы впились в ткань водолазки, как будто силой воли он мог передать ему свою жизнь, свое тепло. Лифт рванул вверх. В свете ламп Эграссель наконец увидел всё. Синие, почти черные пятна гематом на бледной коже. Кровавые подтеки на висках и губах. Рваные, грязные волосы, выстриженные кое-как, с проплешинами и ссадинами на коже головы. И эти ожоги. Аккуратные, круглые, словно клеймо. По телу прошел спазм ярости, такой сильный, что его затошнило. Ло слабо застонал, почувствовав напряжение в его руках. — Прости, — тут же выдохнул Эграссель, ослабляя хватку. — Прости, родной. Двери лифта открылись прямо в госпитальное крыло дворца. Там уже столпилась бригада врачей во главе с личным врачом Эграсселя, старым и суровым доктором Арвеном. Увидев окровавленный сверток в руках принца, они бросились вперед. — Ваше высочество, положите его на носилки! Немедленно! На этот раз Эграссель позволил забрать Ло у себя. Его руки опустели, замерли в воздухе. Он смотрел, как врачи с предельной осторожностью перекладывают его любимого на каталку, как Арвен на ходу прослушивает его сердце, как медсестры накладывают кислородную маску. — Множественные контузии, переломы ребер, вероятно, вывих плеча, коллапс, шок, ожоги второй степени, обезвоживание... — бормотал Арвен, его пальцы летали над телом Ло. — Срочно в операционную! Капельницу! Плазму! Каталку рванули вперед. Эграссель сделал шаг, чтобы последовать за ними, но Арвен резко обернулся. — Ваше высочество, вам нельзя! Останьтесь здесь! Дверь в операционную захлопнулась перед самым его носом. Эграссель замер, уставившись на белую холодную поверхность. Из-за нее не доносилось ни звука. Тишина была оглушительной. Он медленно опустился на стоящую у стены скамью. Его руки, испачканные кровью Ло и собственной грязью, дрожали. Он уставился на них, не видя. Перед глазами стояли картины: Ло смеется, запрокинув голову. Ло дразнит его, надев это дурацкое платье. Ло спит, прижавшись к его плечу. И поверх этих образов накладывались другие. Сигарета, вжигающаяся в кожу. Ножницы, срезающие его волосы. Грубые руки, рвущие одежду. Сдавленный, животный звук вырвался из его груди. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, выступила кровь. Он не чувствовал этой боли. Вся его боль была там, за той дверью. ****** В подвале тем временем начинался другой ад. Тот, что Эграссель приказал устроить. Троих похитителей доставили в самую глубокую, самую секретную тюрьму дворца. Их не просто бросили в камеры. Их привели в специально оборудованную комнату — белый кафельный куб без окон, с сливом в полу и кольцами для креплений на стенах. Их уже ждали. Не тюремщики. Люди в черном, без опознавательных знаков, с пустыми, профессиональными глазами. Они молча приняли «груз», молча раздели догола, молча приковали к стенам. Первым заговорил Увалень. Он уже успел оправиться от шока и налился бравадой. —Эй, вы знаете, кто я? Мой отец — герцог! Вы все вздёрнете на реях, как только он узнает! Один из людей в черном, тот, что казался старшим, медленно подошел к нему. В руке у него был не кнут, не дубинка. Тонкий, гибкий, металлический прут. — Герцог Треван? — спокойно спросил человек. Его голос был безжизненным, как скрежет камня. —Да! Его единственный сын! Так что отпустите меня немедленно, и я... АААААРГХ! Прут со свистом рассек воздух и обрушился на голую грудь Увальня. Не на кожу. Между ребер. Тонкий кончик с невероятной силой и точностью вогнали в межреберный нерв. Крик был нечеловеческим. Тело Увальня затряслось в конвульсиях, дергаясь на цепях. — Ваш отец, — человек выдернул прут, — уже получил официальное уведомление, что его единственный сын погиб в результате несчастного случая во время охоты на диких кабанов. Очень трагично. Разорван на куски. Он повернулся к бледному, как полотно, Холодному. —А ваша семья, лорд Кейн, уже оплакивает вас, погибшего при крушении частного яхтенного самолета над океаном. Обломки не найдены. Его взгляд скользнул по дрожащему оператору. —А вы... вы никто. И ваше исчезновение никто не заметит. Он сделал шаг назад, давая им осознать это. Осознать свою полную, абсолютную беспомощность. Они уже были мертвы для мира. — Теперь, — сказал человек, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, ледяная ниточка удовольствия, — мы будем говорить. Очень подробно. О каждом вашем шаге. О каждом ударе. О каждой секунде, которую вы провели с тем, кто принадлежит принцу. Он кивнул своему напарнику. Тот поднес к губам Увальня небольшую металлическую чашу с какой-то жидкостью. — Это — адреналин и стимуляторы, — пояснил старший. — Чтобы вы не теряли сознание. Чтобы чувствовали... всё. До самого конца. Первый удар прута по коленной чашечке Холодного прозвучал как выстрел. Его крик слился с начавшимся воплем Уваленя, в которого вонзали иглы под ногти. Ад только начинался. И он будет долгим. Очень долгим. Пока они не выложат все до последней секунды. А потом... потом Эграссель придет лично. И тогда начнется нечто, что не поддается описанию. ****** Эграссель все так же сидел на скамье, когда дверь операционной наконец открылась. Вышел доктор Арвен, снимая окровавленные перчатки. Лицо его было усталым, но не безнадежным. Эграссель вскочил, сердце его готово было выпрыгнуть из груди. —Жив? — это было все, что он мог выжать из себя. — Жив, — кивнул Арвен. — Он крепкий парень, ваше высочество. Выжил. Но... Эграссель замер, готовый к худшему. — Ребра сломаны, сотрясение тяжелейшей степени, вывих, множественные гематомы, ожоги... Он в коме. Искусственной. Мы ввели его в медикаментозный сон, чтобы дать телу время на восстановление. Проснется он не скоро. Эграссель кивнул, машинально переваривая информацию. Жив. Это было главное. — И... — доктор запнулся, его взгляд стал странным. — Ваше высочество, нам пришлось делать полное сканирование. И... мы кое-что обнаружили. Он посмотрел на принца с невыразимой смесью трепета и ужаса. —Мы не знали... мы не могли предположить... — Говори, — голос Эграсселя был тихим и опасным. — Он был... беременен. Примерно на восьмой неделе. Воздух вырвался из легких Эграсселя, словно от удара. Он отшатнулся, упершись спиной в холодную стену. Мир поплыл. Беременен. Все странности последних недель.Тошнота. Усталость. Перепады настроения. Его попытки что-то скрыть. Его ребенок. Их ребенок. — И...? — он сглотнул ком в горле, боясь услышать ответ. Лицо Арвена исказилось от боли. —Травмы... шок... препараты, которые мы вводили... Он покачал головой, и в его глазах стояли слезы. — Сердцебиения плода... нет. Мы его потеряли. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой Эграссель услышал, как рушится его мир. Он медленно сполз по стене на пол, уткнувшись лицом в колени. Его плечи затряслись. Они не просто пытали и калечили его любимого. Они убили его ребенка. Их ребенка. И тогда что-то в нем окончательно переломилось. Вся нежность, вся человечность, вся та мягкость, что расцвела в нем за последние месяцы, испарилась, сгорела в одночасье в пламени абсолютной, всепоглощающей ярости. Он поднял голову. Его глаза были сухими и пустыми. В них не было ни слез, ни боли. Только лед. Только бесконечная, бездонная тьма. Он медленно поднялся на ноги. Его движения были точными, выверенными, механическими. — Арвен, — его голос звучал металлически, безжизненно. — Вы сделали все, что могли. Теперь сделайте так, чтобы он выжил. Любой ценой. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел. Не к палате Ло. Он пошел к лифту. Вниз. В ту самую белую комнату. Его ярость не требовала криков. Она требовала действия. Она требовала возмездия. И он его получит. Лифт с мягким шелестом опустился в самые нижние этажи дворца. Двери открылись не в тюремный блок, а в стерильный, бесшумный коридор, ведущий в ту самую белую комнату. Воздух здесь был холодным, пахло антисептиком и страхом. Эграссель шел, не ощущая под собой ног. Его лицо было маской из закаленного льда. Внутри бушевала пустота, холодная и бездонная, поглотившая всю боль, все отчаяние. Осталась только одна вещь — необходимость. Необходимость воздать. Двое людей в черном стояли у тяжелой металлической двери. Увидев его, они выпрямились, но в их глазах читалось нечто большее, чем просто служебное рвение — животный ужас. — Ваше высочество... — начал один. Эграссель прошел мимо, не удостоив их взглядом. Он толкнул дверь, и та бесшумно отъехала. Комната была ярко освещена. Трое мужчин были прикованы к стенам в сидячих позах, голые, униженные, покрытые уже свежими ссадинами и кровоподтеками. Запах крови, мочи и страха висел в воздухе густым облаком. Увидев его в дверях, они замерли. Увалень попытался что-то выкрикнуть, но из его разбитого рта вырвался лишь хриплый стон. Эграссель медленно вошел внутрь. Его шаги отдавались гулким эхом по кафелю. Он остановился посреди комнаты, его холодный, пустой взгляд скользнул по каждому из них, будто оценивая домашний скот. Старший из людей в черном, тот самый с прутом, сделал шаг вперед. —Ваше высочество, они дали показания. Всех заказчиков мы установили. Полные списки... Эграссель медленно поднял руку, прерывая его. Он не отводил взгляда от Увальня. —Уйдите, — произнес он. Его голос был тихим, плоским, лишенным всякой интонации. Люди в черном переглянулись. Это было нарушением всех протоколов. —Но, ваше высочество... — УЙДИТЕ. — Это не было криком. Это было низким, звериным рычанием, который, казалось, исходил из самой глубины его существа и заставил содрогнуться даже этих закаленных профессионалов. Они молча, почти бесшумно, выскользнули из комнаты. