Neon

Сухой рот заполняется слюной, дыхание сбивается, а бегающие зрачки якорем цепляются за валяющуюся на полу куртку. Джисон облизывается, оглядывается назад, выискивая в темноте гостиной силуэт Феликса, и нервно сглатывает. Тот сейчас занят Сэмом, ему не до друга и уж тем более не до своей косухи, которую бросил на входе в квартиру, когда пытался поднять, скорее всего, пьяного танцора. Легкие сжимаются, выдыхая вместе с воздухом сдерживающие Джисона оковы и остатки здравого смысла. Он делает короткий шаг вперед и медленно осаживается на корточки. Боязливо, но в то же время с неким упоением поддевает пальцем карман чужой куртки, из которого выглядывает что-то блестящее, а после с тихим бряцаньем на ламинат вываливается связка ключей. Джисон с зарождающимся за грудью благоговением подхватывает свои ключи с пола и рассматривает так, будто видит впервые. Неверящим взором глядит на свой брелок с мотоциклом в огненных всполохах и едва не визжит от радости — нужно сдерживаться. Феликс забрал его ключи. Запирал дома, уносив их с собой, а по ночам тщательно прятал, чтобы у Джисона не было соблазна выйти из квартиры и сбежать в клуб. И не зря. Ведь сейчас, дорвавшись до связки, этот соблазн нитями оплетает тело Джи, как марионетку. В голове проносится отрезвляющая мысль: может, не стоит? Но она тут же затмевается болезненным спазмом в животе. Стоит. Еще как стоит. Джисон же всего на один раз… Просто утолить ломку. Чтобы не было так плохо. Чтобы ему снова стало хорошо, а лучезарная улыбка вновь воссияла на хмуром лице. Сжав ключи в кулаке, Хан рывком поднимается на ноги и на цыпочках мчит в свою комнату. Собраться нужно быстро и тихо, чтобы Феликс не заметил. Не глядя на полки, он хватает первую попавшуюся кофту и напяливает ее прямо поверх домашней футболки, а после, запрыгнув в джинсы, перебежками пробирается к выходу из квартиры. Джисон бережно вешает косуху Феликса на крючок, срывает с него свою и выныривает в подъезд. Тихо-тихо прикрыв дверь, медленно просовывает в скважину ключ и осторожно проворачивает, чтобы никто не услышал щелчка замка. И уже в подъезде, почувствовав свободу, он хихикает себе под нос и несется по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки. Ватные ноги в предвкушении наливаются силой, неся Джисона на улицу, к клубу, к наслаждению… к Лино. Он мысленно благодарит Сэма за то, что напился и переманил внимание Ли на себя, то есть подарил Джисону шанс на спасение. Оно веет опасностью, болью и пропастью, что разломится между ним и друзьями, которые так за него переживают. Но Джисон отмахивается от этого наваждения и с головой несется прямо в ее объятия. Мотоцикл тормозит прямо возле дверей клуба. Хан сползает с него и скидывает на сидение шлем, который отскакивает от него и укатывается по влажной земле в темный угол переулка. Но у Джисона нет времени поднимать. Он спешит. Ведь его там ждут. Уверен, что ждут. Часто сглатывая заливающую рот слюну, Джисон обходит охранника, вскользь показывая ему паспорт, и грудью врезается в стойку администратора, вынуждая девушку за ней вздрогнуть. — Добрый вечер… — Здрасьте, — сбивчиво бросает Джи, вытаскивая из сумки кошелек и бросая девушке паспорт. — Мне комнату на три часа. С Лино. Суа подхватывает документ, выгибает бровь и кладет его обратно на стойку, подталкивая к гостю. — Простите, но я не могу забронировать приватную комнату на Ваше имя, господин Хан Джисон. — Девушка подавляет ухмылку, глядя на него со всей строгостью. — И пропустить Вас в зал я тоже не могу. Все воодушевляющее предвкушение, что несло Джисона в этот клуб, утягивает в бездонную пропасть, в которую он уже летит вниз головой. Слова администратора бьют по щеке хлесткой пощечиной. Что значит «не могу»? В чем проблема? Под кожей кости с новой силой начинает выкручивать, а за ломающимся мечевидным отростком вновь расправляет свои плечи неконтролируемая агрессия. Джисон впивается пальцами в края стойки до побелевших костяшек и, наклонившись, максимально приближает свое лицо к Суа. — Почему? — шипит сквозь стиснутые зубы. Девушка делает шаг назад и невозмутимо отвечает, складывая руки на груди: — Господин Хан Джисон, Вы внесены в черный список нашего клуба. Прошу Вас, покиньте помещение. — Ч-чего?.. Джи не верит своим ушам. Вдарившая по щеке фантомная пощечина превращается в полноценный удар под дых. Легкие сжимаются, а все тело начинает колбасить от отобранного у него шанса. — В смысле — в черном списке?! — Он ложится грудью на стойку, брызжа слюной в округлившую глаза Суа. — С хуя ли?! Ты куда меня внесла, шлюха?! — Джихо! — верещит та, прижимаясь спиной к стене, лишь бы быть подальше от взбесившегося парня. Джисон рвано оборачивается на надвигающегося на него мудака-охранника и отталкивается от стойки. Ломанувшись к двери зала, он надеется успеть хотя бы открыть ее. Краем глаза заметить крутящегося на пилоне Лино, выкрикнуть его имя, показаться… Ведь тот точно заметит и придет на помощь. Обязательно поможет. Отгонит охранника, заткнет эту тупую суку и увлечет в свои жаркие объятия в привате. Но стоит ему только схватиться за ручку, как сильные руки обхватывают его поперек живота, отрывая от пола. Джисон, бешено крутя головой, замечает бритую башку Джихо и начинает брыкаться, чтобы хоть пнуть его. — Отпусти, сволочь! Я постоянный клиент! Какого хрена я в черном списке?! — Вдарив каблуком ботинка по чужой голени, он слышит над ухом болезненное шипение и бьет еще раз, долбя по ноющей точке. — Отпусти, тварь, я убью тебя! Эй ты, шлюха! — Вывернув шею, парень озаряет съежившуюся Суа безумным взглядом. — Сказал, блять, бронируй! Я весь ваш блядский клуб выкуплю, и ты отправишься на помойку вместе с этим долбоебом! — Пасть закрой, — рявкает в самое ухо Джихо, сжимая руки так, что у Хана ребра трещат. Парень взвывает и, запрокинув голову, разбивает нос охранника затылком. Тот проглатывает сдавленный стон и пинком открывает входную дверь, а затем с размаху бросает Джисона на ступеньки, как невесомую детскую игрушку. — Кости переломаю, если еще раз здесь увижу! — гаркает мужчина, захлопывая за собой дверь. Только вот у Джисона они и так, кажется, разом все сломались. Скатившись со ступенек к колесам своего байка, он откашливается, пытаясь выровнять сбитое дыхание, и перекатывается со спины на бок, который тут же отдает болью. — Сука… Опершись на руку, он встает на четвереньки, рвано дыша. Перед глазами плывет, а на асфальт между рук что-то капает. Парень шумно шмыгает, перекатывается на колени и утирает тыльной стороной ладони свою щеку. Неверяще размыкает губы и касается ее еще раз, ловя дрожащими пальцами слезы. Он медленно, с опорой на корпус мотоцикла поднимается на ноги, наваливается на него всем вмиг ослабшим телом и заглядывает в зеркало. Зареванные глаза из отражения смотрят с жалостью и болью, по грязным щекам стекает соль, а на скуле зреет синяк от столкновения с ребром ступени. Жалкий. Жалкий наркоман. К горлу подкатывает тошнота. От самого себя и от тяги, что с каждым мгновением разгорается все ярче и ярче. Его внесли в черный список, тем самым обрубив все возможности дорваться до спасительных коктейлей, которые могли облегчить немощное состояние. Но больше всего это бьет по сердцу. Ведь ему даже не дадут увидеть Лино, а без него еще хуже, чем без наркоты. Джи роняет голову на руль, тихо поскуливая. Хочется. Безумно хочется, чтобы стало легче. Кукловодские нити, тянущиеся из недр клуба, оплетают тело своей марионетки. Обматываются вокруг шеи и душат. Тянут. Вынуждают вскинуть голову и повернуть ее на вход. Ну уж нет. Пусть они лишили его наркотиков, но Лино у него никто не сможет отобрать.

