Патологическое влечение

      Она ощущает его грубые, но ловкие пальцы у себя на затылке. Он зарывается ими в темные длинные волосы, чем в очередной раз вызывает приглушенный женский вздох, потом быстро натягивает их на кулак и стремительно тянет на себя. Аудиторию наполнили громкие захлебывающиеся звуки, ее руки смиренно покоятся на его бедрах. Она старается, активно двигая головой и языком, пытаясь полностью заглатывать, чтобы он наконец издал тот самый звук — низкий, хриплый стон, который заставит ее внутренности сжаться от гордости. Но он молчит. Лишь глубже входит и хмурит брови, смотря на нее сверху вниз. Останавливается взглядом на небольшой округлой груди, которая виднеется из-под ее расстегнутой наполовину рубашки, потом смотрит на то, как маняще обтягивает ее ягодицы приталенная юбка. Хочется большего.       Слюна слишком пошло капает с подбородка, дыхание сбито, но она не останавливается — не может, не смеет. Его бедра напряжены под ее ладонями, и она чувствует, как его тело вот-вот готово потерять контроль. Ей так нравится быть послушной и покорной, делать все, что он пожелает и…       — Хватит.       Его голос звучит как удар хлыста, резкий и не терпящий возражений. Пальцы в волосах сжимаются в последний раз, прежде чем он отрывает ее от себя, оставляя губы блестящими, дыхание — прерывистым. Она едва успевает понять, что происходит, как он уже перехватывает ее запястье, резко ставит на ноги и разворачивает к столу. Твердый край больно впивается в бедра, а его ладонь прижимает спину, заставляя выгнуться сильнее. Она прикрывает глаза от удовольствия, от каждого совершенно неласкового, но такого нужного и желаемого прикосновения.       — Ты думала, я ограничусь твоим ртом? — его губы касаются ее уха, эта близость сводит с ума. Она чувствует запах его тела вперемешку с парфюмом и начинает заводиться еще сильнее. — Как наивно.       Одним наглым движением задирает ее юбку, обнажая упругий зад, и его пальцы жестко обхватывают тонкую шею, чуть сжимая, так, чтобы девушка снова застонала, но уже громче. Она тяжело вздыхает и чувствует, как он прижимается к ней сзади — требовательно, ненасытно и так желанно.       Она задерживает дыхание в ожидании, приготовившись к вожделенному ощущению рядом с ним, о котором так давно мечтала. Но он не торопился. Все так же по-прежнему играл и дразнил, проводя горячей головкой члена по мокрой промежности, но не позволяя полностью войти.       — Ты так жаждешь этого? — он направляет ладонь между ее ног и пальцы быстро накрывают клитор.       Она кивает, не в силах вымолвить ни слова от обострившихся ощущений.       — Скажи.       — Да… — голос срывается, когда его зубы впиваются в ее плечо, а свободная рука до боли сжимает ее грудь.       Он наслаждается ее дрожью, ее покорностью, тем, как ее тело умоляет. И вот наконец она чувствует его, горячего и твердого, у самого входа… Еще чуть-чуть и…       — Проснись.       Одри внезапно вздрогнула, будто ее выдернули из другой реальности силой. Быстро распахнула глаза и на вдохе чуть не захлебнулась воздухом с тихим приглушенным вскриком. Комната была темной и неподвижной, сейчас она казалась настоящим спасением, но внутри все горело. Сердце колотилось с такой силой, что она подумала, сейчас оно точно выскочит из груди и через несколько часов в небольшой студии найдут труп молоденькой девушки, которой поплохело от своего же сна. Кожа покрылась тонкой испариной и единственная мысль, которая вертелась в голове, звучала как отчаянное успокоение:       «Спокойно, это был сон. Просто сон…»       Но он ощущался слишком реальным. Голос, пальцы, запах, дыхание, даже тяжесть тела позади… Одри нахмурилась, провела дрожащими пальцами по лицу, по губам — они были припухшими и неприятно ныли. Пудровые простыни были спутаны, а между ног оказалось липко и влажно. Подобного не происходило даже будучи подростком, когда гормоны бушевали, влюбленности были насыщенными, яркими, а их сопровождали робкие фантазии о запретном.       — Да что со мной происходит…       Резко отбросила одеяло, словно оно было раскаленным и это от него исходила высокая температура, и села на край кровати. Мышцы дрожали, а внутри все пульсировало то ли все еще от сомнительного возбуждения, то ли уже от стыда и злости на саму себя. Грудь тяжело поднималась, но дыхание уже постепенно приходило в норму.       — Ты ненормальная. Похотливая, озабоченная идиотка!       