Во сне ты кричала "Папочка"

Утро на удивление выдалось спокойным. Солнца не было, как и тепла, но на душе было вовсе не холодно. По крайней мере у Дианы. Вчерашние события исчезли из ее памяти почти сразу, как только она, прижимаясь к Владимиру, почувствовала его поцелуи в макушку, переходящие к губам. Наверное, капля тепла действительно способна заставить ее закрыть глаза на многое, по крайней мере сейчас. И неизвестно, с каких пор она стала такой, с каких пор она была согласна подчиняться мужчине и простить все обиды лишь за самую кроху ласки. От лица Дианы Сейчас я лежала на груди у мужчины, который вновь попытался меня сломать и подчинить. Я вроде бы помню, как яркая вспышка боли пронзала мое тело, помню, как ощущала себя несвободной и скованной цепью в те долгие и мучительные полчаса. Но сейчас, когда Владимир, пахнущий алкоголем и потом, мирно спал, прижимая меня к себе, я будто бы забывала обо всем плохом. Я чувствовала себя птичкой в золотой клетке. Мне дают крышу над головой, причем не дешевую, балуют вкусностями и подарками, а также защищают, но тем не менее я не чувствую себя комфортно, по крайней мере сейчас. Хотя, трудно сказать. Мне вроде бы приятно, нет, мне нравится быть с ним и греться о его грудь морозным утром. Мне хочется просто надеяться, что он резко забудет о вчерашнем, что он не вспомнит тех слов, которые назло мне или ему выкинул Николай. Ненавижу его. Ненавижу Николая. Хотя нельзя обманывать себя: какое-то притяжение к нему у меня все же было, но это вовсе не романтика, я точно знаю. Это не сравнится с тем, что я чувствую к папочке, это совсем другое, скорее интерес как к личности или Стокгольмский синдром, о котором мне уже успел рассказать хирург, вырезавший чип. Я подняла голову и посмотрела на Владимира. Он уже не спал. Он смотрел на меня, а я и не заметила, так как улетела в мысли. Он погладил меня по голове. Потом он чуть стянул одеяло вниз, чтобы посмотреть на укус, который он оставил на моем бедном плече. Я хочу надеяться, что ему правда жаль. Его рука мягким, словно пером, движением прошлась по моей бледной коже. Я едва ли не вздрогнула, а после почувствовала волну мурашек. Он тоже почувствовал их. Я уверена. У меня была холодная спина и плечи, сама не знаю почему, но от его теплого касания стало так приятно, как будто на меня направили поток горячего воздуха обогревателя. Это такое странное ощущение, которое сложно как-либо описать, такое чувство, будто я что-то мягкое и хрупкое, а его рука невероятно тяжелая и грубая, отчего касание идеально контрастирует, заставляя все внутри перевернуться. — Доброе утро, — сказал мужчина, не убирая рук с кожи. — Ты холодная. Я слегка улыбнулась, сильнее закутавшись в его объятия, а он, в свою очередь, обнял меня сильнее, закрывая руками почти всю спину. — Доброе, — коротко ответила я. Папочка все хотел, как мне кажется, потянуться к моему лицу и поцеловать, но никак не решался. Это было неудивительно. Я хочу верить в то, что ему правда стыдно. — Как ты? Тебе больно? — На мое удивление поинтересовался Владимир. — Больно. Очень больно на самом деле, да и спать было тяжело, — честно ответила я, стесняясь смотреть в глаза мужчине. Место, потерпевшее ранение, покрылось большим сине-сиреневым синяком. Скорее всего, когда они будут заживать, то превратятся в уродливое желто-зеленое пятно. — Знаешь, на самом деле я очень жалею, что сорвался. Прости, правда, прости, — произнес он. Мне почему-то стало жарко. Когда я видела Владимира таким — раскаявшимся и мягким — мне всегда становилось жарко. Возможно, это был стыд за то, что передо мной извиняется взрослый мужчина, а может быть, я прямо сейчас желала оказаться к нему как можно ближе, пусть я и так прижалась к его груди. — Я понимаю, я ведь сама виновата, ты все правильно сделал, — почему-то мой мозг оправдал поступок папочки. — Нет, что ты, я сделал очень плохие вещи. Этого не должно повториться. — Но я обманула тебя, скрытно общалась с другим и... — Владимир резко прервал меня, закрыв мне рот рукой и предварительно перевернув меня на спину. — Молчи. Не оправдывай меня. И я молчала. Через пару секунд я мягко убрала его руку, освобождая себе рот. — Папочка... — внезапно вырвалось у меня известное обоим прозвище. Я видела, как он смотрит на меня. Я видела, что