***

Уже засыпающая Суа прощается с выходящими один за другим стриптизерами, которые заработались из-за многочисленных броней, и недовольно закатывает глаза, когда наконец-то выходит последний. — Еще дольше можно было переодеваться? — Ты мои трусы сценические не видела. Там пока разберешься, как эти нитки развязать, час пройдет, — глумливо хмыкает Лино, поправляя сумку на плече. — Надеюсь, и не увижу. — Не ерничай, крошка. — Парень подходит к ней поближе, растягивая уголки губ в кошачьей ухмылке, и поддевает чужой подбородок пальцами, чтобы прошептать тихое: — Я знаю, что ты хочешь увидеть меня в них. А может, и без… Суа цокает и мягко откидывает его руку от лица. Подхватив ключи со стойки, она уже хочет двинуться в сторону комнаты персонала и наконец переодеться из формы в свои вещи, но внезапно останавливается и оборачивается к Лино, хмурясь. — Ты прям как знал. — О чем ты? — дергает бровями танцор. — Парень тот приходил, которого мы в черный список сегодня внесли. Псих какой-то. — Что, буянил? На его лице расползается неверящая, будто удивленная улыбка. — Ага, — кивает Суа, уже хватаясь за ручку двери от служебки. — Я просила покинуть клуб, а он как разорался. Джихо его еле вытолкал. Парень с ним драться пытался, а меня шлюхой назвал… Лино тихо прыскает в кулак и стреляет в девушку прищуренными глазами. — И в чем он не прав, шлюшка? — Пошел ты, — шипит Суа. — И тебе спокойной ночи! — задорно восклицает Лино, разворачиваясь на каблуках, но, резко спохватившись, спрашивает через плечо: — Сэмик уже ушел? — Однако ответом ему становится захлопнувшаяся дверь комнаты персонала. Он жмет плечами и неспешно бредет к выходу. — Видимо, ушел. Не отрывая взгляда от телефона, он вызывает такси и прощается с Джихо, у которого в ноздрю вставлен ватный тампон, после чего выходит на улицу. Несмотря на то что на его счет сегодня капнула приличная сумма, парень морщится от стоимости такси и решает покурить и подождать, пока цена спадет. Однако не успевает он заменить телефон на пачку сигарет, как в его запястье железной хваткой вцепляются ледяные пальцы и рывком затаскивают в темный переулок меж домов. Телефон с треском падает на асфальт, а он сам оказывается прижат к холодной стене. — Эй! Кто-ни… Минхо прикусывает язык, когда на его рот ложится ладонь, чем заглушает крик. Сердце ухает в пятки, леденящий душу ветер, залетающий под расстегнутый бомбер, пробирает до костей, а дыхание срывается в шумное и поверхностное. Мысли бегут вперед него, накручивая до предела, натягивают струнами нервы и подкидывают самые страшные картинки, в которых его либо обворовывают, либо убивают. Может быть, изнасилуют, но это станет не самым страшным вариантом — даже подарком на фоне всего остального. Однако эти же мысли резко сбрасывают свой темп и Минхо впадает в ступор, стоит ладони, что цепко удерживала запястье, переползти на плечо и подтолкнуть к темному силуэту похитителя. Чужой лоб упирается в его грудь, а руки утягивают в невесомые объятия. Все-таки насиловать будут?.. — Тише… — раздается в тишине переулка сиплый, отдаленно знакомый голос. — Не кричи, это я. Минхо столбенеет, вглядываясь в дом напротив поверх чужого плеча с такой ошарашенной рожей, что любой прохожий испугался бы. — Сони?.. — тихо и растерянно шепчет он, устраивая свои ладони на округлые щеки парня, чтобы слегка отодвинуть от себя и заглянуть в лицо. Как только глаза находят чужие, брови начинают ползти вверх. — Кошмар, что с тобой? Минхо морщится, оглядывая Джисона полностью. Лицо отекло и распухло от слез, на скуле сероватое пятно-синяк, а щеки все в грязи. Темно-бордовую куртку вуалью окутывает пыль и тянется от нее к ногам, стекая по джинсам. — Меня… в клуб не пустили, — мнется Хан, шмыгая покрасневшим носом. — Сказали, что я в черном списке… Лино приходится строить удивленное выражение лица, будто он действительно не в курсе. — И за что это? — подавляет смешок, уводя глаза в сторону. — Сони, ты что, к кому-то, кроме меня, ходил и успел что-то наворотить? — Нет! — внезапно вскрикивает парень, разгоняя спокойную тишину. И тут же понижает тон, склоняя голову: — Только к тебе… Мне больше никто не нужен. Минхо самодовольно ухмыляется и лезет в свою сумку за влажными салфетками, чтобы тот смог хотя бы обтереть лицо, а заодно и он свои руки, которыми касался грязных щек. Вручив Джисону ворох салфеток, танцор жмет плечами, отыгрывая роль Незнайки, и вслух рассуждает о том, как парень мог оказаться в черном списке. Может, из-за того, что постоянно перебирал с выпивкой, а может, администратору как-то нагрубил. — И что, ты здесь стоял и меня караулил? — хмыкает Лино, все же помогая ему стереть с кожи грязь и засохшие слезы. — Да… — как-то виновато и очень тихо отвечает Джи, убирая свои дрожащие руки за спину. — К тебе ведь меня не пропустили… — Напугал, — признается танцор, наигранно хмурясь, будто отчитывая. — Не делай так больше. Отняв потемневшую салфетку от чужого лица, он начинает оглядываться по сторонам в поисках мусорного бака, но, зацепившись взглядом за свой валяющийся на земле телефон, просто-напросто отбрасывает ее и подскакивает к гаджету. — Блять, ты мне телефон разбил! — мурчащий голос превращается в раздраженный рык, когда парень замечает, что по некогда целому экрану ползет паутина трещин, а дисплей рябит радугой. — Прости, — спохватывается Джисон, подходя ближе. — Пожалуйста, прости… Я просто так хотел тебя увидеть… Минхо оборачивается на него через плечо и подмечает, как нижняя губа начинает дрожать, а бешено скачущие глаза — вновь намокать. — Только не реви, — грубо бросает танцор, убирая разбитый телефон в карман. Джисон впивается пальцами в его рукав мертвой хваткой и заглядывает в глаза своими — округлившимися, жалобными и расколотыми. — Я куплю тебе новый! — Теперь глаза округляет уже Минхо. Джисон же добавляет, шумно шмыгнув носом: — Только… — его голос сухой, надломленный, а скатившиеся через мгновение с потрескавшихся губ слова — отчаянные, — не бросай меня. Танцор истерично улыбается, борясь с желанием прочистить уши. И наконец все пазлы в голове собираются в единое целое. Зрачки подмечают все: неконтролируемые эмоции, бьющиеся в треморе пальцы, подергивание