В пустой холодной квартире некому было осудить ее за это сладострастное безумие. Пришлось Одри самой взывать к рассудку, пытаясь образумить распаленное сознание и прикрикнуть на себя. Но все же в глубине души понимала: это было слишком хорошо. И даже осознавая, что все это — лишь игра разума, она не могла отрицать, что кроме стыда и злости в ней родилось более игривое чувство.       «Нет, нет, нет. Хватит. Почему ты ведешь себя как девочка в пубертатном периоде?! Он профессор, преподаватель. Лектор по судебной психиатрии, мать твою, а не герой эротической книги для вечно возбужденных школьниц. Это уже не просто влечение, тут начинается какая-то клиника. Может, мне самой нужно полечиться, а не учиться лечить других людей?»       Девушка мотнула головой, будто хотела вытрясти все дрянные мысли оттуда. Схватила телефон, время на экране — 06:47. Значит, еще есть время до занятий. Одри с трудом встала, босые ступни коснулись ледяного пола и это окончательно привело в чувство. Значимость этого дня заключалась в одном-единственном решении: наконец явиться на лекцию к профессору Синнеру впервые за столько времени. С того самого момента в кафетерии, с той оброненной им фразы, все ее отговорки превратились в прах. Теперь пожирало одно — нестерпимое желание увидеть, что будет дальше. Услышать его голос, поймать его взгляд, разгадать каждую загадку, что исходит от этого сложного мужчины.       Одри все выходные анализировала его поведение. Хотя, скорее, пыталась анализировать. Цеплялась за любой знак, за любое движение в тот день, вспоминала каждую деталь. В конечном итоге, к определенному выводу так и не пришла. Либо пришла где-то очень далеко внутри, но слишком боялась озвучить это неутешительное предположение.       Профессор был слишком специфичным человеком и понять, что у него на уме, отталкиваясь от одного короткого диалога, было трудно. О нем много кто говорил, много кто пытался изучить его поведение и понять, что он из себя представляет, но эти вопросы так и оставались без ответов. Никого близко к себе не подпускал и не желал общаться ни с кем по вопросам, отклоняющихся от учебных. Увлеченно рассказывал лекции, уточнял детали, но лицо всегда казалось непроницаемым, отстраненным. Он редко улыбался, почти не показывал эмоции, но любил делать лирические отступления, углубляясь в философию и толкая не для всех понятные речи. Любил вслух рассуждать о добре и зле, о том, насколько этично лишать человека свободы, если он сам не понимает, что болен. О границах нормы и патологии, о том, как тонка и хрупка человеческая психика, и как легко, порой даже из благих намерений, можно сломать чужую личность. Все речи были лишены пафоса, но в них ощущалась опасная ясность мысли, какая бывает у тех, кто видел слишком много. И именно это пугало: профессор слишком скрытный и непонятный.       Студенты то и дело обсуждали его персону в курилках, туалетах и столовых, строили теории: кто-то говорил, что он был военным психиатром, кто-то — что работал в тюрьмах строгого режима. Один парень однажды шепнул, будто у преподавателя был пациент, расчленивший собственную семью, и Синнер добился признания, просто пронзительно глядя на него. Он исследовал, наблюдал за людьми, как за экспонатами в витрине. Иногда Одри ловила себя на мысли, что профессор смотрит на студентов не как на личностей, а как на набор симптомов. Кто-то тревожен, кто-то агрессивно компенсирует неуверенность, кто-то слишком громко смеется и прячет что-то сокровенное. Его глаза в такие моменты были пустыми, но слишком живыми, как будто внутри работал какой-то машинный анализ.       И вот теперь он смотрел на нее. Но все еще непонятно как. Как на объект исследования? Как на вызов? Или как на женщину, которую возжелает?       С этой ожесточенной внутренней борьбой прошли и утренние сборы — быстрый холодный душ, укладка, макияж, одежда. Одри ни на секунду не позволила себе свернуть с этого пути, усомниться в правильности своих действий. Сегодня она должна была выглядеть безупречно, поэтому специально выбрала наряд с тонким расчетом. Белый топ на тонких бретелях плотно облегал грудь, открывая ключицы и линию декольте достаточно, чтобы оставить место воображению, но и не выглядеть слишком развратно. Поверх — структурированный, идеально сидящий по фигуре пиджак, подчеркивающий осанку и добавляющий образу строгости. И короткая юбка, с высоким вырезом сбоку. Если профессор затеял игру, то она не против подыграть ему. Если же нет — что ж, зато спустя столько времени выйдет в люди так, будто только сошла с обложки модного журнала.