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Теперь они были одни. Четверо. Эграссель медленно снял свой черный пиджак, аккуратно повесил его на крючок у стены. Затем принялся за манжеты рубашки, закатывая их медленными, точными движениями. Его предплечья были покрыты сетью тонких белых шрамов — свидетельства другой жизни, давно забытой. Он подошел к столу с инструментами. Его длинные пальцы, провели по металлическим предметам, будто выбирая вино к ужину. Он выбрал не нож, не прут. Он выбрал тяжелый, кожаный кувалденик с свинцовым набалдашником — инструмент для дробления костей. Он повернулся к Увальню. Тот забился в своих оковах, глаза выкатились от ужаса. —Нет... пожалуйста... нет... — он захлебывался, слюна и кровь текли по его подбородку. Эграссель не сказал ни слова. Он подошел вплотную. Его глаза были пусты. Он поднял кувалденик — движение было не быстрым, а медленным, почти ритуальным. Первый удар пришелся по коленной чашечке Увальня. Звук был ужасающим — глухой, хрустящий, влажный щелчок. Кость рассыпалась в крошево. Вопль пленника разорвал тишину, переходя в исступленный, животный визг. Эграссель стоял неподвижно, глядя, как судороги боли бьют по телу человека. Потом он перенес вес и нанес второй удар. По другой коленке. Визг стал пронзительным, нечеловеческим. Увалень дергался в конвульсиях, брызгая кровью и обрывками плоти. Эграссель опустил окровавленный инструмент. Он повернулся к Холодному. Тот смотрел на него с открытым ртом, его бесстрастная маска finally треснула, обнажив чистый, неприкрытый ужас. — Ты... — просипел Холодный. — Ты монстр... Эграссель наклонился, чтобы его лица разделяли сантиметры. —Да, — тихо согласился он. Его дыхание было ровным, холодным. — Но монстром меня сделали вы. Его рука молнией рванулась вперед. Но не с кувалдой. Пальцы впились в лицо Холодного, большой палец — в глазницу. Холодный закричал — высоко, по-женски, когда палец продавил глазное яблоко, разрывая ткани. Хруст, хлюпающий звук. Эграссель не останавливался, он давил, глубже, пока палец не уперся в кость черепа. Он выдернул руку. Глазница была пустой, заполненной кровью и желеобразной массой. Холодный бился в тихой агонии. Эграссель вытер окровавленные пальцы о его плечо. Он повернулся к оператору. Тот уже потерял сознание от ужаса, голова бессильно болталась на груди. Эграссель плеснул ему в лицо ледяной воды из ведра. Тот очнулся, захлебнулся, зарыдал. — Пожалуйста... убей меня... просто убей... Эграссель посмотрел на него. В его пустых глазах что-то мелькнуло. Не жалость. Нет. Нечто иное. — Убить? — он тихо рассмеялся. Звук был леденящим душу. — Нет. Смерть — это милость. Ее ты не заслужил. Он отошел к стене, где висели шприцы с адреналином и стимуляторами. Он вколол Увальню и Холодному по двойной дозе, вернув их в ад сознания. Их вопли снова заполнили комнату. Потом он подошел к оператору. —Ты снимал. Ты хотел это видеть. Его голос был тихим, почти ласковым. — Теперь ты будешь смотреть. До самого конца. Он зафиксировал голову оператора так, чтобы тот не мог отвести взгляд от своих товарищей. Потом он вернулся к инструментам. Он не торопился. Он был методичен, как хирург. Он ломал им кости по одной. Выбивал зубы рукояткой ножа. Он использовал паяльную лампу, чтобы прижечь раны, останавливая кровотечение и продлевая агонию. Он не задавал вопросов. Он не произносил речей. Он просто калечил. С холодной, бездушной эффективностью. Комната превратилась в бойню. Воздух был густым от металлического запаха крови и паленой плоти. Вопли сначала были громкими, исступленными, потом стали слабеть, переходя в хриплые, булькающие стоны. Эграссель работал, пока его одежда не пропиталась кровью, пока его руки не устали от тяжести инструмента. Он остановился только тогда, когда от Увальня и Холодного остались лишь бесформенные, дышащие кровавые мешки, все еще цепляющиеся за жизнь благодаря химии. Он подошел к оператору. Тот был в полном кататоническом ступоре, глаза остекленели, по подбородку текла слюна. Эграссель посмотрел на него, потом на окровавленную бойню вокруг. —Вот твой шедевр, — прошептал он. — Наслаждайся. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним, запирая внутри три живых трупа и невыразимый ужас. В коридоре его ждали люди в черном. Они смотрели на него с новым, глубинным страхом. — Уберите это, — бросил он им, проходя мимо. — И приготовьте списки. Всех, кто причастен. Он не пошел мыть руки. Он пошел обратно в лифт. Наверх. К Ло. Его ярость была удовлетворена. Но пустота внутри никуда не делась. Она ждала. Она знала, что работа еще не закончена. Списки были длинными. И он вычеркнет из них каждое имя. Одно за другим. Лифт поднялся с призрачной тишиной. Двери открылись в стерильную белую тишину госпитального крыла. Запах антисептика ударил в нос, перебивая призрачное железо крови, что, казалось, въелось в него навсегда. Эграссель не пошел в палату сразу. Он остановился перед зеркалом в нише для персонала. В отражении на него смотрел незнакомец. Белая, почти прозрачная кожа. Глаза — два куска обсидиана, пустые и бездонные. На черной рубашке, на руках, даже на лице — бурые, засохшие брызги. Он смотрел на них без отвращения, без эмоций. Это была просто краска. Свидетельство выполненной работы. Он механически включил кран, подставил руки под ледяную воду. Она окрасилась в розовый цвет, смывая с кожи следы чужих жизней. Он тер, пока кожа не стала красной, воспаленной, но чистой. Потом снял рубашку, скомкал ее и выбросил в мусорный бак для биологических отходов. Из шкафчика достал одноразовый медицинский халат, натянул его на голый торс. Только теперь он был готов. Дверь в палату Ло была приоткрыта. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь мерным пиканьем мониторов и тихим шипением кислорода. Ло лежал на кровати, такой маленький и хрупкий под стерильной простыней, что сердце Эграсселя сжалось в ледяной тисках. Его лицо было бледным, как бумага, в тенях синяков под закрытыми глазами. Полголовы было замотано бинтами, скрывающими швы и выстриженные волосы. К лицу были приклеены датчики, в руке — катетер, из которого медленно капала прозрачная жидкость. Эграссель подошел неслышно, как призрак. Он опустился на колени у кровати, осторожно, чтобы не задеть трубки, не потревожить его. Его пальцы, только что крушившие кости и вырывавшие жизни, дрогнули. Он протянул руку и едва коснулся тыльной стороны ладони Ло — единственного места, которое, казалось, не было затронуто побоями. Кожа была холодной. Восковой. — Прости, — выдохнул он, и его голос прозвучал хриплым шепотом, разорвав тишину. — Прости, что не уберег. Прости, что опоздал. Он не плакал. Слез не осталось. Внутри была только пустота и холод. Он прижал лоб к холодному металлу поручня кровати, закрыв глаза. Он слушал его прерывистое, машинное дыхание и представлял, каким оно было раньше — легким, смеющимся, иногда раздраженным. Теперь за него дышал аппарат. Он просидел так несколько часов, не двигаясь, почти не дыша. Врачи заглядывали, но, встретив его взгляд, молча ретировались. Присутствие Эграсселя в палате было подобно присутствию ледника — тихого, неподвижного и смертельно опасного. Под утро Ло пошевелился. Слабый, едва уловимый стон сорвался с его губ. Веки затрепетали. Эграссель мгновенно поднял голову, все его существо напряглось в ожидании. Глаза Ло медленно открылись. Они были стеклянными, невидящими, полными животного ужаса. Он попытался дернуться, но тело не слушалось. — Тшшш... тихо... — Эграссель поднялся, наклонился над ним, стараясь попасть в поле зрения. — Я здесь. Ты в безопасности. Взгляд Ло медленно сфокусировался на нем. Узнавание пришло не сразу. Потом в глубине его глаз что-то дрогнуло. Не радость. Не облегчение. Чистый, неподдельный страх. Он резко дернул головой, пытаясь отодвинуться, и застонал от боли. — Нет... нет... уйди... — его голос был слабым, хриплым шепотом, полным паники. — Не трогай меня... Эграссель замер, словно получил удар кинжалом в сердце. Его собственный любимый боялся его. — Ло... это я... Эграссель... — он попытался говорить как можно мягче, но его голос звучал чужим и грубым. — Не подходи! — Ло забился, запутавшись в трубках. На мониторах запищали тревожные сигналы. — Отстань! Оставь меня в покое! Дверь распахнулась, ворвалась медсестра с успокоительным шприцем в руках. Эграссель молча отстранился, давая ей подойти. Он смотрел, как лекарство входит в вену, как тело Ло постепенно обмякает, а глаза снова закрываются, на этот раз в неестественном, химическом сне. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на своего любимого, который в кошмаре видел его лицо лицом мучителя. Щелчок замка за его спиной заставил его обернуться. В палату вошел не врач. Вошел человек в безупречном костюме, с планшетом в руках — его личный секретарь и, по совместительству, глава разведывательной службы. — Ваше высочество, — мужчина поклонился, его взгляд был острым и всевидящим. Он не сфокусировался на Ло, а сразу перешел к делу. — Списки готовы. Все причастные установлены. Имена, должности, местонахождение. Он протянул планшет. На экране горел длинный, слишком длинный список. Чиновники. Аристократы. Охранники. Даже несколько придворных. Эграссель взял планшет. Его пальцы сжали холодный металл так, что тот затрещал. — Они... они знали? — его голос был тихим, как скольжение лезвия по шелку. — Все, кто был в курсе «проблемы» и не предупредил, считаются соучастниками, — холодно констатировал секретарь. — По вашим указаниям, мы уже начали «зачистку». Несчастные случаи. Внезапные болезни. Самоубийства. — он сделал паузу, — Но некоторые... требуют вашего личного вмешательства. . Эграссель медленно кивнул, его глаза скользнули по списку, останавливаясь на нескольких ключевых именах. Тех, кто стоял за всем. Кто отдавал приказы. Кто смел думать, что может отнять у него самое дорогое. Он бросил последний взгляд на спящего Ло. На его испуганное, искалеченное лицо. Пустота внутри наполнилась новым смыслом. Новой целью. Он повернулся к секретарю. Его глаза снова стали пустыми и ледяными. — Хорошо, — сказал он. — Начнем с герцога Тревана. Я хочу лично присутствовать на похоронах его сына. Чтобы выразить соболезнования. Он вышел из палаты, не оглядываясь. Дверь закрылась, оставив Ло в одиночестве с его кошмарами. У принца начался рабочий день. **** Сознание возвращалось к Ло медленно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Он то проваливался в черные, беззвучные пустоты, то всплывал на поверхность, чтобы уловить обрывки реальности: приглушенные голоса, мерцание экранов, жгучую боль, пронизывающую все тело. Его мир сузился до белого потолка, до шипения кислорода, входящего в ноздри, до далеких, искаженных звуков. Он не понимал, где он, что случилось. Воспоминания были кровавыми, обрывочными осколками — боль, страх, грубые руки, смех. И сквозь этот кошмар проступало одно единственное, ясное чувство — потеря. Глубокая, всепоглощающая, как черная дыра в груди. Он не мог понять, что именно потерял, но это чувство было сильнее любой физической боли. Иногда, в редкие моменты ясности, он видел его. Эграсселя. Он стоял у окна, вырисовываясь против серого неба, неподвижный и молчаливый, как статуя. Его лицо было резким, осунувшимся, а глаза... глаза были пустыми. Ло пытался что-то сказать, позвать его, но из горла вырывался лишь хриплый шепот. И тогда Эграссель оборачивался, и в его взгляде на мгновение вспыхивало что-то дикое, первобытное, прежде чем снова скрыться под слоем льда. Он подходил, осторожно касался его руки, но его прикосновения были механическими, отстраненными. Он был здесь, но его не было. ****** И тогда в дверях появлялась она. Тейрасса. Сначала ее визиты были короткими, почти официальными. Она приходила, молча стояла у кровати, с холодным, оценивающим взглядом королевы, осматривающей поврежденное имущество. Но с каждым днем ее посещения становились длиннее, а взгляд — мягче. Однажды Ло очнулся от того, что по его лбу водили влажной, прохладной салфеткой. — Тш-ш-ш, не двигайся, — тихий, спокойный голос был знакомым, но лишенным привычной металлической нотки. — У тебя температура. Он открыл глаза. Тейрасса сидела на стуле у его кровати, отложив в сторону планшет с государственными документами. В ее руках была чашка с водой и трубочкой. — Пьешь мало. Обезвоживание, — она поднесла трубочку к его губам. Действия ее были уверенными, почти профессиональными. — Не смотри так удивленно. У меня тоже был сын. Я помню, как ухаживать за больными. Ло сделал несколько глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной. — Спасибо, — он просипел. Тейрасса промолчала, просто вытерла ему уголки губ салфеткой. Ее глаза внимательно изучали его лицо, синяки, которые начали сходить, бинты на голове. — Они заплатят за это, — сказала она наконец, и в ее голосе впервые прозвучала не королевская холодность, а тихая, материнская ярость. — Все до единого. Мой сын позаботится об этом. А я позабочусь о том, чтобы ему никто не мешал. Она приходила каждый день. Читала ему вслух старые, спокойные книги, не требующие обсуждения. Иногда просто сидела молча, пока он спал, ее присутствие было странным, но прочным якорем в бушующем море его боли и страха. Все ее прежние подозрения, ее желание «убрать» этого неудобного мальчишку, испарились, сгорели в огне чужой жестокости. Теперь он был не угрозой династии. Он был ее раненным сыном. ****** Новости, как это всегда бывает, просочились сквозь стены дворца и поползли по городу. Сначала шепотом. Потом громче. «Слышали? Того горничного, что принц в фавориты взял...» «...