челюстей… У Джисона ломка. Его выкручивает, перемалывает и подталкивает в безрассудство. Лицо Минхо озаряется слабой жалостливой улыбкой. Он делает короткий шаг навстречу и обхватывает ладони парня своими, ласково заглядывая в глаза. — Я и не хочу, Сони. Уголок губ дергается, преломляя маску сожаления и трепета, но она тут же возвращается на место. — Правда?.. В глазах — надежда. Слабый огонек спасения. — Конечно правда. Но я не знаю, как нам теперь видеться… Лино крепче сжимает чужие пальцы, склоняя голову. — После твоей работы? — почти выкрикивает Джисон, чувствуя, как и без того бешено бьющееся сердце в груди набирает еще более скоростные обороты. — Нет, — отрезает танцор и возводит глаза в небо, такое мрачное и темное, без единой звезды. — Мне запрещено встречаться с клиентами. Джисон, тоже сделав шаг, встает почти вплотную. Смотрит так, будто Лино — его последний вагон. Последний шанс на спасение. — Почему? Почему Сэм с Феликсом может, а ты со мной — нет? Минхо резко опускает голову. Маска скорбящего актера вновь спадает, выдавая искреннее удивление, но Джи не замечает и этого. — Сэм с Феликсом? — Да! Да, они сейчас у нас дома… Минхо хмыкает себе под нос, роняя еле слышное «охренеть», и снова берет себя в руки, чтобы выкрутить все в свою пользу. — Насчет них не знаю, но это запрещено. Только… — он берет небольшую паузу и разочарованно мотает головой, мол, забудь. — Что — только?! — Джи вырывает свои руки из чужих ладоней и перекладывает на плечи, нервно сглатывая слюну. — Что?! Минхо про себя заливается, хихикает, а для Джисона едва ли слезы не давит. — Только если мы будем оформлять это как «выезд». Но тебе придется платить… Ложь сочится ядом из слюнных желез. В «Вишенке» отсутствует услуга с выездом, но Хану об этом знать не обязательно. Тем более он уже не сможет попасть в клуб и подловить Минхо на вранье. Джисон сам дал ему возможность, и тот не упустит шанса ей воспользоваться. — Я заплачу! — вопит Джи. На его губах начинает играть что-то отдаленно похожее на настоящую радостную улыбку. Он стискивает плечи Минхо и, подтолкнув к себе, утягивает в такие крепкие объятия, какие позволяют его ослабшие руки. — Сколько угодно заплачу… лишь бы ты был рядом. — Сони, — псевдотрепетно тянет Лино, лукаво ухмыляясь темноте за его спиной. Он оплетает талию Джисона, прижимая к себе еще крепче, еще ближе. Казалось бы, вот-вот — и тот растечется, впитается в его душу и сердце. Но у Минхо они под строгой охраной железной непробиваемой брони, о которую парень просто-напросто разобьется… Они долго стоят, укрывая друг друга от ветра в жарких объятиях. Джисона колотит. Минхо знает, что в этом холод не виноват, но все равно греет. Растирает озябшие плечи, шепчет, что не бросит. Что не хочет бросать. И Джисон верит. Ведь их связывает что-то большее, чем просто секс за деньги. Будь это так, Лино не обнимал бы его сейчас. Они не тратили бы один час из отведенных двух в привате на разговоры. Не переплетали бы пальцы, после того как оба получили удовольствие. Лино тоже марионетка. Клуб обвязал его по рукам и ногам, заставляя исправно выполнять свою работу. Но в том, что между ними что-то разгорается, Джисон уверен. Рядом с ним на удивление спокойно. Он оплетает не только руками, но и трепетным теплом, внушает уверенность и надежду. И Джисону действительно становится лучше. До первого болезненного спазма. Он резко отшатывается от Лино, хватаясь за живот. По лицу проходится рябь морщин, и, кажется, к горлу вновь подкатывает тошнота. Тело бросает в горячий пот, а перед глазами снова скачут мушки. — Что такое? Встрепенувшись, Минхо подходит чуть ближе и помогает ему выпрямиться, придерживая за плечи. — Все нормально… — кряхтя, едва выдавливает Джи. Он опирается на плечо Лино, пытаясь выровнять дыхание и найти взглядом ту точку, которая не будет плыть, как все вокруг. И этой точкой становятся чужие проницательные и спокойные глаза. Джисон несколько раз старательно сглатывает липкую слюну, вставшую в горле, и глядит на танцора с загорающимися на дне зрачков блеклыми искрами. Спросить или нет? Рискнуть или нет? Поддаться или нет? Сломаться? Но его организм уже решил за него. Он требует, жаждет, хочет. И от цепких глаз Лино это тоже не скрыть. — А ты… — Джисон прокашливается, маскируя нервную одышку, — можешь вынести мне ваш… коктейль? С последней произнесенной буквой с плеч спадает тяжесть. Легкая рука его зависимости, накрыв плечи, утягивает в свои объятия, благодаря за правильный выбор. Ведь, откажись Джисон, она бы не обнимала. Она бы продолжала избивать, рвать изнутри и ломать кости. В глазах Минхо тоже что-то загорается. Джисон — его жила. Его безотказная, готовая на все золотая жила. Он, сам того не осознавая, подкидывает ему все новые и новые возможности. Шестеренки в голове закрутились с бешеной скоростью, выстраивая дальнейшие шаги и пункты плана, а язык уже выплевывает короткое: — Нет. — Облегченная улыбка Джисона тут же стирается с лица, а губы Минхо, в противовес ему, растягиваются шире. — Но могу попробовать достать кое-что другое. Удочка заброшена. Джисон губой зацепился за острый штырь крючка, с которого ему уже не слезть. Но что-то внутри все равно пытается бороться, проскальзывая сомнением в беспокойных глазах. Тогда Минхо улыбается еще шире, еще ласковее, вкладывает в свой взгляд все тепло и обнимает щеки парня ладонями, приподнимая его голову. — Сони-и-и, — тянет тихо-тихо, успокаивая одним своим мурчащим тоном, и поглаживает скулы большими пальцами, — я не смогу вынести готовый коктейль. Но то, что я достану, тебе понравится еще больше. Джи неуверенно укладывает руки на его талию и с доверием прилипает зрачками к зрачкам. — А сейчас… можешь достать? — Нет, — вновь обрубает танцор. — Мне надо обсудить это с начальством. Но не сомневайся, думаю, у меня получится его уговорить. Приезжай сюда завтра, — уже мурлычет он, — часа в три ночи. И Джисон безмолвно соглашается, робко кивая несколько раз. К ногам липнет разочарование от осознания, что сейчас он ничего не получит. Но завтра… Завтра все изменится. Ему больше не будет плохо. У Джи пока язык не поворачивается спросить, за что он так с ним. Лино его подсадил, Лино же его и спасет.