***

      Решение немного опоздать на лекцию было осознанным выбором, прозвав ее «легкой шалостью» и игрой на нервах, но липкое, странное ощущение не покидало с момента, как студентка переступила порог университета.

«Разоделась, как не пойми кто, будто после лекции иду на фотосессию обложки Vogue… Будет обидно, если старания пройдут даром и окажется, что ему нет никакого до меня дела и что я одна из многих нерадивых студенток, которую оправдано встряхнули за пропуски»

      Занятие идет уже как пятнадцать минут и Одри немного медленно подошла к двери аудитории. Сердце отбивает нервный ритм, но на лице — полнейшее спокойствие, почти скука, которую уже тщательно натренировала. Она замерла на секунду, делая глубокий вдох, и легонько постучала маленьким кулачком в деревянную поверхность. Медленно повернув ручку, осторожно просунула внутрь голову, глядя искренне, с почти детским выражением извинения на лице.       — Простите за опоздание, — прощебетала девушка.       Все взгляды студентов в аудитории были прикованы к ней, как обычно это и бывает с опоздавшими, которые прерывают занятие. Но она, на удивление, почувствовала себя чересчур уверенной и даже не растерялась от стольких пар глаз на себе. Ведь интересовала лишь одна.       Профессор мгновенно замолчал и посмотрел на новоприбывшую. Тяжело, изучающе — точно так же, как он обычно глядел на всех остальных студентов, что бесцеремонно врываются посреди пары. Но на сей раз кое-что все-таки было иным: позволил себе незаметно скользнуть по точенной фигуре сверху вниз, задержавшись на мгновение дольше положенного на вырезе топа и юбке. Мужчина едва заметно приподнял бровь, будто ставя мысленную галочку напротив какого-то своего скрытого предположения, но все равно не отворачивался. И Одри едва сдержала ликующий вздох, поймав на его лице легкую ухмылку, мелькнувшую на долю секунды, и тут же подавленную.       — Присаживайтесь, мисс, — низкий голос прозвучал сухо, Синнер будто он надел на себя маску невозмутимости и сделал вид, что секундной заминки и не было.       Одри кивнула, улыбнувшись той самой невинной полуулыбкой, что сводила с ума всех ее прошлых ухажеров, и направилась к своему месту. Проходя мимо кафедры, мельком уловила шлейф парфюма, точно как в сегодняшнем сне, что ненароком испугало и заставило немного сжаться. Как вообще возможны настолько точные совпадения? Извращенный разум так безжалостно решил пошутить над ней и поиграть на и без того шатких нервах? Внутренности сжались от воспоминаний об утренних ощущениях и разгоряченном теле, но она переборола себя и не посмела замедлить шаг. Спокойно, чуть виляя бедрами, присела рядом с Рут.       — Сегодня пойдет снег, — прошептала подруга. — Ты при параде и пришла на лекцию к профессору Синнеру в восемь утра.       — Тяга к знаниям перевесила сон до обеда, — с толикой иронии подметила Одри, доставая из сумки тетрадь с ручкой. Сегодня даже захотелось стать прилежной студенткой и вспомнить прекрасные мгновения первого курса, когда каждое занятие сопровождалось приятным трепетом и хотелось конспектировать дословно все лекции, жадно впитывать в себя красивые высказывания легендарных светил наук.       — Или все-таки перевесило что-то другое? — хитро прищурилась Рут, пихнув ее плечо своим и игриво поиграв бровями.       Одри лишь закатила глаза, делая вид, будто не понимает никаких намеков. Конечно, перевесило далеко не стремление к знаниям. Все было гораздо проще и куда грязнее: влечение к авторитетной фигуре. К недосягаемому статному мужчине с ледяными светлыми глазами и невероятным голосом. Но признаваться в этом, даже самой себе, все еще казалось чем-то постыдным и неправильным. Поэтому пусть Рут продолжает верить в версию с внезапной тягой к знаниям. Ей же проще.       