похитили... пытали...» «...ребенка потерял, говорят...» Слухи дошли до маленького домика на окраине города. Райя узнала одной из первых — какая-то добрая душа, соседка, позвонила ей, захлебываясь от жалости и сплетен. Сначала был шок. Оцепенение. Потом — тихий, всепоглощающий ужас. Ее мальчик. Ее Лололошка. Его... Она не помнила, как собралась, как села в автобус, как дошла до золоченых дворцовых ворот. Она стояла перед ними, маленькая, щуплая женщина в поношенном платье, и смотрела на вооруженную стражу с глазами, полными такой первобытной материнской ярости, что те, видавшие виды солдаты, невольно отступили на шаг. — Я — мать Ло. Пустите меня к моему сыну, — ее голос не дрожал. Он звучал, как сталь. Ее провели внутрь. По бесконечным, роскошным коридорам. Она не видела ни позолоты, ни картин. Она шла, сжимая в руках потрепанную сумочку, внутри которой лежали его любимые детские леденцы от кашля и засохшая веточка лаванды — для сна. В палату ее ввела лично Тейрасса. Королева молча отступила в сторону, давая ей подойти. Райя остановилась на пороге, увидев его. Ее сильное, несгибаемое лицо вдруг исказилось гримасой боли. Она издала тихий, сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, и бросилась к кровати. — Лололошка... мой мальчик... — ее руки, грубые от работы, дрожали, когда она коснулась его щеки. — Что они с тобой сделали... Ло открыл глаза. Увидев ее, он не испугался. Не заплакал. В его пустом, отрешенном взгляде на мгновение мелькнуло что-то знакомое, теплое. Детское. — Мама... — это было почти неслышно. Райя расплакалась. Тихо, безнадежно, прижавшись лбом к его руке. Она гладила его неповрежденные пальцы, шептала что-то несвязное, утешающее, как в детстве, когда он приходил с разбитыми коленками. Тейрасса, наблюдая за этой сценой, отвернулась. В ее глазах, всегда таких холодных и расчетливых, блеснула непрошенная влага. Она увидела не бывшую служанку и не фаворита принца. Она увидела мать и сына. И в этот момент все титулы, все условности, вся придворная шелуха потеряли значение. Она молча вышла из палаты, оставив их наедине. У нее были свои методы заботы. Ее сын занимался кровавым возмездием. А она... она будет обеспечивать тылы. Она приказала оборудовать для Райи комнату рядом и распорядилась, чтобы та имела доступ к Ло в любое время. Ее личный враг стал матерью ее почти что внука. И в войне, которую начал Эграссель, семья должна держаться вместе. А в палате Ло впервые за долгие дни крепко уснул, держась за руку матери. Ее присутствие было тем самым щитом, который начал по кирпичику выстраивать стену против кошмаров. Еще не крепость. Но уже начало. ****** Время в палате текло иначе. Оно измерялось не сменами дня и ночи за затемненными окнами, а циклами боли, сеансами физиотерапии, редкими минутами ясности и долгими часами тяжелого, медикаментозного сна. Ло медленно возвращался. Физически. Кости срастались, синяки желтели и рассасывались, ожоги покрывались розовой молодой кожей. С ним занимался физиотерапевт, заставляя его делать мучительные, простейшие движения — сжать палец, повернуть голову, согнуть ногу в колене. Каждое движение давалось через боль и унижение. Он, всегда такой ловкий и гибкий, теперь чувствовал себя сломанной куклой. Но физическая боль была ничто по сравнению с болью внутри. Та пустота, что зияла в глубине его существа, не затягивалась. Он все еще не мог полностью осознать, что потерял. Его разум, защищаясь, блокировал самые страшные воспоминания, оставляя лишь смутное чувство вины и горя. И страх. Постоянный, подспудный страх, который заставлял его вздрагивать от каждого неожиданного звука, от резкого движения в дверном проеме. Эграссель приходил каждый день. Он садился в кресло в углу комнаты и молчал. Он не пытался прикоснуться к Ло после того первого, испуганного отпора. Он просто был там. Его присутствие было тяжелым, насыщенным невысказанной яростью и болью. Иногда Ло ловил на себе его взгляд — пристальный, изучающий, полный какого-то невыносимого вопроса. Но стоило их глазам встретиться, как Эграссель отводил взгляд, уходя в себя. Они существовали в одном пространстве, разделенные пропастью произошедшего. ****** Именно в эти дни Тейрасса стала его самым неожиданным союзником. Она приходила не только посидеть молча. Она начала говорить. — Он не всегда был таким, знаешь ли, — как-то раз сказала она, глядя в окно, пока медсестра делала Ло укол. — Камнем. Льдом. В детстве он подобрал на улице щенка. Спрятал его в своих покоях, кормил с рук. Отец узнал и приказал утопить. Ло медленно перевел на нее взгляд. Он не мог представить Эграсселя ребенком. Не мог представить его нежным. — Что... что было дальше? — его голос все еще был слабым. — Он ничего не сказал. Ни слезы. Но после этого... после этого он стал другим. Тейрасса вздохнула. — Он понял, что любая привязанность — это уязвимость. А уязвимостью в нашем мире пользуются безжалостно. Она рассказывала ему истории. О первом провале на дипломатических переговорах. О предательстве друга детства. О том, как Эграссель учился фехтовать до кровавых мозолей на руках, чтобы никогда больше не чувствовать себя слабым, умалкивая то как к нему относился отец. Она не оправдывала его. Она объясняла. И по кусочкам, по крупицам, Ло начал видеть не принца, не монстра, а человека. Раненого, одинокого, загнанного в угол собственным происхождением и долгом. Как-то раз, когда Тейрасса поправляла ему подушку, ее пальцы случайно задели полоску обнаженной кожи на его спине, не тронутую побоями. Ло не вздрогнул. Он просто закрыл глаза. — Спасибо, — тихо сказал он. Тейрасса замерла. —За что? — спросила она, и в ее голосе прозвучала неподдельная искренность. — За то, что не даете мне забыть, кем он был... до этого. — Он не смотрел на нее. — Иногда мне кажется, что того Эграсселя, который смеялся и кусал меня за ухо... того больше нет. И остался только этот... — Он не закончил. Тейрасса медленно опустилась на край кровати. Не как королева. Как мать. —Он есть, — сказала она твердо. — Он просто... заблудился. Так же, как и ты. И вам обоим нужно время, чтобы найти дорогу обратно. Друг к другу. ****** Тем временем по королевству прокатилась волна странных, тревожных событий. Скончался от внезапной остановки сердца старый герцог Треван. Говорили, что он не пережил известия о трагической гибели сына на охоте. Лорд Кейн, известный своими консервативными взглядами и неприязнью к принцу, добровольно ушел в отставку со всех постов и удалился в свой родовой замок, по слухам, подорвав психическое здоровье. Несколько высокопоставленных чиновников были уличены в коррупции и арестованы с необычайной скоростью и жестокостью. В воздухе витало ощущение чистки. Беспощадной, методичной и абсолютной. Те, кто был в курсе, шептались за закрытыми дверями, бросая опасливые взгляды в сторону дворца. Все знали, чья это работа. И все понимали, что это только начало. Эграссель стал призраком, который являлся днем в больничную палату, а ночью вершил свой суд. Его лицо стало еще более замкнутым, глаза — еще более пустыми. Он почти не спал. Он существовал на грани, питаясь только собственной яростью и болью. Однажды ночью, войдя в палату, он застал Ло не спящим. Тот лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и тихо плакал. Не рыдал, а просто слезы текли по его вискам и капали на подушку. Эграссель замер у двери. Его первым порывом было отступить, уйти, чтобы не пугать его. Но что-то удержало его. — Ло? — его голос прозвучал хрипло от неиспользования. Ло вздрогнул, но не отпрянул. Он медленно повернул голову. В его глазах был не страх, а бесконечная, всепоглощающая грусть. — Мне снилось... — прошептал он. — Что у меня... что внутри что-то было. Что-то хорошее. А теперь его нет. Эграссель почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он сделал шаг вперед. Потом другой. Он подошел к кровати и опустился на колени, как в тот первый день. Его рука сама потянулась к Ло, но остановилась в сантиметре от его щеки, боясь прикоснуться. — Прости, — снова выдохнул он. Это было единственное, что он мог сказать. Ло закрыл глаза, и слезы потекли еще сильнее. —Это не твоя вина. — Это так, — возразил Эграссель с ледяной уверенностью. — Я должен был защитить тебя. И не смог. Он не сказал, что уже мстит. Что каждую ночь он погружает руки в кровь тех, кто посмел к ним прикоснуться. Это было его бремя. Его крест. И он понесет его до конца. Ло молчал, глотая слезы. Потом он медленно, очень медленно, повернул свою руку ладонью вверх. Приглашение. Эграссель замер. Он смотрел на эту худую, бледную руку, на синие прожилки под тонкой кожей, на катетер, впившийся в вену. Это был самый трудный шаг в его жизни. Труднее, чем приказ о казни. Труднее, чем пытки. Он протянул свою руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его ладони. Кожа Ло была теплой. Живой. Они не смотрели друг на друга. Они просто сидели так, в тишине палаты, соединившись этим едва заметным прикосновением. Это было не исцеление. Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, но первое за долгие дни. Путь назад только начинался. И он обещал быть долгим и мучительным для них обоих. Прикосновение длилось всего несколько секунд. Пальцы Эграсселя, шершавые от хватки оружия и чужих ран, едва касались ладони Ло, как будто боялись обжечься или сломать что-то хрупкое. Потом Ло слабо отвел руку, уставший, перегруженный даже этой крошечной связью. Эграссель не стал удерживать. Он медленно поднялся с колен, его суставы затрещали от напряжения. — Спи, — произнес он глухо, отходя к своему стулу в углу. — Я побуду здесь. Ло не ответил. Он уже погружался в тяжелый, лекарственный сон, уносящий от боли. Но на этот раз в его сне не было грубых рук и смеха. Там была только тишина и ощущение легкого, мимолетного прикосновения. С этого вечера что-то сдвинулось. Микроскопически, почти неощутимо, но сдвинулось. Эграссель перестал быть просто статуей в углу. Он начал приносить вещи. Сначала незаметно. Оставил на тумбочке книгу со старыми, смешными комиксами, которые Ло обожал тайком читать. Потом — новый тюбик его любимой шоколадной пасты, которую врачи запрещали, но, от которых, Ло мог съесть ложку, когда никто не видел. Он не комментировал это. Он просто оставлял и отходил к окну, делая вид, что наблюдает за садом. Ло сначала делал вид, что не замечает. Потом, через пару дней, съел половину тюбика пасты и оставил его на видном месте — пустой, с воткнутой внутрь ложкой. Мол, спасибо. Это был их диалог. Без слов. На языке мелких, почти детских пакостей и уступок. ****** Физическая терапия становилась все более жестокой. Ло учили заново ходить. Сначала это были просто попытки встать с кровати, опираясь на раму. Его ноги, избитые и ослабленные, подкашивались, не держали вес. Он падал. Часто. И каждый раз, падая, он зажимался, ожидая удара, насмешки, боли. Эграссель в эти моменты замирал, его пальцы впивались в подлокотники кресла, но он не подходил. Он знал, что его прикосновение сейчас будет не помощью, а напоминанием. Но однажды Ло не удержался особенно сильно, рухнув на пол с коротким, отчаянным выдохом. Физиотерапевт бросился к нему, но Эграссель был быстрее. Он оказался рядом, не касаясь, просто встав на колени рядом с ним. — Встань, — сказал он тихо, но твердо. — Сам. Ло, дрожа от унижения и слабости, уставился на него с ненавистью. —Не могу, черт возьми! Видишь же, не могу! — Можешь, — Эграссель не отводил взгляда. В его глазах не было ни жалости, ни нетерпения. Была только непоколебимая, стальная уверенность. — Ты сильнее, чем думаешь. Вставай. И Ло, скрежеща зубами, рыча от усилия, подчинился. Он ухватился за край кровати и поднялся, пошатываясь, весь в поту. Его глаза блестели от злости и странной, горькой победы. Эграссель кивнул, один раз, коротко, и отошел назад. Ни слова похвалы. Ни одобрения. Но в этот момент Ло понял — ему не нужна жалость. Ему нужна была эта безумная, ни на чем не основанная вера в его силы. ****** Тейрасса, видя эти робкие попытки наладить контакт, решила действовать более прямолинейно. Однажды она вошла в палату с двумя чашками крепкого травяного чая. — Выпьешь со мной? — это прозвучало как приказ, а не просьба. Ло, уже способный сидеть в кровати, кивнул. Она пододвинула ему одну чашку, другую поставила на тумбочку для Эграсселя, который как всегда молчал в углу. — Я думаю о будущем, — заявила Тейрасса, отхлебывая чай. — О вашем будущем. Оба вы — идиоты, но вы мои идиоты. И я не намерена позволить вам похоронить себя в этой палате и в своих... переживаниях. Ло поперхнулся чаем. — Я... мы не... — он запутался. — Заткнись и слушай, — велела королева. — Когда ты более-менее встанешь на ноги — а ты встанешь, я уже договорилась с лучшим специалистом по реабилитации из-за границы — вы оба поедете. Она посмотрела на Эграсселя. — Да, и ты тоже. Бросишь свою кровавую месть на пару недель. Поедете на север, в горный домик. Там тихо. Никто не найдет. Там вы и разберетесь. Эграссель поднял на нее глаза. Впервые за долгие дни в его взгляде мелькнуло что-то, кроме пустоты — удивление. — Мам, я не могу... дела... — Дела подождут, — отрезала она. — Или ты хочешь, чтобы он так и смотрел на тебя, как на призрака из своих кошмаров? — Она указала на Ло, который покраснел и уставился в чашку. — Вы либо залечите это там, либо... —Она не стала договаривать. Встала. — Чай остывает. Допивайте. Она вышла, оставив их в гробовой тишине. Ло первым нарушил ее. —Горный домик? — он попытался представить это. Без дворцов, без охраны, без этого давящего величия. Эграссель молча смотрел на свою нетронутую чашку. —Там холодно, — наконец произнес он. — И медленный интернет. Ло фыркнул. Это было так нелепо, так обыденно после всего, что с ними произошло. —Ужас, — пробормотал он, пряча улыбку в чашку. Уголок губ Эграсселя дрогнул. Почти незаметно. Почти. Это было ничто. Маленькая, глупая деталь. Но впервые за долгие три недели в палате повисла не тягостная тишина, а нечто, отдаленно напоминающее мир. Хрупкий, но мир. ****** Выписка из госпиталя прошла тихо, почти буднично. Никаких толп репортеров, никаких прощальных речей. Просто доктор Арвен вручил папку с инструкциями, многозначительно посмотрел на Эграсселя и кивнул. «Дайте ему время». Ло стоял у зеркала в своей старой комнате в покоях принца, впервые за долгое время одетый не в больничную одежду. Мягкие, просторные штаны, свободная темная футбока. И... новая стрижка. Волосы, отросшие после той зверской стрижки, были неровными, рваными, напоминая о перенесенном кошмаре. Придворный парикмахер, человек с дрожащими руками, аккуратно предложил «привести в порядок». Ло молча кивнул. Теперь он смотрел на свое отражение. Очень короткие волосы, стиль «пикси», открывавшие изящную линию шеи и... заостренные кончики ушей, которые он всегда инстинктивно прятал под прядями. Он выглядел уязвимым, почти по-детски хрупким, и одновременно — странно взрослым. Его глаза, огромные на исхудавшем лице, смотрели на него самого с немым вопросом. Он провел ладонью по затылку. Кожа под короткими волосами была гладкой, шрамы уже затянулись. Но внутри... внутри все еще болело. Он знал, что выписан, но не вылечен. Пустота, оставшаяся после потери, была теперь осознанной, оформленной. Он больше не просто «чувствовал», что что-то не так. Он знал. Ребенка, которого он носил под сердцем, больше не было. Знание это было тяжелым, холодным камнем на дне души. Дверь открылась без стука. Вошел Эграссель. Он был одет не по-дворцовому — темные джинсы, простой свитер, но на нем все равно лежала печать неоспоримой власти. Его взгляд скользнул по Ло, задержался на коротких волосах, на открытых ушах, но ничего не сказал. Он просто кивнул на сумку у двери. — Поехали. Машина ждет. ***** Идея Тейрассы о «побеге на север» в разгар лета казалась Ло абсурдной. За окном лиловали жаркие деньки, а их везли в горы, где, по словам Эграсселя, «все еще может лежать снег». Дорога заняла несколько часов. Ло молча смотрел в окно, наблюдая, как городской пейзаж сменяется зелеными полями, а затем — густыми, темными хвойными лесами. Воздух за бортом становился прохладнее, свежее. Эграссель вел машину молча, его внимание полностью сосредоточено на дороге. Но Ло заметил, как его взгляд то и дело скользит к нему, будто проверяя. И когда за окном пошел первый, мелкий дождь, а температура упала еще на несколько градусов, Эграссель неожиданно свернул на обочину. — Что? — удивленно спросил Ло. Эграссель ничего не ответил. Он вышел из машины, открыл багажник и вернулся с большой коробкой. Внутри оказалась груда теплой одежды: толстый вязаный свитер, подобие ушанки, шарф и даже меховые варежки. — Надень, — приказал Эграссель, протягивая ему свитер. — Ты мерзнешь уже при +20. Ло хотел было возмутиться, но его действительно била мелкая дрожь. Он молча натянул свитер. Он был огромным, пахнущим кедром и чем-то еще... эграсселевым. Потом последовала шапка, которую Эграссель натянул ему на голову сам, грубовато поправив, чтобы закрывала уши. Его пальцы на мгновение задели кончики ушей, и Ло невольно вздрогнул, но не от страха, а от неожиданности прикосновения. — Ладно, ладно, я похож на капусту, — пробормотал он, краснея, когда Эграссель принялся заматывать вокруг его шеи шарф. — Зато теплая капуста, — невозмутимо ответил Эграссель, заводя машину. — И молчи в тряпочку. Ло фыркнул, уткнувшись носом в мягкую шерсть шарфа. Было... тепло. И странно уютно, несмотря на абсурдность ситуации. ****** Их «домик» оказался просторным бревенчатым шале, встроенным в склон горы. Вокруг на мили простирался густой, немой лес, и только шум ветра в вершинах елей и далекий крик какой-то птицы нарушали тишину. Воздух был холодным, хрустально-чистым, обжигающим легкие. Внутри пахло деревом, дымом и воском. Все было просто, но качественно: огромный камин, кожаный диван, кухня с медной посудой. Ни слуг, ни охраны — только они. Эграссель внес их вещи и первым делом занялся розжигом камина. Ло стоял посреди гостиной, ощущая непривычную легкость и... пустоту. Тишина давила на уши. — Здесь... тихо, — сказал он вслух, и его голос прозвучал неестественно громко. Эграссель, коленопреклоненный у огня, кивнул, не оборачиваясь. —Привыкнешь. Пламя разгоралось, отбрасывая на стены причудливые тени. Ло сбросил с себя слои одежды, оставшись в свитере, и подошел к огромному окну, выходящему в долину. Лес был темным, бескрайним, немного пугающим своим величием. Он чувствовал себя потерянным. Вырванным из привычного мира боли и больничных ритуалов и брошенным в эту первобытную, суровую красоту. Рядом был Эграссель — источник его самых страшных воспоминаний и... единственная ниточка, связывающая его с реальностью. Эграссель встал, отряхнул руки. —Голоден? Ло покачал головой. Еда все еще была ему противна. — Я тоже, — согласился Эграссель. Он подошел к нему и встал рядом, тоже глядя в темнеющий лес. — Но завтра придется есть. И гулять. Врач сказал — свежий воздух и движение. Ло вздохнул. Он чувствовал себя слишком разбитым для всего этого. — Селя... — он произнес его имя впервые за долгое время. — Я... я не знаю, смогу ли я... когда-нибудь... Он не закончил. Он не знал, что именно он не сможет. Простить? Забыть? Снова чувствовать себя живым? Эграссель не смотрел на него. Он смотрел в лес, на первые звезды, зажигающиеся на фиолетовом небе. —Никто не знает, — ответил он с пугающей честностью. — Но мы попробуем. Один день за раз. Он повернулся и пошел на кухню, чтобы разогреть суп, который им оставили. Ло остался у окна, завернутый в слишком большой свитер, в слишком тихом доме, в слишком огромном мире, с холодным камнем потери внутри и с крошечной, дрожащей искрой чего-то, что могло быть надеждой. Или просто отражением огня в камине. Их исцеление только начиналось. И оно обещало быть долгим, молчаливым и очень, очень холодным. ****** Время в горном шале текло по-другому. Медленно, лениво, подчиняясь не расписанию дворцовых приемов, а восходу и закату, погоде за окном и собственным, едва уловимым ритмам их выздоровления. Сначала они просто существовали в одном пространстве, как два раненых зверя, опасливо наблюдающих друг за другом. Ло много спал. Эграссель молча рубил дрова, готовил простую еду, часами сидел на крыльце с незаряженным ружьем, глядя в лес. Но постепенно ледяная скорлупа начала таять. Помогал лес. Его суровая, безмолвная красота не требовала слов. Они начали выходить на короткие прогулки. Сначала до ручья. Потом — чуть дальше, на склон, откуда открывался вид на долину. Ло шел медленно, опираясь на прочную палку, которую срезал и обтесал для него Эграссель. Принц всегда был на шаг позади, готовый подхватить, но не делая этого без необходимости. Именно во время одной из таких прогулок Ло впервые заметил это. Ветер подул с гор, и длинная, золотисто-белая прядь волос Эграсселя вырвалась из небрежного хвоста и хлестнула его по лицу. Ло замер, отмахнувшись. Эграссель, шедший сзади, извиняюще убрал прядь за ухо. — Прости. Мешают. — Да нет... — Ло смотрел на его волосы, действительно впервые по-настоящему видя их. Они были не просто длинными. Они были роскошными. Густыми, тяжелыми, цвета старого золота и льда, ниспадающими почти до поясницы. При дворе он всегда носил их убранными в безупречную, строгую прическу. Здесь же они были просто стянуты резинкой, и это делало его моложе, почти беззащитным. ...