***

Едва приоткрывшиеся веки жжет от высохших слез, а шею — глубокое горячее дыхание. Феликс отодвигается, аккуратно выпутываясь из объятий Хенджина, и, перекатившись на бок, вглядывается покрасневшими глазами в его безмятежное лицо. Утихший на ночь шторм вновь разбушевался, разбиваясь волнами о ребра. Тошно. От клуба, от одних мыслей о наркотиках, от этой черной полосы, что началась в их жизнях и поглощает все вокруг. Рука машинально отнимается от постели и тянется к чужому лицу. Феликс мягко, почти невесомо касается виска, заправляет прядь темных длинных волос за ухо и укладывает ладонь на бледную щеку. — Мой Джин-а… — шепчет одними губами, поглаживая родинку на нижнем веке. Больно. Ему за Хенджина невероятно больно. Душу рвет на лоскуты когтями переживаний. Феликс даже представить себя на его месте не может — не понимает, почему после всех издевательств он продолжает держаться за это гнилое место. Ликс больше не хочет его туда отпускать. И как бы тот ни сопротивлялся, он ему впредь не позволит сунуться в клуб. Хенджин не игрушка для похотливых мерзавцев, которые могут насильно влить в него наркоту. Пусть лучше он злится на Феликса за то, что выставляет какие-то запреты, когда они даже не находятся в отношениях. Но это будет правильно. Так нужно. И этот запрет пойдет только на пользу… Сначала его там насиловали… потом опоили… а дальше что? Убьют во время извращенных игр с оружием? Нет. Хенджин должен жить. Жить полной жизнью, не боясь ничего и никого. Должен вырваться из этого порочного круга. И Ликс поможет. Все силы приложит, чтобы вытянуть парня оттуда. Пусть даже после всего Хенджин его не выберет… Феликс примет. Отдаст ему осколки своего разбитого сердца, но примет. Главное, чтобы тот был счастлив и свободен. Ли тяжело выдыхает и медленно подается вперед, чтобы прижаться губами к прохладному лбу. Долго не отстраняется, оставляя свой поцелуй не только на коже, но и под ней, надеясь, что след дойдет до сердца. После он, с тяжестью на своем, осторожно поднимается с кровати. Мрачной тенью бредет в ванную умываться, где отшатывается от своего распухшего лица. Почистив зубы, парень морщится от скрутившего желудок голода. Последняя порция лапши от Чонина вчера отправилась в мусорку. В холодильнике — только вешаться, а готовить самому нет ни желания, ни сил. Выйдя в гостиную, он присаживается на диван и уже хочет зайти в приложение доставки еды, как видит на экране несколько уведомлений. Одно даже приподнимает настроение. Ответив на него, смотрит оставшиеся два сообщения: от мамы и от Кисы, которая ночью названивала на телефон танцора, чтобы узнать, доехали они до дома или нет. Тогда Феликс дал ей свой контакт — теперь они могут списаться в случае чего, ведь пароль от телефона Хенджина он не знает. В обоих сообщениях — что от мамы, что от визажиста — вопрос «как дела?» Ликс едва сдерживается, чтобы не вкинуть первой честное «хуево», и пишет лживое «нормально», с ответным вопросом. Зато Кисе отвечает более честно, ведь она спрашивает не конкретно про него.

Филбок:

Не знаю, Сэм еще спит.

Имя Сэм режет глаз. Потому что это не он. Это не Хенджин. Сэм застелил его личность сценической пеленой разврата и не дает дышать полной грудью, взвалив на парня свое бремя. Ответ приходит практически сразу, и из-за него у Феликса поджимаются искривленные губы, а подбородок начинает подрагивать. Здесь все-таки можно говорить честно… Киса: А ты?..

Филбок:

Хуево)

Киса: Понимаю, Феликс. У самой душа не на месте. Но нам остается только ждать, когда он проснется, чтобы хоть что-то узнать. Ликс снова не успевает зайти в доставку, как диалог пополняется. От сообщений, что написала Киса, за грудью разливается тепло, а он все больше начинает проникаться этой девушкой. Неужели там действительно работают адекватные люди?.. Киса: Феликс, у меня к тебе просьба. Можешь не пускать Сэма на работу? Хотя бы сегодня… Ему нужно отдохнуть.

Филбок:

Я так и хотел.

Буря за грудью благодаря Кисе чуть унимается, но все же не перестает биться о скалы-ребра. Свернув диалог, он наконец принимается листать предложенные рестораны, но спохватывается. В другой комнате лежит такой же голодный Джисон. И, чтобы купленная еда не повторила судьбу лапши, надо хотя бы узнать, чего тот хотел бы. Феликс уже начинает подниматься с дивана, как всплывший баннер с сообщением пригвождает его обратно. Киса: Он тебе дорог, да? Парня будто током прошивает, а палец вдруг зависает над строчкой для ввода текста — наверху появился статус «печатает». Тогда Феликс откладывает телефон в сторону, решив дождаться следующего сообщения. Тем более он не знает, что отвечать. Спросить, как она поняла? С чего взяла? Или просто сознаться? Ведь Хенджин ему действительно дорог. Очень. Сердце на эту мысль трепетно отзывается, ускоряя пульс и нашептывая о том, что он влюблен. Да так, что хочется постоянно заботиться и забрать у танцора всю боль. Пусть все проблемы лягут на Феликса, лишь бы у Хенджина в груди легкие расправились и на лице искренняя улыбка сияла. Но стоит ли об этом говорить Кисе? Сотруднице клуба, которую он практически не знает… Которая только что прислала новое сообщение, вынуждая вернуть взгляд на экран и заскользить по строчкам. Киса: Прости, что лезу не в свое дело. Просто вы вчера так смотрели друг на друга. И Сэм так к тебе тянулся… Не знаю, что между вами происходит, да и знать мне не надо, но я буду рада, если у него появится человек, с которым он будет счастлив. И поэтому… Феликс, пожалуйста, если Сэм тебе и правда дорог, помоги ему уйти из «Вишенки». Его просто так не отпустят, ведь даже все те проблемы и убытки, которые он приносит, не перекроют прибыль. Сэм очень востребован, так скажем… Думаю, тебе и самому неприятно видеть, как он страдает, да в принципе знать, где его место работы. И… если Сэм останется здесь, то просто сломается. У Феликса едва получается проглотить вставший в горле ком, сотканный из не вышедших наружу слез. Дыхание перекрыло из-за легшей на шею ледяной ладони отчаяния. И единственное, что он смог напечатать, перед тем как все же подняться на ватные ноги, — краткое, но дающее ответы на все вопросы и просьбы сообщение.

Филбок:

Дорог.