Девушка скользнула взглядом вперед — на свой объект одержимости. Профессор Синнер снова чертовски хорош. Уложенные назад черные волосы с непослушной, соблазнительно выбившейся прядкой, упавшей на лоб. Белоснежная рубашка идеально сидела на его теле, подчеркивая широкие плечи и руки, небрежно засунутые в карманы брюк. Фирменная поза полная спокойствия, без намека на неуверенность или слабость.       Та не сразу поняла, что рассматривает его слишком открыто. Даже не пыталась скрыться, хотя обещала себе действовать неприметнее, хотя бы сегодня. Она скользила по мужчине чуть дольше, чем было позволительно. Разрешила себе откровенно задержаться на губах и совсем не поняла, как столкнулась с его глазами. Он глядел прямо и бесстыдно в ответ: ждал, пока студенты запишут за ним информацию и в это время рассматривал новоприбывшую девушку. Одри могла бы зардеться, отвести глаза куда-то вбок, сжаться и сделать вид, будто этого всего не было, а потом покорно уткнуться в тетрадь, хихикнув себе под нос, но сегодня что-то переменилось. Возможно, виной тому был красочный сон, посеявший в ней зерно бесстрашия, а может, ей просто надоело прятаться. Она точно поняла, что лучше рискнуть и получить ответ, чем вечно гадать, притворяясь пай-девочкой и надеется на то, что Синнер свалится на ее голову с неба со словами «Ты так возбуждаешь меня своей отстраненностью».       Брюнетка смотрела на профессора упрямо и вызывающе, будто пыталась донести до него одну единственную мысль:       «Вы не продавите меня и я не сдамся под вашим напором. Если хотите поиграть в молчаливую дуэль, то я готова принять любые правила игры, лишь бы понять ваши мотивы»       Цеплялась глазами за каждую деталь — за изгиб его бровей, за едва заметную тень щетины, за то, как тяжело на его запястье ложится циферблат серебристых часов, как натягивается ткань на груди при каждом вдохе. Он был воплощением сдержанной угрозы и неприличной, такой неправильной притягательности… С каждым мгновением игра в безразличие давалась все труднее. Притворяться, что его присутствие не заставляет кровь бежать быстрее, а разум мутиться от желания, было невыносимо. Опасная догадка сверлила сознание: неужели она не одна ощущает это наэлектризованное напряжение? И не кажется ли, что слишком откровенным был тот огонек, что читался в его глазах?       Одри высокомерно приподняла подбородок, выжидая, кто первый разорвет зрительный контакт. Всем своим видом показывала, что она этого не сделает — профессор считал этот намек моментально. Повернулся к студентам спиной, что-то написал на доске своим аккуратным почерком, и продолжил листать презентацию на ноутбуке, как ни в чем не бывало. А девушка незаметно ухмыльнулась: дерзко и одними уголками губ. Да, определенно, это ощущает не она одна.       Лекция шла, но воздух в аудитории, казалось, дрожал от остаточного накала. Профессор Синнер больше ни разу не смотрел на нее — по крайней мере, так казалось. Он целиком ушел в материал, как будто их небольшой немой поединок и не происходил. Преподаватель говорил четко, размеренно, с присущей ему рассудительностью, но все же в каждом слове чувствовалась та самая привычная ему расстановка акцентов.       — В случае с патологическим влечением к авторитетным фигурам мы говорим, прежде всего, о бессознательной проекции. Идеализации, потребности в признании, которую человек связывает с фигурой власти — наставника, учителя, начальника… или любого, кто кажется недосягаемым. Такой объект становится не просто интересен — он становится зависимостью, — его голос звучал уверенно, а каждое слово вонзалось в Одри, как скальпель в живую ткань.       «Это случайность или тонкий намек? Какого черта все выглядит так, будто он ненароком залез мне в голову, прочитал все мысли и подготовил лекцию специально по тому, что увидел?»       