они красивые. Эграссель фыркнул, отводя взгляд, но кончики его ушей слегка порозовели. Обременительные. Это стало их маленьким, тихим ритуалом. Ло, у которого свои волосы только-только начали отрастать коротким, колючим ежиком, с странным, почти завистливым любопытством наблюдал за шевелюрой Эграсселя. Он видел, как тот с раздражением отбрасывает их назад во время готовки, как они рассыпаются по подушке, когда он читает у камина. И однажды вечером, когда Эграссель сидел на полу у огня, склонившись над картой, Ло не выдержал. — Дай я попробую, — сказал он, подходя сзади. Эграссель напрягся, его плечи стали жесткими.— Что? — Волосы. Дай я соберу. А то ты вечно ими похлестываешь, как лошадь хвостом.— Ло старался, чтобы голос звучал легко, почти шутливо. Наступила пауза. Эграссель не оборачивался. Потом, медленно, почти невероятно, он кивнул. Делай что хочешь. Пальцы Ло дрожали, когда он снял резинку. Тяжелые, шелковистые пряди рассыпались по его рукам. Они были на удивление мягкими и приятными на ощупь, пахнущими дымом, хвойным ветром и чем-то неуловимо эграсселевым. Он начал осторожно, почти с благоговением, расчесывать их пальцами, распутывая мелкие узелки. Эграссель сидел неподвижно, затаив дыхание. Его глаза были закрыты. Для него, привыкшего к чужим прикосновениям только в контексте насилия или формального ухода, это было невероятно интимно. Почти невыносимо. Ло, чувствуя его напряжение, старался быть максимально бережным. Он разделил волосы на пряди и начал заплетать нетугую французскую косу. Движения его были неуверенными, но настойчивыми. — Где ты научился? — тихо спросил Эграссель, не открывая глаз. — У мамы. Помогал ей, когда у нее болели руки, — так же тихо ответил Ло. Говорить о Райе было больно, но.. Лечит Он закончил плести и закрепил косу резинкой. Потом, на секунду осмелев, провел ладонью по ее гладкой поверхности. Готово. Эграссель медленно поднял руку, коснулся аккуратной косы. Его губы дрогнули в подобии улыбки. Спасибо. С этого вечера все изменилось. Прически стали их молчаливой игрой. Ло, у которого самого не было возможности экспериментировать с волосами, с упоением использовал голову Эграсселя как полигон для творчества. Он заплетал сложные, рыцарские косы, когда они шли в лес. Собирал волосы в низкий пучок, когда Эграссель готовил ужин. Однажды, после долгого дня, когда принц задремал у камина, Ло заплел ему множество мелких косичек, как у дикаря с древних фресок. Эграссель проспал так несколько часов, а проснувшись и увидев свое отражение в темном окне, лишь хмыкнул. Похож на заблудшего викинга. — Очень брутально, — серьезно ответил Ло, подавляя смех. Эграссель не стал расплетать их до самого утра. Эти моменты были тихими, почти священными. Не было нужды в словах. Просто доверие, передаваемое через прикосновения к волосам. Исцеление шло медленно, болезненно. Ло все еще просыпался по ночам от кошмаров, а в глазах Эграсселя иногда вспыхивала та самая, леденящая пустота. Но теперь между ними была эта ниточка — золотистая, шелковистая, живая. Напоминание о том, что они могут быть нежными. Что они могут быть просто людьми. Однажды вечером, когда Ло закончил заплетать особенно сложную прическу, он не убрал руки сразу. Он осторожно положил ладони на плечи Эграсселя и наклонился, прижавшись лбом к его затылку. — Спасибо, — прошептал он. — Что привез меня сюда. Эграссель замер. Потом его рука поднялась и накрыла его пальцы. Легко. Всего на секунду. — Спасибо, — ответил он глухо, — что даешь мне их трогать. И в тишине горного вечера это прозвучало громче любой клятвы. Слова повисли в воздухе, наполненном треском поленьев и запахом смолы. Рука Эграсселя все еще лежала поверх пальцев Ло, и это легкое, почти невесомое прикосновение жгло кожу живым огнем. Ло чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, громко, безумно. Спасибо, что даешь мне их трогать. Эта фраза, такая простая и такая невозможная для Эграсселя, перевернула что-то внутри. Страх, осторожность, память о боли — все это отступило перед внезапным, ослепительным порывом. Он видел затылок Эграсселя, его шею, линию плеч, напряженных под его ладонями. Он видел доверие, которое ему подарили. И он понял, что должен сделать шаг. Первый, самый страшный шаг навстречу. Его пальцы дрогнули. Потом, медленно, преодолевая невидимое сопротивление, он снял их с плеч Эграсселя. Он видел, как спина принца напряглась в ожидании окончания контакта, в ожидании возврата к привычной дистанции. Но Ло не отошел. Он сделал глубокий, беззвучный вдох и мягко, но уверенно приложил ладони к вискам Эграсселя. Кожа под его пальцами была горячей, живой. Он почувствовал легкую пульсацию у него под большими пальцами. Эграссель замер. Полностью. Даже дыхание, казалось, остановилось. Он был похож на дикого оленя, застигнутого в свете фар, — готового в любой момент рвануться прочь, но парализованного неожиданностью. — Не... — его голос прозвучал хрипло, это был не приказ, а почти мольба. — Ло... Но Ло не слушал. Он уже вошел в раж, ведомый инстинктом, сильнее страха. С нежностью, которой, казалось, не могло быть в его израненной душе, он наклонил голову Эграсселя назад. Тот сопротивлялся, мышцы шеи стали твердыми, как сталь, но Ло не отпускал, его движение было настойчивым, но не грубым. И тогда он увидел его лицо. Глаза, широко раскрытые, полные немого шока, страха и чего-то еще, чего Ло не мог разобрать. Сведенные скулы, плотно сжатые губы. Ло наклонился. Медленно, давая тому время оттолкнуть его, вырваться, убежать. Но Эграссель не двигался. Он просто смотрел на него, и в его взгляде была вся буря их общей боли, их потерь, их страха. Губы Ло коснулись его лба. Легко, едва ощутимо, как прикосновение крыла бабочки. Это был не поцелуй страсти. Это было причастие. Прощение. Обещание. Он почувствовал, как под его ладонями все тело Эграсселя содрогнулось в одном долгом, глухом спазме. Из его груди вырвался сдавленный, разбитый звук, не то стон, не то рыдание. И тогда напряжение, копившееся почти месяцами в его теле, рухнуло. Он обмяк, его голова беспомощно откинулась на руки Ло, а сам он издал еще один звук — тихий, детский, полный абсолютной, беззащитной боли. Ло не отпускал его. Он держал его голову, чувствуя, как по его собственным щекам текут горячие слезы. Он целовал его лоб снова и снова — в морщинку между бровей, в место, где затаилась вечная усталость, в самую макушку, где прятались все его тяжелые мысли. — Я здесь, — шептал он, его голос прерывался. — Я здесь, Селя. Все хорошо. Я никуда не уйду. Эграссель не плакал. Он просто лежал с закрытыми глазами, позволяя Ло держать себя, его собственные руки беспомощно лежали на коленях. Из-под сомкнутых ресниц медленно скатилась одна-единственная слеза и затерялась в золотистых волосах у виска. Они сидели так угасающего огня, пока ночь за окном не стала густой и непроглядной. Два сломанных существа, нашедшие, наконец, в тишине и доверии возможность прикоснуться друг к другу без боли, без страха, без прошлого. Просто потому, что сейчас — в этом месте, в этот момент — они были нужны друг другу. ***** Утро следующего дня началось с того, что Ло проснулся первым. Солнечный свет, яркий и уже холодному воздуху хотя на календаре был август, пробивался сквозь тяжелые занавески, выхватывая из полумрака комнаты знакомые очертания: грубые бревенчатые стены, кожаный диван, и... Эграсселя. Он спал. По-настоящему спал, а не проваливался в короткое, тревожное забытье, как это бывало раньше. Его лицо, обычно застывшее в маске напряжения, сейчас было расслабленным, почти безмятежным. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, а губы были слегка приоткрыты. Одна рука все еще лежала на талии Ло, как будто даже во сне он не мог отпустить его полностью. Ло лежал и смотрел на него, и странное, теплое чувство разливалось по груди. Это было не то яркое, ослепительное счастье, что было раньше. Это было что-то более глубокое и спокойное. Тихая радость. Умиротворение. Он осторожно, чтобы не разбудить, выбрался из объятий и натянул на себя тот самый огромный свитер Эграсселя. Пахнуло кедром и им. Улыбнувшись, он на цыпочках вышел в основную комнату. Идея пришла внезапно. Он посмотрел на холодную печь, на висящие на крючках медные кастрюли, на полки, заставленные банками с соленьями и крупами. Эграссель все эти недели готовил для них. Простую, сытную еду — супы, тушеное мясо, каши. Это было его молчаливой заботой, его способом восстановить порядок в их маленьком мире. А почему бы и нет? — подумал Ло. Я тоже могу. Уверенности было ноль. Его кулинарный опыт ограничивался поджаренными до угольков тостами и яйцом, которое упорно превращалось в яичный суп. Но желание сделать что-то хорошее, что-то для него, было сильнее страха провала. Он принялся за дело с энтузиазмом, граничащим с хаосом. Достал самую маленькую кастрюльку — чтобы не переборщить с масштабами катастрофы. Нашел овсяные хлопья. Молоко. Сахар. Потом, на свой страх и риск, добавил щепотку корицы и горсть замороженных ягод, найденных в морозилке. Проблемы начались сразу. Он забыл, что молоко имеет свойство убегать, если за ним не следить. Пенистая белая река хлынула на раскаленную конфорку с шипением и запахом гари. Ло ахнул, схватил кастрюлю и обжегся, чуть не уронив ее на пол. Потом переборщил с корицей. Потом понял, что ягоды нужно было размораживать... Кухня довольно быстро стала напоминать поле боя. Брызги молока на стене, рассыпанные хлопья на полу, Ло посреди всего этого — красный, взъерошенный, с сосредоточенным видом полководца, проигрывающего сражение. Он уже готов был махнуть на все рукой, когда услышал за спиной тихий смех. Обернулся. В дверном проеме стоял Эграссель, прислонившись к косяку. Он был уже одет, его волосы были собраны в небрежный хвост, а на лице играла та самая, редкая и такая прекрасная улыбка. Та, что достигала глаз. — Что это? — спросил он, и в его голосе слышалось явное веселье. — Атака на кухню или попытка накормить меня завтраком? Ло надул щеки, пытаясь сохранить серьезность. —То, что ты видишь — это кулинарный перформанс! Искусство требует жертв! — Вижу, — Эграссель кивнул в сторону подгоревшего молока на плите. — Особенно впечатляет жертвоприношение молочного бога. Он подошел ближе, заглянул в кастрюлю. Содержимое представляло собой нечто густое, комковатое и странного лилового цвета от ягод. —Ммм... аппетитно, — сказал он с абсолютно невозмутимым лицом. Ло шлепнул его по плечу тряпкой. —Не смей! Это овсянка с ягодами! Полезно! — Выглядит смертельно, — парировал Эграссель, но его глаза смеялись. Он взял у Ло из рук ложку, зачерпнул немного этой субстанции и, не моргнув глазом, отправил в рот. Наступила напряженная пауза. Ло замер, ожидая вердикта. Эграссель прожевал. Медленно. Тщательно. Его лицо ничего не выражало. —...