он хочет поцеловать, но смелости нет. Где-то там, на заданиях по контракту, он самый смелый, но сейчас, рядом со мной, он самый слабый на свете. — Поцелуй меня, — попросила я, не в силах сдержать свой внутренний жар. Я увидела его удивление, смешанное с радостью. Я почти уверена, что он убедил себя, что не позволит себе такую дерзость впредь А я сама хотела. Я чувствовала, как становлюсь зависима от него. Он был нужен мне всегда, в любой момент, и даже тогда, когда причинял боль. Папочка наклоняется и целует меня. По моему телу сразу же пробегает волна мурашек. Я такая маленькая рядом с ним, и мне это нравится. Пусть я и была взрослым человеком, пусть мне и нужно было думать что делать в жизни дальше, как устроиться и как жить без этого мужчины, я не могла взять себя в руки рядом с ним. Мне нравится, как мои руки сжимают ткань его одежды, нравится, как я держу его за плечи, а он едва ли чувствует касания мягких пальцев. Мне нравится чувствовать себя защищенной, хоть я и осознаю, что опасность ближе, чем кажется. Он целует меня, и мне становится так хорошо, что кажется, будто больше в жизни ничего и не нужно. Жар опускается из горла вниз, к животу, разливаясь, как лава, как горячий источник. Я чувствую, как мои губы становятся мокрыми, внизу приятно тянет, майка натирает соски — и мне это нравится, хотя раньше было страшно. Папочка не замедляется, он углубляет поцелуй. Его язык уже переплетается с моим, хоть я и не очень умею целоваться с языком. Я чувствую, как его рука осторожно проскальзывает под свободную майку и едва ощутимо, со всей бережностью сжимает грудь, не причиняя мне ни капли боли. Он играет с соском, чуть покручивая его из стороны в сторону. Я схожу с ума, мне так хорошо. Хочу кричать: «Папочка!». Хочу звать его, лишь бы он видел, как я нуждаюсь в нем. Я сквозь майку сжимаю его руку, чуть напрягая пальцы. Боже мой, как же это приятно. — Прости меня, моя девочка, — шепчет он, возвращаясь к моим влажным губам. Я ничего не говорю, потому что воздуха не хватает, потому что слова застревают в горле, потому что мне слишком хорошо. Его рука внезапно скользнула вниз. Он медленно, вдоль живота, едва касаясь, направлял руку в самый низ, в самое пекло. Я почувствовала, как его пальцы касаются мокрой ткани моих трусиков. Я невольно издала стон и посмотрела на него. Глаза папочки были голодными — он действительно хотел меня. Пальцы сдвинули ткань в сторону, и мне стало невероятно хорошо. Он водил подушечками по моей мокрой розочке, а затем проник одним пальцем внутрь. Я вновь застонала и сжала его руку сильнее. Мне было жизненно важно чувствовать любовь в такие моменты, важно чувствовать себя нужной и любимой. Я боялась грубости, боялась малейшего холода, но папочка всегда знал, как со мной обращаться, поэтому моя жажда ласки, полной нежности, была утолена. Раньше мне казалось, что я до конца жизни не смогу позволить кому то прикоснуться к себе. Я думала, что взрослые люди сумасшедшие, раз добровольно занимаются подобным, но вот я стала одной из них и мне нравится это так же, как нравится им. Мне не хотелось взрослеть рядом с ним. Я хотела бы всегда быть под его защитой, хотела бы чувствовать себя в безопасности, и плевать, что именно он – моя главная опасность. Он двигал пальцем внутри меня вперед и назад, чуть подгибая его. Я чувствовала неописуемое блаженство. — Папочка, я так люблю тебя, — на выдохе, со стоном проговорила я. — Я тоже безумно люблю тебя, моя девочка. Папочка добавил второй палец, став двигаться быстрее. Мои стоны становились громче, а тело почему-то начало извиваться. Я сама не понимала, почему больше не контролирую ни свой голос, ни движения. Внезапно он остановился. Я видела, как он начал снимать штаны, а после — белье. Мне захотелось, чтобы ему тоже было приятно. Я увидела его возбужденный орган, смотрящий прямо на меня. В этот миг мне захотелось, чтобы он стал моей игрушкой. Я поднялась и села на колени, стараясь показать взглядом, чего я хочу. — Чего ты так смотришь? — озадаченно спросил он. Я стеснялась своего желания. Все же, я не была извращенкой или смелой опытной девушкой. — Ну... — я замялась, но мне безумно хотелось поиграть. — Я хочу тоже сделать тебе приятно. Я подумала, что многие в моем возрасте уже умеют делать вещи похуже, а я в свои