Она записывала быстро, стараясь ловить все понятия — инфантильная зависимость, трансференция, псевдолюбовная фиксация… Но в голове они все равно складывались не в те схемы. Все эти термины будто выстраивались в одно четкое слово: Одри.       Иногда ей казалось, что он говорит слишком точно, слишком по делу, точно он снял мерки со своей студентки и теперь все это описывает прилюдно. Трудно было различить — это искаженное глупое восприятие или намеренно поданная провокация? Но ответ напрашивался сам собой одним очевидным фактом: Синнер больше ни разу не обернулся в ее сторону. Только строки на доске, только графики и таблицы на слайдах. В какой-то момент Одри стало даже обидно и вновь допустила мысль о том, что она действительно глупая маленькая девчонка — нашла во взглядах и словах тайный смысл и сейчас радуется выдуманному явлению, которое не имеет ничего общего с реальностью.       «Отлично. Просто великолепно. Сама придумала — сама поверила. Настоящий когнитивный идиотизм, глупые розовые очки. Ну что ж, профессор, вы мастерски вскрыли очередной клинический случай. Надеюсь, вам было интересно работать с такой идиоткой, что даже не может считать все, что лежит на поверхности»       Одри со всей силы сжала ручку в руках, срываясь на ней и на своих искусанных почти до крови губах, но слушать мужчину продолжала.       — Важно понимать: речь идет не о подлинной привязанности, а о механизме переносов. Это фиксация на функции власти, а не на человеке. Такой субъект ищет не личность, а структуру — контроль, жесткость, ту твердь, на которую можно бессознательно опереться. Именно поэтому холодность и отстраненность воспринимаются как доказательство силы. А сама зависимость становится не столько эмоциональной, сколько нарциссически компенсаторной.

***

      Когда лекция подошла к концу, аудитория оживилась. Студенты начали собирать блокноты, вставать, переговариваться между собой, звать друг друга на перекур. Шум шагов, неприятный шелест бумаги, скрип стульев и чей-то звонкий смех. Рут тоже куда-то упорхнула, сославшись на то, что ей срочно нужно распечатать доклад для следующей пары. Одри же неторопливо закрыла тетрадь, аккуратно сложила все принадлежности, подхватила сумку и поднялась с места. Прошла между рядами, как ни в чем не бывало — собранная, холодная, как будто все это занятие не было для нее борьбой с собственными демонами. Она почти достигла двери, стараясь не смотреть на профессора, когда за спиной раздался знакомый голос:       — Одри, можете задержаться на пару минут?       Девушка замерла. В нем звучал немой приказ и хрипотца, от которой подкосились колени. Медленно обернулась, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, словно это ее не взбудоражило и не заставило в голове прокрутить тысячу и один вариант того, как он «задерживает» привлекательную старшекурсницу в короткой юбке.       Кабинет был уже почти пуст: выходили оставшиеся три человека. От осознания, что она останется тут с ним, наедине, в этом просторном месте, где он может сделать с ней все, что он захочет, внизу живота приятно заныло и захотелось даже нервно рассмеяться. Пришлось вложить всю внутреннюю силу в легкий кивок.       — Конечно.       Остановилась в двух шагах — не слишком близко, но и не слишком далеко, определенного рода дистанция. Когда дверь захлопнулась, в аудитории воцарилась гробовая тишина, от которой стало не по себе.       — Мне льстит то, что вы наконец решили посетить мое занятие, — произнес Синнер, позволив себе легкую усмешку.       — Я счастлива, что мне удалось порадовать вас, профессор, — Одри выдавила из себя ответную улыбку.       — О, вы не представляете как.       Студентка приподняла подбородок, медленно вытянулась, сохраняя внешнюю бесстрастность. Лениво подошла к ближайшей первой парте, слегка присела на нее и специально приняла самую выгодную позу, перекинув одну ногу за другую и сложив руки на груди.       — Вы задержали меня ради того, чтобы выразить восхищение моему присутствию?       Профессор позволил себе тихий смешок, такой искренний и настоящий, будто его действительно рассмешила эта фраза.       — Не любите долгие прелюдии, Одри? Что ж, я тоже.       Его двусмысленная фраза и хитринка в уголках глаз на мгновение совершенно парализовали Одри. Она чувствовала, как предательское тепло разливается по щекам, и все силы ушли на то, чтобы лицо не вытянулось в глупом, недоуменном изумлении. Но внутри все кричало, сметая все попытки самоконтроля:       «Это провокация. Наглая, точная и совершенно осознанная. Он видит меня насквозь и просто играет, зная, что каждая его фраза — как удар хлыста по мне!»       Одри нервно сглотнула, но ком не ушел. Однако профессор Синнер продолжил говорить ровным, лекционным тоном.       — Пару дней назад меня очень тепло навестил ректорат из-за вашей успеваемости по моему предмету и дела у вас плачевные, Одри.       — Я хожу на практические занятия и сдаю все работы. Кажется, у меня даже выйдет по нему высший балл, — девушка нахмурилась.       — Припоминаете, когда в последний раз были на моей лекции?       — Лекции же не идут в учет посещаемости, причем тут они?       Он снова улыбнулся. Смотрел снисходительно, как на маленького ребенка, отчего Одри почувствовала себя странно и неуютно.       — Видимо, у вас не слишком хорошие отношения с одногруппниками, раз они не донесли до вас информацию о том, что я всегда был строг к посещаемости.       Брюнетка округлила глаза. Последние два месяца она настойчиво игнорировала его занятия, думая, что делает это без последствий, он ведь никогда не вел перекличку, не ходил с журналом по рядам, не запоминал, кто где сидит и был довольно лоялен… Или, по крайней мере, так ей казалось.       «Че-е-е-рт, даже Рут не сказала мне об этом! Твою мать! Да он с самого начала лекции смотрел на меня не как на женщину, а как на провинившуюся студентку. Все это время у него был готов этот разговор, а я тут строила из себя кокетку и выдумала какую-то стычку взглядами… Какое унижение…»       — Вы следили за посещаемостью? — спросила она чуть тише, с заметным замешательством. На секунду маска равнодушия дала сбой.       — Самому следить за теми, кто игнорирует лекции, не в моих привычках, это обычно делают ответственные ученики ваших групп. Но когда кто-то врывается обратно, да еще и так эффектно, — мужчина бросил короткий взгляд на ее ноги, на распахнутый пиджак и топ. — То невольно начинаешь вспоминать детали.       Внутри поднялась странная, обжигающая смесь стыда и злости. На саму себя за безответственность и неосмотрительность, на своих глупых одногруппников за то, что они даже не соизволили хоть где-то, хоть мельком сообщить эту информацию, на профессора, который все прекрасно видел и знал, но ничего не предпринимал. На всех. Мысленно она уже кричала, рвала и метала от несправедливости, но снаружи оставалась лишь напряженная тишина. Бессмысленно было оправдываться, ведь факты — вещь неумолимая. Вместо того чтобы тонуть в самобичевании и вопрошать «За что мне это?», разум, преодолевая хаос эмоций, начал с холодной, почти отчаянной ясностью искать решение проблемы, однако на ум не приходило ничего стоящего и действительно эффективного.       — И что сказал ректорат?       — Аккуратно намекнул на то, что если вы не закроете все пропуски в течение двух недель, то лучшее, что с вами произойдет — недопуск к финальному проекту, худшее — отчисление. Но будет так обидно, если вас отчислят прямо за несколько месяцев до окончания университета, верно?       