интересно, — наконец изрек он. —Интересно — это хорошо или плохо? — нетерпеливо спросил Ло. — Это... съедобно, — решил Эграссель. — Немного сладко. И хрустит. Он снова зачерпнул ложку. — Но в целом... неплохо для первой попытки. И он доел. Всю кастрюльку. До дна. Пока Ло смотрел на него с открытым ртом. — Ты... ты просто из вежливости? — спросил он наконец. Эграссель поставил пустую кастрюлю в раковину и повернулся к нему. Улыбка давно сошла с его лица, уступив место чему-то серьезному, теплому. —Нет, — сказал он просто. — Я ел, потому что ты это приготовил. Для меня. Он подошел, обнял Ло за талию и притянул к себе, не обращая внимания на липкие руки и запах гари. —Это был самый вкусный завтрак в моей жизни, — прошептал он ему в волосы. Ло рассмеялся, прижимаясь к его груди. — пиздишь как дышишь. — Ни капли, — возразил Эграссель. — Потому что он был от тебя. Потом он отпустил его и, вздохнув, окинул взглядом разгромленную кухню. —Ладно, шеф-повар. Теперь будем отмывать твое «искусство». Вместе. И они отмывали. Ссорились из-за тряпки, брызгались водой, и Ло снова чувствовал это — тихую, прочную радость. Он возможно был ужасным поваром. Но он мог быть собой. И его за это любили. Даже с подгоревшей овсянкой и пересоленным супом, который он попытался приготовить на ужин. Исцеление, понял Ло, заключалось не в том, чтобы забыть боль. А в том, чтобы научиться находить радость поверх нее. Даже в самых маленьких, самых нелепых вещах. Особенно в них. *** Отмывать кухню оказалось почти сложнее, чем устроить на ней потоп. Ло, вооруженный тряпкой, с энтузиазмом принялся тереть подгоревшее молоко с плиты, лишь размазывая липкую гаришеву по поверхности. — Ты... ты делаешь только хуже, — констатировал Эграссель, наблюдая за его действиями со смесью ужаса и восхищения. Он стоял у раковины, смывая в нее остатки «овсянки с ягодами». — Не мешай творцу! — огрызнулся Ло, но тряпка в его руках издала подозрительный хлюпающий звук и разорвалась пополам от усердия. Эграссель вздохнул, отложил кастрюлю и подошел. Он молча взял у Ло из рук обрывки тряпки, его пальцы ненадолго коснулись его запястий. — Иди умойся. Ты весь в молоке и корице. Похож на испеченного эльфа. Ло хотел было возмутиться, но посмотрел на свое отражение в блестящей поверхности чайника и сдался. Он действительно был покрыт брызгами и пятнами. Он поплелся в ванную, оставив Эграсселя наводить порядок. Когда он вернулся, вымытый и в свежем свитере, кухня сияла чистотой. Плита блестела, пол был вымыт, а на столе стоял два кружки горячего чая. Эграссель сидел на табурете, его взгляд был прикован к собственным рукам. Он что-то искал в аптечке. — Садись, — сказал он, не глядя на Ло. Ло послушно подошел и сел напротив. Эграссель взял его руку — ту, что он обжег о кастрюлю, — и повернул ладонью вверх. На нежной коже краснело небольшое розовое пятно. — Пустяк, — пробормотал Ло, пытаясь отдернуть руку. — Уже не болит. Эграссель не отпустил. Его пальцы, обычно такие сильные и уверенные, сейчас были удивительно нежны. Он прошелся подушечкой большого пальца по краю ожога. — Дурак, — сказал он тихо, беззлобно. — Мог и не лезть в горячее. Он достал из аптечки специальный гель от ожогов и аккуратно, тонким слоем, нанес его на покрасневшую кожу. Прохлада мгновенно облегчила легкое жжение. Ло вздохнул. Потом Эграссель взял упаковку пластырей. Не обычных, телесных, а детских, с яркими рисунками — смешными динозавриками и ракетами. Видимо, они остались здесь с чьих-то давних визитов. Ло фыркнул. —Серьезно? — А что? — Эграссель с невозмутимым видом выбрал пластырь с улыбающимся тираннозавром и, сняв защитную пленку, аккуратно наклеил его на ожог. — Теперь твоя рука под защитой. Тираннозавр будет отпугивать все кастрюли. Ло рассмеялся, глядя на глупого ящерка на своем запястье. Это было так нелепо и так мило, что у него защемило сердце. Эграссель перехватил его взгляд, и его собственные губы дрогнули в улыбке. —Вторая рука. — Он нашел на другой руке Ло небольшую царапину, оставшуюся, видимо, от неосторожного обращения с консервным ножом, и заклеил ее пластырем с ракетой. — Чтобы летала выше плиты. Когда он закончил, обе руки Ло были украшены дурацкими пластырями. Он повертел ими перед собой, показывая Эграсселю. — Ну что, я теперь официально раненый в бою с кулинарией? — Официально, — подтвердил Эграссель с подобающей серьезностью. Он все еще не отпускал его руку, его большой палец продолжал гладить неповрежденную кожу вокруг пластыря. Его взгляд стал серьезнее. — Больше не лезь один. Зови меня. Я научу. В его голосе не было снисхождения или насмешки. Была только твердая, спокойная уверенность и обещание. Обещание быть рядом. Обучать. Защищать. Ло перестал улыбаться. Он смотрел на их соединенные руки — свою, украшенную дурацкими картинками, и его — сильную, с длинными пальцами, умелыми и нежными. — Хорошо, — тихо согласился он. — Буду звать. Эграссель кивнул, и наконец отпустил его руку. Но связь, возникшая в этот момент, была прочнее любого прикосновения. Это было доверие. Новое, хрупкое, выстраданное. И заклеенное пластырем с динозавром. ***** На следующее утро Ло проснулся с решительным видом. Дурацкие пластыри на руках напоминали ему о вчерашнем провале и о данном обещании. Он был настроен серьезно. Он порылся в шкафу и натянул на себя еще один свитер Эграсселя — на этот раз массивный, болотного зеленого оттенка, из грубой шерсти. Свитер был огромным даже на самом принце, а на Ло он сидел и вовсе бесформенным мешком, сползая с одного плеча и полностью скрывая очертания тела. Рукава пришлось несколько раз завернуть, чтобы из них показались пальцы. Снизу свитера торчали длинные, худые ноги в простых черных шортах. На ногах не было ничего — он терпеть не мог носки, предпочитая даже на прохладном каменном полу ходить босиком, слегка поджимая от холода пальцы и передвигаясь на цыпочках. Эграссель, уже стоявший у плиты с кофе в руке, обернулся на его появление. Его взгляд скользнул по голым ногам, по засученным рукавам, по оголенному плечу, и в уголках его губ заплясала та самая, едва заметная улыбка. — Готов к учебе, ученик? — спросил он, подавая Ло вторую кружку. — Как никогда, сенсей, — с пафосом ответил Ло, принимая кофе. Он сделал глоток и поморщился. — Крепкий. Как твой характер. — Слабый кофе — преступление против человечества, — парировал Эграссель. Он отставил свою кружку и взял с полки простую глиняную миску. — Начнем с простого. Омлет. Ло послушно встал рядом у плиты, стараясь выглядеть внимательным. Разница в росте, обычно почти незаметная, сейчас чувствовалась особенно — Эграсселю не нужно было наклоняться, чтобы говорить ему прямо в ухо, что он и делал. — Яйца. Разбивай аккуратно. Один удар о край миски. Его руки легли поверх рук Ло, направляя их. Пальцы Эграсселя были теплыми и уверенными. — Не так сильно. Чувствуй скорлупу. Ло, затаив дыхание, попытался сконцентрироваться. От близости Эграсселя, от его голоса, звучавшего так низко и так близко, по спине бежали мурашки. Он разбил яйцо. Желток остался целым. — Виддишь? Получилось, — похвалил Эграссель, и его дыхание коснулось уха Ло, заставив того вздрогнуть. — Теперь соль. Щепотка. Не горсть, как ты вчера с сахаром. Он насыпал соль на кончики пальцев Ло и своей рукой помог ему просыпать ее в миску. Прикосновение было мимолетным, но от него по коже пробежал ток. — Теперь взбивай. Вилкой. Круговыми движениями. Эграссель отошел, чтобы наблюдать, скрестив руки на груди. Ло принялся усердно работать вилкой, кончик языка высунув от старания. Зеленый рукав свитера вечно норовил соскользнуть и упасть прямо в яичную массу. — Рукава, — не выдержал Эграссель, подходя и снова закатывая ему рукав. Его пальцы ненадолго задели кожу на локте Ло. — Ты хочешь сделать омлет со вкусом шерсти? — Это же авторский стиль, — буркнул Ло, но позволил поправить рукав. Потом был сам процесс жарки. Эграссель стоял за его спиной, почти вплотную, следя за каждым движением, давая лаконичные указания. — Масло. Равномерно распредели. Нет, не половину пачки! —Лей. Теперь. Медленно. —Не трогай лопаткой, пока не схватится краешек! Ло пыхтел, старался, и на удивление, все получалось. Яичная масса шипела на сковороде, приобретая аппетитный золотистый оттенок. — Теперь самое сложное, — Эграссель снова приблизился, его грудь почти касалась спины Ло. Он обхватил его руку своей рукой, помогая поддеть край омлета и аккуратно сложить его пополам. Движение было плавным, выверенным. — Вот так. Видишь? Ло видел. Но он видел не только омлет. Он чувствовал тепло Эграсселя за спиной, его твердые предплечья, обнимающие его, его спокойное, ровное дыхание. Он чувствовал себя в безопасности. Защищенным. Через пару минут идеальный, золотистый омлет лежал на тарелке. — Вот видишь, — Эграссель отступил на шаг, давая ему передохнуть. — Не так уж и сложно. Ло с гордостью смотрел на свое творение. Потом поднял на Эграсселя сияющие глаза. — Это потому что учитель хороший. Эграссель отвернулся, делая вид, что проверяет чистоту сковороды, но Ло успел заметить, как снова покраснели кончики его ушей. — Ешь, пока не остыл, — буркнул он. — И надень, в конце концов, носки. Ты уже весь посинел. — Не буду, — упрямо заявил Ло, поджимая на холодном полу босые ноги. — Мне и так хорошо. И это была правда. Несмотря на холодный пол, на слишком большой свитер и на вчерашние ожоги, заклеенные дурацкими пластырями, ему было хорошо. Потому что здесь, на этой кухне, пахнущей кофе и жареным маслом, рядом с ним был он. И он учил его не просто готовить. Он учил его снова жить. Один омлет за раз. **** Эграссель быстро понял, что кулинарные успехи Ло — это лишь малая часть проблемы. Гораздо больше его беспокоило другое: под мешковатыми свитерами и шортами скрывалось тело, изможденное