восемнадцать совсем ничего не могу и не знаю. Наверное, стоит научиться, тем более, когда рядом есть тот, кого я безумно люблю. Мне стало невыносимо неловко. Я раскраснелась сильнее прежнего. Мне было стыдно даже поднять взгляд на папочку. — Рукой? — будно издеваясь спросил он. — Нет... — захотелось провалиться сквозь землю. Я осмелилась и подняла взгляд. Он улыбался, выглядя одновременно шокированным. — Ты хочешь взять его в рот? — Хочу поиграть, — едва слышно ответила я. Папочка погладил меня по волосам, а затем его рука опустилась к моему подбородку. Он вложил большой палец мне в рот, а я слегка прикусила его. После он мягко надавил на мою голову, притягивая ближе к игрушке, ожидая, что я сделаю то, чего так хотела. Это было в первый раз — раньше я пробовала лишь руками. Владимир сидел, откинувшись на стену рядом с кроватью. Я опустилась ниже и осторожно, с нескрываемым любопытством, обхватила губами самую верхушку. Вкуса не было, но я почувствовала, как внизу живота завязался тугой, ощутимый узел, а по телу снова разлился жар. — Вот так, умница, продолжай, — Сказав это, Владимир откинул голову к стене и блаженно закрыл глаза, проронив тихий мужской стон. Я старалась быть максимально аккуратной и нежной, надеясь, что мне это удается. Я начала двигаться ритмичнее, опускаясь всё ниже и принимая в рот больше. Двигаясь вверх и вниз, я почувствовала, что во рту скапливается что то. Отстранившись, я посмотрела на папочку, приоткрыв рот. — Ты можешь выплюнуть, — мягко произнес он. Он всё понял без слов. Понял, что я совершенно не знаю, что это такое. — Милая моя, тебе нравится? Не пугает? Конечно, он беспокоился обо мне. Он помнил, как грубо обходился со мной Николай. Я лишь помотала головой, сидя перед ним с приоткрытым ртом и чуть высунутым язычком. Папочка потянул ко мне руку, снова погружая большой палец в мой рот. Но я не хотела ничего выплевывать. Вместо этого я сглотнула всю слизь, что образовалась, чувствуя, как это непривычное действие делает меня еще ближе к нему. Мне захотелось еще, и я вновь опустилась вниз, принявшись делать приятно ртом. Я двигалась чуть быстрее, иногда просто целуя и облизывая. Боже, мне так это понравилось, я бы хотела этого каждый день, лишь бы папочка был доволен мной и гладил так же, как он гладит меня сейчас. — Диана, надо остановиться, я скоро закончу. Но я не остановилась. Я продолжила, не меняя темпа, а папочка чуть приподнялся, желая остановить меня, но не успел он даже схватить меня, как из его рта вырвался стон, а тело вздрогнуло, и он излился прямо в мой рот. Я не отстранилась. Было не очень приятно на вкус, но это действие вызвало огромный спектр эмоций. Я почувствовала, что мы стали ближе, что наша связь стала крепче. — Что ты творишь, Диана? Не надо было так, — вновь поднялся он, выставляя передо мной ладонь. — Выплевывай, быстро. Я отстраниласьи посмотрела на папочку. Я и не думала выплевывать, а лишь, наоборот, открыла рот и показала папочке, как я постаралась, а после проглотила все на его глазах. — Извращенка, — папочка усмехнулся и прижал меня к себе. — Мне просто нравится чувствовать тебя так близко. Я думаю, это нас сближает. — Если так, то и я должен помочь нам сблизиться. Я вижу, как папочка освобождает меня от объятий и спускается вниз. Он оказывается между моих ног, целуя ляжки. У меня снова мурашки. Он стягивает с меня трусики, и его язык приступает к усердной работе. Я уже вся горю, мне хочется кончить. Папочка добавляет внутрь два пальца и двигает, продолжая лизать меня. Я издаю громкие стоны и едва ли не кричу. — Папочка! Владимир не отвечал, потому что он знал, что я произношу его имя не для того, чтобы позвать ближе, а для того, чтобы выразить так чувства. Он ускоряется, а я чувствую, как приближаюсь к пику. Папочка начинает помогать себе руками, играясь везде, где можно. Я уже задыхаюсь от блаженства. Стоны не утихают. После пары минут усердной работы, от перевозбуждения я довольно быстро кончила. Мне было так хорошо, что единственное, на что хватило сил, это тяжело дыша лежать и тянуть руки к папочке, чтобы он обнял меня, но он все еще оставался между моих ног. Я поняла, что он хочет слизать все, так же, как это сделала я. Когда он закончил, он сразу же вернулся ко мне и позволил прижаться, усмиряя мою усталость.