Одри медленно, почти болезненно зажмурилась, как будто пытаясь спрятаться от этих слов. Густая, тягучая безнадежность накатила волной, сжимая горло до хрипа. Это был полный, абсолютный провал. Казалось, весь мир ополчился против нее в такое трудное время: одни преподаватели с их вечными придирками и бессмысленными заданиями, другие — с молчаливым потворством, а теперь еще и это. Еще одна стена, высокая и непреодолимая, выросла прямо на пути. Отчисление прямо перед выпуском? Звучит чудовищно безумно. Все годы учебы, практики, потраченного времени и нервов — насмарку. Никакой врачебной лицензии, интересных рабочих дней в стенах психиатрических клиник, завораживающих кейсов… Лишь рутинная работа в отдаленном офисе с плачевным графиком, куда возьмут от безысходности из-за кадровой нестабильности и с минимальным окладом, которого будет хватать лишь на оплату квартиры и еды.       — Я не успею закрыть их за две недели.       Профессор Синнер равнодушно кивнул головой.       — Никак не успеете.       — И что мне делать? — женский голос немного дрогнул.       — Принять мою великодушную помощь, — сообщил он почти весело, задорно.       Одри непонимающе посмотрела на него и пыталась найти хоть какой-то подвох в услышанном.       — И в чем же она заключается?       Мысленно перед глазами пронеслись десятки вариантов, но ни один из них не звучал хоть немного официально. Ни один не годился под формулировку «великодушная помощь».       — У меня есть рабочий офис. Сейчас у меня загруженный период, и, к сожалению, не хватает рук. Мне нужна некоторая помощь — совсем мелкая, но важная. Можете считать это своеобразной практикой.              — Практикой? Это вы так называете разнос кофе и протирание пыли? — она нервно хихикнула.       «И минеты под столом в свободное от работы время»       — Звучит интересно, но, боюсь, нет. Все гораздо прозаичнее: только скучные и унылые документы под грифом «секретно».       Он снова взглянул на нее — пристально, глубоко, будто намеренно пробираясь сквозь слои ее самообладания.       — Думаю, вы справитесь, Одри. Или вам ближе все же вариант с кофе?       Одри позволила себе немного расслабиться и играючи сощурилась. Проблема решилась сама по себе за несколько минут. Отказываться от протянутой руки спасения она не собиралась — не каждый день ей предоставляют возможность и поправить свою успеваемость, и поработать с профессионалом, а по совместительству с главным героем ее эротических снов. Теперь почти коллеги.       — Зависит от того, как часто вы его пьете, — легкая ухмылка коснулась ее губ, позволив себе расслабиться. — Хотя архивы тоже звучат пикантно, особенно если они под грифом. Всегда было любопытно копаться в чужих секретах и тайнах.       — Любопытство — главный инструмент в нашей профессии. Надеюсь, ваш пыл не угаснет при первом же слое пыли, Одри.       — О, не сомневайтесь, профессор. Мой пыл только разгорается от перспективы.       Их глаза встретились — не случайно, а нарочито и выверено, словно в немом поединке. В игре, которую никто официально не начинал, но оба вели с виртуозной сдержанностью. Лицо девушки сохраняло легкость, но взгляд стал темнее, глубже. Она стояла, слегка склонив голову, будто оценивала его — не как преподавателя, а как противника в тонком ментальном поединке. Ловила малейшие движения: напряжение линии его скул, мелькнувшую в них тень трудно считываемой эмоции. А потом Синнер неспешно выпрямился, и этот жест, спокойный, властный, заставил ее почувствовать, будто она отступила на шаг, хотя с места и не сдвинулась. Так он напоминал, кто здесь устанавливает правила.       Но сейчас Одри было плевать на игру, на эти правила, волновало и будоражило сердце лишь одно: она наконец-то нашла ответ на свой вопрос, как он смотрел на нее.       — Рад, что мы нашли общий язык, — он довольно кивнул головой, стоя напротив, то и дело бросая взгляд на ее вырез декольте. — Кто знает, к чему приведет это сотрудничество?       Кажется, Одри и профессора ждет действительно плодотворная работа.