болезнью, стрессом и недоеданием. Острые плечи, выпирающие ключицы, ребра, проступающие под тонкой кожей. Ло похудел до состояния «кожа да кости», и каждый раз, когда Эграссель случайно касался его спины или брал за руку, он чувствовал хрупкость, которая заставляла сжиматься его сердце. И принц начал свою тихую, методичную кампанию по откармливанию. Она началась незаметно. В тот же день, после успешного омлета, Эграссель наложил ему на тарелку порцию вдвое больше своей собственной. — Я столько не съем! — возразил Ло, уставившись на гору еды. — Съешь, — коротко парировал Эграссель, уже отворачиваясь к раковине, как будто разговор закончен. — Ты потратил калории на творческий процесс. Нужно восполнить. Ло покосился на него, но есть было действительно вкусно. И он, к своему удивлению, справился с порцией. С этого пошло-поехало. Каждый прием пищи превращался в молчаливое противостояние. Эграссель незаметно подкладывал ему в тарелку лишнюю котлету, когда Ло отворачивался за водой. Доливал густых,наваристых сливок в утреннюю кашу. Оставлял на столе тарелку с нарезанными фруктами или орехами — «чтобы не пропадало» — и следил боковым зрением, как Ло машинально протягивает к ней руку, увлеченный чтением или разговором. Ло сначала ворчал. —Я не индюшка на откорме! —Ты — мой ученик. А ученик должен быть сытым, — невозмутимо отвечал Эграссель, нарезая хлеб. — Голодный мозг не воспринимает информацию. Это научный факт. Он говорил это с такой серьезностью, что Ло не находил чем возразить. Иногда Эграссель действовал хитрее. Он вспомнил, что Ло слаб к определенным продуктам. — Я купил клубничного варенья. Того, что из поместья Тейрассы. Хочешь на свежий хлеб? — он произносил это небрежно, уже намазывая толстый слой на еще теплый ломоть. Ло не мог устоять. Он съедал предложенное, а Эграссель, пряча удовлетворенную ухмылку, готовил следующий кусок. По вечерам он стал готовить густые, калорийные супы-пюре и насыщенные мясные рагу. Он следил, чтобы Ло ел медленно, и незаметно подливал ему добавку, пока тот отвлекался. — Ты делаешь это намеренно, — как-то раз заявил Ло, смотря на свою снова полную тарелку. —Делаю что? — Эграссель поднял невинные глаза. — Я просто увлечен готовкой. Ты же знаешь, как я люблю процесс. Ло фыркнул, но ложку из рук не выпустил. Еда и правда была божественной. Прошла неделя. Две. И однажды утром, застегивая свои черные шорты, Ло обнаружил, что они сидят на бедрах чуть плотнее. Не сильно, но заметно. Он подошел к зеркалу, оттянул свитер и пристально посмотрел на свое отражение. Ребра уже не выпирали так вызывающе. На плечах появился намек на округлость, исчезла болезненная впалость на ключицах. Он повернулся и поймал взгляд Эграсселя, который наблюдал за ним из дверного проема с таким видом, будто только что случайно проходил мимо. — Ну что? — спросил принц, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Все на месте? Ло улыбнулся, опуская свитер. —Почти. Похоже, твой план сработал. — Я не знаю, о чем ты, — Эграссель вошел в комнату и, проходя мимо, легонько ткнул его в бок, туда, где уже появился небольшой, мягкий слой. — Просто хороший метаболизм. И гены. — Ага, гены, — рассмеялся Ло, ловя его руку. — Гены, которые ты в меня впихиваешь с каждой лишней котлетой. Эграссель не стал отнимать руку. Его пальцы сомкнулись на талии Ло, нащупывая там новые, приятные округлости. Его взгляд смягчился. — Тебе идет, — тихо сказал он. — Здоровье. Сила. Они тебе к лицу. Ло притянул его ближе, прижавшись лбом к его плечу. — Спасибо, — прошептал он. — За заботу. Эграссель просто обнял его крепче, его молчание было красноречивее любых слов. Его миссия по откармливанию была далека от завершения, но первый, самый важный бой был выигран. Его Ло понемногу возвращался — не только душой, но и телом. И Эграссель не намерен был останавливаться. В холодильнике уже ждал новый чизкейк. *** С каждым днем Ло все явственнее ощущал результаты «кампании по откармливанию». Его шорты сидели плотнее, а под грубой тканью свитера Эграсселя начали проступать новые, мягкие контуры. Исчезла болезненная хрупкость, уступив место юношеской стройности, но уже без следов истощения. Он даже щипал себя за бок, удивляясь появившейся упругости, и не мог сдержать улыбки. Эграссель, конечно же, заметил это первым. И его методы «контроля качества» стали более… тактильными. Как-то раз они растянулись на медвежьей шкуре перед камином. Ло лежал на спине, увлеченно читая какую-то старую книгу в потрепанном переплете, найденную на полке. Эграссель сидел рядом, спиной к дивану, и что-то чертил в блокноте — планы, мысли, просто линии. Ло почувствовал, как взгляд принца тяжелеет на нем. Он отложил книгу. —Что? Опять я в муке? Вместо ответа Эграссель отложил блокнот, развернулся и… просто лег на него. Положил голову ему на живот, обнял за талию и закрыл глаза, как будто это было самое естественное действие в мире. Ло ахнул от неожиданности и… от тяжести. Эграссель был крупным, мускулистым мужчиной, и даже частичный его вес чувствовался значительным. — Эй! Тебе не кажется, что я не диван? — он попытался подтолкнуть его за плечо, но Эграссель лишь издал недовольное ворчание и прижался к нему крепче. — Тепло, — пробормотал он, его голос был приглушен тканью свитера. — Мягко. Лучше любой подушки. Ло замер, его протест растаял, уступив место странному, теплому умиротворению. Да, было тяжело. Но также… невероятно приятно. Чувствовать его вес, его доверие, его расслабленное тело на своем. Его живот, который Эграссель так усердно откармливал, теперь служил ему подушкой. Это было так по-домашнему, так интимно, что у Ло перехватило дыхание. Он осторожно опустил руку и запустил пальцы в его длинные волосы, растрепавшиеся по его свитеру. Они были шелковистыми и пахли дымом. — Ты меня раздавишь, — все же пробормотал он беззлобно. — Терпи, — был лаконичный ответ. Эграссель даже немного подвился, устроившись поудобнее, его щека прижалась к мягкому, чуть округлившемуся животу. — Это твоя плата за мой кулинарный гений. Ло рассмеялся, и его смех заставил живот под головой Эграсселя вздыбиться. Тот хмыкнул, но не стал менять положение. С тех пор это вошло в привычку. Эграссель использовал Ло как живую, дышащую подушку в самых разных ситуациях. Когда Ло сидел, поджав босые ноги, и смотрел в окно на дождь, Эграссель мог подойти сзади, обнять его и опустить голову ему на плечо, тяжело вздыхая. Когда они вечером валялись на диване,Эграссель без лишних слов перекладывался и устраивался на нем сверху, утыкаясь носом в его шею или в то самое, ставшее таким мягким место между грудью и плечом, и затихал, будто засыпая. Ло сначала ворчал, делал вид, что недоволен, но вскоре стал ждать этих моментов. Ему нравилось чувствовать его вес, его тепло, его полное расслабление. Это было лучшим доказательством того, что Эграссель чувствует себя в безопасности. С ним. Как-то раз, когда Эграссель снова использовал его живот в качестве подушки, Ло не удержался и провел ладонью по своему боку, нащупывая новую, приятную полноту. — Ну что, доволен результатом? — спросил он, играя его волосами. — Уже можно прекратить пичкать меня котлетами? Эграссель приоткрыл один глаз и посмотрел на него снизу вверх. —Нет, — заявил он и снова закрыл глаз, зарываясь лицом в его свитере. — Мне нужна подушка еще мягче. Ло рассмеялся. Если быть живой подушкой для Эграсселя — это цена за его спокойствие и за эти тихие моменты близости, то он готов был располнеть еще вдвое. Ло быстро понял, что быть живой подушкой — это приятно, но куда приятнее — отвечать взаимностью. Если Эграссель позволял себе использовать его в качестве мебели, то почему бы и ему не воспользоваться таким правом? Он начал с малого. Когда Эграссель растянулся на диване с книгой, Ло подходил и просто ложился на него сверху, как большое, теплое одеяло, пристраивая голову на его груди. — Тяжелый, — ворчал Эграссель, но его рука тут же обнимала Ло за плечи, прижимая ближе. — Отзеркаливание, — бормотал Ло в ответ, утыкаясь носом в его шею. — Это полезно для психического здоровья. Но скоро ему стало мало просто лежать. Его пальцы, всегда такие беспокойные, начали свои собственные исследования. Как-то раз Эграссель лежал на полу перед камином, раскинув руки, и просто смотрел в потолок, отпуская мысли. Ло пристроился рядом, на боку, опершись на локоть. Сначала он просто смотрел на него. Потом его рука потянулась и легла на живот Эграсселя, чувствуя под тонкой тканью футболки твердый, рельефный пресс. Эграссель взглянул на него из-под полуприкрытых век, но не сказал ни слова. Это было разрешением. Пальцы Ло начали двигаться. Медленно, почти лениво. Они скользили по мускулатуре живота, очерчивая каждый кубик, каждую напряженную впадину. Он чувствовал, как под его прикосновениями мышцы слегка вздрагивают, но Эграссель не отстранялся. Он просто лежал, закрыв глаза, отдаваясь этому тактильному изучению. Ло набрался смелости. Его рука поползла вверх, под края футболки. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, как шелк, натянутым на сталь. Он прошелся по ребрам, ощутил мощные грудные мышцы, нашел соски и задержался на них, чувствуя, как они тут же затвердевают под его пальцами. Эграссель издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и его живот напряглся. — Можно? — прошептал Ло, уже захваченный любопытством и внезапно вспыхнувшим желанием ощутить эту силу полностью. В ответ Эграссель молча приподнялся, снял футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. Его грудь, теперь полностью обнаженная, была идеально очерченной, с мощными грудными мышцами и тонкими, бледными шрамами, рассказывающими истории, которые Ло еще предстояло узнать. Ло замер на секунду, завороженный. Потом его руки снова потянулись к нему. На этот раз без стеснения. Он обеими ладонями обхватил его грудь, ощущая ее вес и упругость, провел большими пальцами по соскам, заставив Эграсселя резко вдохнуть. Он сжал, не сильно, пробуя мышцы на упругость, и почувствовал, как под кожей играет адреналин. — Сильный, — прошептал Ло, его собственное дыхание сбилось. — Для тебя, — хрипло ответил Эграссель, и его руки легли на бедра Ло, впиваясь пальцами в ткань шорт. Ло наклонился и прижался губами к его груди, к тому месту, где под кожей яростно стучало сердце. Он чувствовал его вкус — соль, чистота, что-то неуловимо эграсселево. Эграссель не говорил. Он просто лежал, отдаваясь ласкам, его глаза были закрыты, а на лице застыла гримаса наслаждения и полной, абсолютной капитуляции. Он, всегда такой контролирующий, позволял себя исследовать, трогать, мять, как тесто. Ло чувствовал головокружение от власти и доверия, которое ему дарили. Его пальцы путешествовали по торсу Эграсселя, запоминая каждый шрам, каждый мускул, каждую родинку. Он зажимал его плечи, чувствуя под пальцами дельтовидные