Бросив мыльный взгляд на время, которое показывало целых два часа дня, он надеется, что Джисон уже проснулся, и тихонько стучит в его дверь, после чего сразу же хватается за ручку. Просунув голову в щель, Ликс воровато осматривается и в ту же секунду распахивает дверь полностью. С грузом после переписки с Кисой переплетается пробравший до кончиков пальцев страх. Он бегло оглядывает пустую комнату и бросается прочь к входной двери, мысленно осыпая себя всеми известными оскорблениями. Вчера Феликс был так занят Хенджином, что совсем забыл про присмотр за Джисоном. Потерялся в своих мыслях и свалившемся на пол опьяненном танцоре. Собственные ключи от квартиры по привычке полетели в корзину, а связка друга — на пол вместе с косухой, в карман которой он сунул ее перед поездкой в клуб. На всех парах заворачивая в прихожую, Феликс чувствует, как у него начинает болеть голова от раздирающих опасений и вопросов «а что, если…» Чуть не влетев во входную дверь, он хватает гребаную корзинку и боязливо в нее заглядывает. Найдя только свои ключи, отбрасывает ее обратно на полку и мечется к крючку, на котором висит его куртка. Запускает пальцы в карман и с шумным, облегченным выдохом осаживается на пол. Ладонь холодят две связки с брелками мотоциклов: один красный с языками пламени, а второй — синий с туманной дымкой. И, кажется, этот туман ненадолго обволакивает его плечи спокойствием, которое улетучивается вместе с внезапно раздавшимся за углом голосом: — Ты че носишься? Феликс вздрагивает от неожиданности и, вскинув голову, упирается взглядом в Джисона. — Джи… — с улыбкой слабо бормочет Ли, но тут же ее теряет. — Ты где был? Я только что к тебе в комна… — В гардеробной, — перебивает тот, хмурясь в ответ, и хлопает себя по широким черным джинсам. И только сейчас Феликс замечает, что друг одет совсем не по-домашнему. Он поднимается на ноги, вопросительно выгибая брови, и сжимает ключи в кулаке, что не ускользает от колкого взгляда Хана. — Дай мне их, — он дергает головой, подбородком указывая на чужую руку, и скрещивает свои на груди. — Куда собрался? — К маме. — Зачем? — глупо брякает Ликс, будто не переварив его ответ. — Ты че, блять, издеваешься? — тут же щетинится Джи, скрипя зубами. — Мне теперь даже к маме съездить нельзя?! Феликс виновато отводит взгляд в сторону, но только крепче сжимает ключи. Сомнения терзают. Джисон говорил, что не хочет, чтобы родители узнали о случившемся, и сам же рвется к ним в дом, когда на лице буквально написано «все хуево». По огромным синякам под глазами можно предположить, что он либо не спит целыми ночами, либо в запое, либо все же сторчался. Но с другой стороны… не пускать его к матери — уже чересчур. Их с Чонином опека все-таки не должна переходить границы. Такими темпами Джи их может и возненавидеть. — Феликс, — грубо зовет тот, настойчиво протягивая раскрытую ладонь, — дай. — Когда вернешься? — щурится Ликс. Джисон, чувствуя, как раздражение копошится под кожей, глубоко вдыхает и закатывает глаза. — Завтра. — Завтра? — ошарашенно переспрашивает Ли. — Да, блять, завтра! Хуево мне, сука! — срывается Хан, делая шаг к Феликсу и выходу. — С мамой побыть хочу! Или ты мне ее заменить решил?! — Тише… — Че — тише? Боишься, что Сэма твоего разбужу?! — морщится парень, срывая с крючка свою куртку. — Вот и будет тут тише, когда ты мне ключи отдашь! От грубого упоминания Хенджина Феликс вздрагивает. И вместе с этим его пронзает воспоминанием: он же перевел вчера деньги, чтобы Джисона внесли в черный список. Эта мысль немного разгоняет сомнения, и Ликс протяжно выдыхает. Но, вместо того чтобы просто вложить ключи в ладонь Джисона, он тоже шагает ему навстречу, сокращая расстояние, и внезапно обнимает за плечи. — Джи… — шепчет на самое ухо, — я надеюсь на тебя. Не делай глупостей. Джисон стоит с прижатыми к бокам руками и не смеет пошевелиться, сверля порог квартиры невидящим взором. — Пообещай, что, если я отдам тебе ключи, все будет нормально и ты действительно поедешь к родителям. Джисон молчит несколько мгновений, а затем укладывает одну ладонь меж лопаток друга и утыкается хлюпающим носом в его футболку. — Обещаю… Черный список — подстраховка. Обещание — гарантия. Отстранившись, Феликс заглядывает в нечитаемое, опустошенное лицо с легкой улыбкой и передает ключи. — Пиши, если вдруг станет очень плохо. Я заберу тебя. Джи рвано кивает, надевает свои ботинки и, уже взявшись за ручку двери, тихо шепчет, не оборачиваясь, перед тем как покинуть квартиру: — Спасибо, Ликси. Тот смотрит на закрывшуюся дверь с вновь воцарившимся за грудью нехорошим предчувствием, но быстро сам себя одергивает: если Джи попытается попасть в клуб, то его развернут на месте, а просто так достать наркотики, не зная нужных людей, не получится. Войдя из прихожей в гостиную, он минует диван и, остановившись у своей комнаты, прислушивается. Вдруг вопли Джисона все-таки потревожили сон Хенджина, а Феликсу бы сначала хоть от первого потрясения отойти. Но выдохнуть ему сейчас явно не судьба: заслышав какое-то копошение и мычание, он уже мчит на кухню за водой. Тихонько проскользнув в комнату, Феликс сжимает в руках бутылку, глядя на то, как только-только проснувшийся Хенджин растирает гудящие виски и жмурится. — Доброе… — неуверенно, почти неслышно здоровается Ликс, подходя ближе к кровати. Но для Хенджина его приветствие звучит оглушительно громко. Он распахивает глаза и, резко упершись руками в постель, отползает к изголовью, будто испугавшись. — А… хороший… — шепчет так же робко и подтягивает колени к груди. Феликс поджимает губы, опускаясь на край, и протягивает ему воду, на что тот благодарит одним шевелением губ и жадно присасывается к горлышку. За грудью уже не буря — полноценный ураган. Подрагивающие пальцы цепляются за простынь. На Хенджина взгляд поднять больно: длинные волосы спутались и торчат в разные стороны, лицо опухло, губы потрескались до засохших корочек крови, а на щеке снова появился какой-то след. Но даже так в глазах Феликса он самый красивый… только разбитый. Ликс не хочет делать ему больно, но оттягивать нельзя. Нужно узнать, расспросить, унять свои штормящие чувства. Однако как начать — не знает. Надо бы спросить аккуратно, не в лоб. Не нагружать только проснувшийся и протрезвевший мозг. И стоит ему только разомкнуть губы, как в комнате раздается тихий, сорванный от криков голос, что своим обращением запускает по телу парад холодных мурашек: — Феликс… Парень вскидывает голову и замечает, что Хенджин, промяв матрас, перекатился на колени, чтобы сесть поближе. Длинные узловатые пальцы касаются запястий Феликса, сжимая железными браслетами, а затем ослабляют хватку и ползут выше. Оглаживают локти, скользят по плечам, ненадолго задерживаются на шее и, наконец, обнимают звездные щеки. — Хороший… — будто исправляясь, мямлит Хван. Зрачки Феликса хаотично скачут по его лицу, подмечая все: подрагивающую нижнюю губу, красные склеры и постоянное моргание намокающих глаз. — Пожалуйста, скажи, что ты вчера был в клубе. Тогда Феликс перенимает его тревогу. Дурацкий ком возвращается в горло, вмиг обессилевшие руки еле отрываются от постели и накрывают чужие ладони в отчаянном желании удержать. — Нет, — монотонно отвечает он, не отводя взгляда. — Я т-только забрал тебя. Хенджин несколько раз коротко кивает и внезапно запрокидывает голову, а в следующую секунду извечно холодные ладони резко вырываются из-под теплых Феликса. Парень срывается с постели и устремляется к выходу. Ликс тут же вскакивает за ним, но вдруг оседает обратно, едва не вскрикнув от боли, пронзившей стопу. Вчера в панике и на адреналине он носился по улице и дому как угорелый, не обращая внимания на какую-то резь в ноге. Сегодня же еще не опирался на нее полностью. Опустив взгляд, видит на носке красноватое пятнышко, но сразу забывает об этом, услышав, как хлопнула дверь ванной. — Джин-а! Хромая, Феликс бросается за ним. Бежит так быстро, как только может, врывается в незапертую комнатку и застывает. Тут, перед раковиной, стоит Хенджин, заливаясь слезами и истерично всхлипывая, и выдавливает в рот половину тюбика зубной пасты. — Джин-а! Тюбик отбрасывается на пол, и Хенджин набирает в рот еще и воды. — Что ты делаешь?! Плевок, и в раковину летят синеватые ошметки. — Джин-а! — Феликс тянется к его плечу и вновь замирает — тот хватается за кусок мыла и тоже подносит ко рту. — Что ты… Он округляет глаза, когда зубы Хенджина, сомкнувшись, откусывают мыло. Парень ошарашенно встряхивает головой и, вцепившись в плечо и шею Хвана, склоняет его к раковине. — Выплюни! Что ты творишь?! Хенджин давится своим всхлипом и выплевывает арбузный брусок. Слюна пузырится от пены, в глазах отчаяние и пустота, что накрывают Феликса с головой. — Джин-а… — уже тише зовет он и едва не зажимает уши от всхлипа, который режет не только слух, но и душу. Хван опирается на его плечи, однако предательски дрожащие