мышцы, проводил ладонями по животу, впивался пальцами в косые мышцы. Это был немой диалог. Прикосновение — ответное напряжение мышц. Ласка — сдавленный вздох. Доверие — доверием. В конце концов Ло просто обмяк на нем, прижавшись ухом к его груди и слушая бешеный ритм его сердца. Его собственные руки лежали на его торсе, чувствуя под ладонями ровное, глубокое дыхание. — Устал? — тихо спросил Эграссель, его голос был низким и бархатным. — Ммм, — промычал Ло в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Он был пьян от близости, от власти, от этой невероятной возможности трогать его так свободно. Эграссель не стал его двигать. Он просто накрыл его своей рукой, лежавшей на его спине, и они остались так — два тела, нашедшие покой и исцеление в прикосновениях друг друга. И Ло понял, что быть подушкой — это хорошо. Но быть тем, кому разрешают вот так, безраздельно владеть самым сильным человеком в королевстве... это было бесценно. ****** Однажды утром, наблюдая, как за окном по снежной целине прыгает пушистая рыжая белка, Ло тяжело вздохнул. Эграссель, стоявший у плиты и помешивая очередную порцию овсянки (на этот раз идеально приготовленную), обернулся на этот звук. — Что опять? — спросил он, уже научившись различать оттенки его вздохов. Этот был тоскливым. Ло уперся подбородком в спинку дивана, не отрывая глаз от белки. —Скучно мне. — Предлагаю поменяться. Ты готовишь, я смотрю на белок, — парировал Эграссель, разливая кашу по тарелкам. — Не в этом дело. — Ло повернулся к нему, и на его лице читалась неподдельная, почти детская грусть. — Мне не хватает... ну... кого-то маленького и пушистого. Чтобы бегал, шуршал, грел ноги ночью. Эграссель поднял бровь, ставя тарелку перед ним. —У тебя есть я. Я иногда шуршу. И грею. — Ты большой и шипастый, — возразил Ло, но ложку в руку взял. — А я хочу... питомца. В воздухе повисла пауза. Слово прозвучало как взрывная волна в тишине их шале. — Питомца, — без эмоций повторил Эграссель, садясь напротив. — Например? Ло оживился, его глаза загорелись. —Ну, например, хорька! Они такие юркие, смешные, как клоуны! Или кролика! Пушистый комочек! Или сову! Мудрую, красивую! Или ежика... колючего, но милого! Или... — он сделал паузу для драматического эффекта, — ...медведя. Маленького. Ну, сначала маленького. Эграссель, поднося ко рту ложку, замер. Он медленно опустил ее обратно в тарелку. —Медведя, — произнес он так, словно проверял, не сходит ли его возлюбленный с ума. — Ты понимаешь, что даже «маленький» медведь вскоре перевесит тебя вдвое и сможет оторвать мне лицо одной лапой? — Но он же будет ручной! — не сдавался Ло. — Мы его вырастим! Он будет спать в ногах у кровати и есть овсянку с ягодами! Эграссель закрыл глаза, явно представляя себе эту идиллическую картину, которая неминуемо заканчивалась разрушенным шале и трупом какого-нибудь незадачливого браконьера. —Нет. Медведю — нет. — Ну тогда сова! — Ло не унимался. — Сову можно! Она будет сидеть на плече и мудро хлопать глазами! — Она будет гадить на плечо и орать по ночам, сводя с ума. Нет. — Кролика! — Грызет все провода. И мебель. Нет. — Хорька! — Воняет. Нет. — Ежика! — Ночной образ жизни. И колется. Нет. Ло надулся, отодвинув тарелку. —Ты просто ненавидишь все пушистое и милое! Ты хочешь, чтобы я засох от тоски! Эграссель вздохнул. Он видел, что это не просто каприз. Ло, выросший в одиночестве, действительно тосковал по кому-то, кого можно опекать, о ком заботиться. По беззаветной, простой привязанности, которую может дать только животное. Он встал, подошел к окну и посмотрел на ту самую белку, которая все еще скакала по ветвям. —Они дикие, — тихо сказал он. — Им здесь место. А не в клетке. Ло хотел было что-то возразить, но Эграссель обернулся. В его глазах светилась необычная идея. —Но кое-кого мы можем приручить. — Кого? — насторожился Ло. — Придешь со мной после завтрака — узнаешь. Интрига сработала. Ло быстро доел овсянку и облачился в свои многослойные «доспехи» против холода. Эграссель повел его не в лес, а в небольшой сарайчик на краю участка, где хранились дрова и инструменты. В углу, в старой корзине, выстланной тряпьем, лежала... кошка. Дикая, лесная, с густой серо-полосатой шерстью и желтыми, настороженными глазами. И вокруг нее копошились четыре крошечных, слепых котенка. Ло ахнул, замирая на пороге. —Они... откуда? — Подобрала неделю назад. Раненая. Я ее подлечил, подкармливаю, — Эграссель говорил это небрежно, но Ло знал, что за этой небрежностью скрывалось многое. — Она еще дикая, не подходит близко. Но котят... котят можно попробовать. Ло медленно, чтобы не спуговать, опустился на корточки. Кошка-мать насторожилась, заурчала, но не бросилась защищать потомство — видимо, уже привыкла к присутствию Эграсселя. Один из котят, самый любопытный, мелкий комочек с белыми лапками, отполз от братьев и, тыкаясь носом в воздух, пополз на звук дыхания Ло. Ло замер, боясь пошевелиться. Котенок дополз до его заиндевевшего сапога, обнюхал его и издал тонкий, писклявый писк. Сердце Ло растаяло мгновенно и полностью. Он осторожно протянул руку, и крошечное существо ткнулось в его палец мокрым носом, а потом принялось его сосать, приняв за маму. — Вот твой питомец, — сказал Эграссель, и в его голосе прозвучало редкое удовлетворение. — Вернее, питомцы. Бери любого. Или двух. Мать все равно всех не выкормит в диких условиях. Ло поднял на него сияющие глаза, полные слез восторга. —Правда? Можно? — Можно, — Эграссель кивнул. — Но это ответственность. Кормить, убирать, лечить. Ты готов? — Да! — выдохнул Ло, уже не сводя восторженного взгляда с крошечного создания на своем пальце. — О, смотри, он такой маленький! Мы назовем его... Гриша! Нет, Царапка! Нет, Пушок! Эграссель смотрел, как он радуется, и его собственное, обычно холодное сердце, сжалось от чего-то теплого и щемящего. Медведи и совы были забыты. Теперь у Ло будет свой маленький, пушистый комочек, о котором нужно заботиться. А у Эграсселя... у Эграсселя будет на одного члена семьи больше. И, возможно, чуть меньше места в кровати. Ло смотрел на четверых слепых, пищащих комочков, беззащитно тыкающихся в грубые тряпки корзины, и его сердце просто разорвалось. Отавить кого-то из них? Здесь, в холодном сарае, на произвол судьбы и дикой природы? Даже мысли такой не могло возникнуть. — Всех, — сказал он твердо, поднимая на Эграсселя решительный взгляд. — Я беру всех. Не могу я их разлучить! Эграссель, уже мысленно представлявший, как один, максимум два котенка мирно спят в уголке, замер. —Ло... четверо. Это... — он искал подходящее слово, — ...целый полк разрушителей. — Они же крошечные! — Ло уже осторожно подцепил одного котенка, того самого с белыми лапками, и прижал к груди. Тот тут же уткнулся в шерсть свитера, ища тепло. — Смотри, они помещаются в ладошке! — Сейчас помещаются, — мрачно заметил Эграссель. — А через месяц они будут носиться здесь, как ураган, снося все на своем пути. — Мы справимся! — заявил Ло с таким энтузиазмом, что, казалось, готов был силой воли остановить любой ураган. — Мы же вдвоем! Ты — генерал, а я... я главный по тыловому обеспечению! Или наоборот! Он уже не слушал возражений. Аккуратно, с невероятной нежностью, он начал перекладывать котят в подол своего свитера, создавая импровизированный гамак. Мать-кошка настороженно следила, но, видя, что Эграссель не вмешивается, лишь тихо урчала. — Их же нужно кормить каждые два часа! — попытался достучаться до него Эграссель, следуя за ним обратно в дом. — Специальной смесью! Из бутылочки! — Значит, будем кормить! — Ло уже входил в шале, сияя как тысяча солнц. — У нас есть бутылочка? — Нет, конечно, нет! Откуда у меня... — Эграссель остановился, потер переносицу. — ...ладно. Я закажу. С завтрашнего рейса. Обустройство «детской» заняло весь день. Эграссель, сокрушаясь и ворча, тем не менее, действовал с привычной военной эффективностью. Он соорудил из прочной картонной коробки с высокими бортами импровизированный манеж, выстлал его мягкими тряпками, поставил туда миску с водой и даже приспособил грелку, завернутую в полотенце, чтобы котятам не было холодно. Ло тем временем пытался накормить первого найденного котенка из пипетки с теплым молоком. Получалось... не очень. Молоко капало ему на руки, на свитер, а котенок тыкался мордочкой куда угодно, только не в пипетку. — Вот черт, — пробормотал он, весь перемазанный. — Он не понимает! Эграссель, наблюдавший за этой сценой со скрещенными руками, не выдержал. Он молча подошел, взял у Ло из рук пипетку и котенка. Одной рукой он уверенно зафиксировал крошечную головку, другой — поднес пипетку к ротику. Котенок посопел, попробовал, и вдруг понял, в чем дело. Он начал жадно сосать. — Вот так, — сказал Эграссель, передавая его обратно ошеломленному Ло. — Нужна твердая рука. С этого момента в их шале воцарился новый, хаотичный ритм жизни. Он стал измеряться не сменами дня и ночи, а интервалами между кормлениями. Два часа сна — звонкий писк голодных ртов. Мытье бутылочек. Смена грелки. Постоянная стирка тряпочек. Ло практически не отходил от коробки. Он сидел рядом, скрестив босые ноги, и наблюдал, как котята, постепенно прозревая, начинают ползать, тыкаться носами друг в друга, издавать смешные звуки. Он дал им имена, еще более дурацкие, чем можно было ожидать: Пушок (белолапый), Царапка (самая бойкая), Ушастик (с самыми большими ушами) и Компот (рыжий, как осенний лист). Эграссель делал вид, что все это его страшно раздражает. Он ворчал, когда наступал босой ногой на лужу, хмурился, обнаруживая клочья шерсти на своем черном свитере, и грозил пальцем Царапке, которая облюбовала точить когти о ножку его любимого кресла. Но Ло видел другое. Видел, как Эграссель ночью, пока Ло наконец засыпал от изнеможения, сам встает к коробке, чтобы проверить, все ли в порядке. Как он незаметно подкладывает туда самую мягкую ткань. Как он принес из сарая мать-кошку (теперь уже почти ручную) и устроил ее в коробке, чтобы та могла кормить и вылизывать котят, облегчив им жизнь. И однажды вечером Ло застал вот такую картину: Эграссель уснул в кресле перед камином. На его широкой груди, растянувшись как на пушистом островке, спали все четверо котят. Пушок устроился у него на шее, Царапка — под мышкой, Ушастик и Компот — на животе. Они мурлыкали в унисон, а рука Эграсселя, большая и сильная, непроизвольно лежала на спинке Ушастика, защищая его даже во сне. Ло не стал их будить. Он просто сел на пол рядом, поджал под себя босые ноги, уткнулся подбородком в край кресла и смотрел. На своего сурового принца и его новоиспеченное, пушистое войско. Его сердце было переполнено до краев. Здесь, в этом теплом доме, пахнущем молоком, хвоей и счастьем, его мир, наконец, обрел недостающий кусочек. И пусть этот кусочек был размером с ладошку, пищал и иногда гадил где попало, он был бесконечно дорогим. И общим.