ноги все же не справляются, подкашиваясь. Он оседает на пол и утягивает за собой Феликса. Руки дрожат так, что тряска переходит и на Ли. — Джин-а, Джин-а, — беспокойно бормочет тот, обеими ладонями убирая влажные волосы с его лица. — Я почти ничего не помню… — сквозь всхлипы, задыхаясь, выдавливает Хенджин, а затем стискивает пальцы на чужих плечах и заставляет Феликса вздрогнуть, выкрикнув: — Я думал, что это был ты! Феликс сдерживается, чтобы не отшатнуться в испуге. Он задерживает дыхание и пытается обхватить лицо Хенджина, чтобы тот посмотрел на него, но парень неожиданно начинает уворачиваться. — Успокойся! — неосознанно повышает голос Ли. — Расскажи… — Нет-нет-нет-нет! Не трогай меня! Не трогай! Хенджин вскакивает на ноги и вновь тянется к мылу, но успевший среагировать Феликс быстро перехватывает его руки, зажимая в своих. — Хенджин! — Я не хотел! — Гримаса истерики искажает лицо. Глаза выпучиваются, дрожащие губы изгибаются. — Я называл его твоим именем… Феликса как кипятком ошпаривают. Кого? Когда? Но на эти вопросы сразу же приходят ответы-догадки. С Хенджином что-то сделали в привате, а он под действием наркотиков думал, что был с ним?.. — Я не хотел… — вновь всхлипывает Хван, отгоняя ворох мыслей Ликса. — Хороший, я не хотел… Прости меня… — За что?.. — шепчет тот и снова пытается обхватить его щеку, но Хенджин резко отбивает руку. — Не трогай… — слова вырываются из горла с трудом. Хенджин проглатывает половину, задыхаясь слезами, но снова переходит на крик: — Они все правы, блять! Я шлюха! Я ебаная шлюха! — Феликса его слова режут по самому сердцу, оставляя за собой кровавые полосы. — Как мне теперь тебя це... Хенджин затыкается, распахивая глаза шире. Он упирается руками в плечи Ликса, чтобы оттолкнуть от себя и разорвать внезапный поцелуй с привкусом соли и химозного арбуза. — Хороший, нет… — вставляет, отворачивая голову в сторону. — Ты хотел спросить, как теперь меня целовать?.. — с мокрыми глазами достраивает фразу Ликс, пытаясь выровнять тон. — Тебе должно быть противно, — роняет вместе со слезами Хван. Феликс судорожно выдыхает, прикрывая глаза, и прижимается своей грудью к его, а после произносит почти бесшумно, одними губами: — Как мне может быть противно целовать того, в кого я влюблен? Но его слова все равно врезаются в Хенджина, как выстрел, и выжигаются, отпечатываются на взволнованном сердце. Вместе с первой соскользнувшей на щеку слезой Ликс, вновь подавшись вперед, мягко прижимается к губам Хвана и весь покрывается мурашками, стоит тому всхлипнуть в поцелуй и рвано обхватить щеки, прижимаясь сильнее. Хенджин напористо, но безумно нежно сминает его губы своими, приоткрывает и проскальзывает в рот языком, касаясь чужого одним лишь пирсингом. Слезы затекают в уголки губ, смешиваясь со слюной. Накануне разодранные зубами щеки безумно щиплет, но Хенджин все равно не останавливается. Все целует и целует до покрасневших губ и лишь изредка отстраняется, чтобы прошептать тихое «прости меня» и прижаться обратно. Феликса разрывает. Сбитое дыхание уже не выровнять. Бесконечные слезы душат, но он уже перестал обращать на них внимание. Сердца бьются в унисон, пытаясь прикоснуться друг к другу через плотно прижатые груди. Хенджин внезапно делает шаг вперед, вынуждая Ликса шагнуть назад. Затем еще и еще, пока тот не упирается бедрами в стиральную машинку. Не разрывая поцелуй, он чуть присаживается, чтобы подхватить Феликса и усадить его на крышку, снося какие-то бутыльки и дезодоранты. Ноги тут же оплетают торс, толкая на себя, но лишь для того, чтобы быть еще ближе, прижиматься еще плотнее. Пальцы зарываются в темные спутанные волосы на затылке, чужие — скользят по подтянутым бедрам поверх домашних шорт и поднимаются выше, обхватывают широкими ладонями талию. Однако этот самый сладкий и в то же время самый горький поцелуй разрывается на шумном выдохе. Хенджин обвивает талию парня и, сотрясаясь, склоняется. Он упирается макушкой в живот, намочив ткань его шорт последними скатившимися с щек слезами, и вновь шепчет: — Прости… — Джин-а, — едва шевеля опухшими губами, зовет Феликс и принимается оглаживать его затылок и плечи, — все… Фраза застревает в глотке, а хаотично бродящие по чужому телу руки замирают. Ведь от слов Хенджина, который прижимается щекой к его груди, вслушиваясь в неровный ритм сердца, в бьющиеся о ребра штормовые волны ударяет молния, пробравшая все тело трепетом: — Кажется, я в тебя тоже…

***

Феликс выкуривает уже вторую сигарету подряд, в то время как Хенджин тихо и монотонно честно пересказывает события вчерашней ночи, лежа у него на коленях. Они долго молчали, сидя на балконе и кутаясь в мягкий плед, пока Хван наконец не решился развеять поглотившую их тишину, доверяя Феликсу все свои шрамы и незатянувшиеся царапины. Как те, которые сияли на теле, так и те, что были спрятаны глубоко под кожей. Ликс внимает каждому слову. Никак не комментирует, перебирая послушные пряди, которые сам же и расчесывал, и лишь глубже затягивается терпким дымом. Ведь, если скажет хоть слово, слезы снова непроизвольно польются из глаз. Он гладит щеку, по которой вчера прилетела хлесткая пощечина. Склоняется и целует шею, что сдавливали чужие пальцы. Ведет по плечу, волосам, боку… стирая своими прикосновениями другие. Те, что дарили не ласку, а жгучую боль. И, когда Хенджин замолкает, рассказав все, что помнит, Ли пытается сдержать всю ту злость, что подбивает прямо сейчас поехать в клуб и передушить всех, кто причастен. Всех, кто косо смотрел, кто повышал голос, кто удерживал, и особенно того, кто вливал. Но, вместо того чтобы сорваться в «Вишенку», он докуривает сигарету до фильтра, щелчком выбрасывает его за стеклянную перегородку и выдыхает едкий дым сквозь стиснутые зубы. — Зачем? — единственное, что прозвучало вместе с рассеявшимся смогом, но все же вынудило подбородок мелко задрожать. Хенджин, посчитав, что тот не договорил, поднимает голову с бедер и горестно, почти отчаянно заглядывает в глаза. — Хороший… — Зачем ты там работаешь? — шипит Ликс, сдерживая вновь подступающие слезы. — Может, хоть сейчас скажешь? — Феликс. — Ответь мне. Хватит увиливать. Хенджин прикрывает отекшие тяжелые веки, протяжно выдыхая, и только размыкает сухие губы, как его перебивает дверной звонок. — Сука, — раздраженно бросает Феликс, резко поднимаясь с дивана. Он рывком открывает балконную дверь и пропадает в глубине квартиры, пока Хенджин возводит глаза в серое блеклое небо. Но не успевает он взвесить свой ответ, как Феликс возвращается и осаживается перед ним на корточки, виновато заглядывая в глаза. — Извини… — тихо бросает он, укладывая одну ладонь на колено Хенджина. — Я просто хочу узнать, что тебя там держит и почему ты терпишь все эти издевательства. — Феликс роняет голову на грудь, а когда поднимает, на лице уже играет слабая, но такая трепетная улыбка. — И еще я хочу, чтобы в твоих глазах сияли не слезы, а счастье. Он достает вторую руку из-за спины и укладывает на диван крупный крафтовый конверт. После его кивка Хенджин робко тянется к нему и аккуратно разрывает упаковку. На дне омраченных зрачков начинают сиять звезды, стоит Хвану вытащить то, что скрывалось за бумагой. Пухлые губы дрогают, отвечая улыбкой на улыбку, а пальцы пробегаются по всем шероховатым высохшим штрихам их картин, над которыми они совсем недавно старались в арт-кафе. Холст с ветвистой плакучей ивой, написанной акварелью, прижимается к груди, а подернутые белесой дымкой подснежники Хенджин с уверенностью протягивает Феликсу, шепча тихое: — Я расскажу тебе.