Патологическое влечение

      Пар сегодня было удивительно мало, и это стало отличным поводом, чтобы выбраться куда-то с Рут. Проветриться, освежить голову и хоть немного забыть обо всем, что связано с университетом, который всех уже изрядно потрепал.       Они устроились у окна маленького кофейного зала, где воздух был плотным от запаха свежей выпечки и горькой корицы. На улице в это время разворачивалась яркая жизнь: солнце, уже почти теплое, заливало мостовую. По тротуарам лениво текли влюбленные парочки, их прерывистые поцелуи были видны сквозь стекло, как короткие вспышки. Рядом с вереницей дорогих, блестящих автомобилей мелькали маленькие, неуклюжие фигурки детей — они бежали мимо в красочных резиновых сапожках, несмотря на сухость асфальта, и смешных шапочках со зверушками.       Рут, спустя десять минут долгого и мучительного выбора, наконец заказала себе карамельный латте и уже наполовину утопила в нем трубочку, задумчиво размешивая пену.       — Поверить не могу, — она чуть сощурилась от солнечных лучей. — Целый день без этих конспектов, без вечных «а ты проверяла источники?». Как хорошо ничего не делать.       Одри хихикнула, согревая ладони о кружку с черным кофе и ловила себя на мысли, что в такие минуты мир определенно становится мягче. Здесь не было ни обсуждений тем выпускного, ни нервных взглядов одногруппников, ни бессонных ночей за ноутбуком — только тихий шум кофемашины, редкий смех бариста и ощущение, что время, наконец, перестало подгонять.       — Если честно, я уже забыла, как выглядит жизнь без постоянного чувства вины за то, что ты что-то не успеваешь, — пробурчала Одри.       — Вот именно! — Рут энергично закивала головой, — Поэтому сегодня никаких мыслей о выпускном, никаких споров с этими…       — Истеричными будущими светилами науки?       — Отлично подмечено. Только ты, я и калорийные десерты.       Еду принесли довольно шустро, и девушки сразу принялись обсуждать все, что только можно и нельзя. О новой витрине на углу, в которой безвкусно наряжали манекенов и кто-то даже думал, что это магазин одежды для цирковых представлений, о смешных видео, которые разлетались по интернету, о том, как их общий знакомый устроил в доме своих родителей громкую вечеринку, которая закончилась арестом на пять суток. Рут говорила громко и жестикулировала ложкой, будто рассказывала анекдот, который вот-вот закончится большим смехом. Они смеялись, перебивали друг друга, но смех этот был легкий, такой нужный им обеим, чтобы расслабиться и хоть на миг почувствовать себя живыми счастливыми молодыми девушками.       Спустя некоторое время, когда Одри поедала свой любимый пончик с банановой начинкой, напряженно слушая рассказ подруги о каком-то ее ухажере, периодически хмурясь и вставляя свои недовольные реплики, явно не пребывая в восторге от действий некого сомнительного парнишки, завибрировал ее телефон в кармане джинсов. Не обратив внимание на него и не желая перебивать Рут, она продолжила есть, облизывая сладкую глазурь с пальцев.       — И он мне говорил, мол, если ты хочешь быть со мной, то тогда просто нужно смириться и сделать это, — рыжеволосая эмоционально размахивала руками, когда вибрация повторилась снова, на этот раз более настойчиво. Одри невольно скривилась, но все же достала телефон чистой рукой, бросив беглый взгляд на экран.       Малек, 14:21: Ты еще на парах?       Малек, 14:25: Думаю, что нет       Малек, 14:25: Можешь приехать сейчас в офис?       Она нахмурилась и сжала губы в тонкую ниточку. Уговор у них, кажется, был четкий: она приезжает только ближе к вечеру, когда у профессора меньше работы и почти нет посетителей. Так было проще и ему, и ей — без посторонних взглядов и лишней суеты.       Сжимая телефон в ладони, Одри уставилась в экран, как будто он мог сам выдать ей пояснение, зачем нарушать их договоренности. Внутри боролись два чувства: раздражение от того, что ее выдергивают посреди дня, и странное, почти болезненное любопытство — что могло случиться, если он так торопится?       «Что-то действительно срочное, или какой-то пустяк, который он просто не потрудился обдумать? Я ненавижу тебя, Малек… Ты вновь за последнюю неделю заставил меня бросить перекроить планы и расстроил своими словами»       — Ты меня слышишь? — Рут постучала ложкой по краю стакана, привлекая внимание Одри.       — Да-да… Просто…       Девушка оторвалась от экрана телефона, вдруг осознав, что так и не рассказала подруге о своем новом статусе помощницы профессора Синнера. Тяжело вздохнув, она быстро набрала ответ:       Одри, 14:26: Что-то случилось? Я думала, мы в это время друг друга не тревожим       Пальцы замерли, ожидая ответа от Малека. Рут наблюдала за ней с легким прищуром, явно считывая всю внутреннюю борьбу и странное напряженное лицо.       Малек, 14:27: На вечер появился незапланированный клиент. Приедешь сейчас — к восьми будешь свободна       В груди тяжело перевернулось что-то теплое и колючее одновременно. Ее мини-выходной с Рут снова превращался в работу и один из очередных тяжелых будней. Всего час назад она наслаждалась беззаботной болтовней, сладким пончиком и мыслями о том, что сегодня, наконец, сможет просто дышать без бесконечного стресса, учебы и слова «психиатрия», от которой уже медленно сходит с ума.       «Да я даже не успела толком отдохнуть… Добро пожаловать во взрослую жизнь, Одри»       Пришлось пытаться найти хоть какой-то положительный аспект в этой ситуации, чтобы ухватиться за него и не слететь с катушек окончательно. И он, конечно же, нашелся мгновенно. Сам Малек Синнер. Малек, кабинет с запахом терпкого одеколона и дорогого кофе, его низкий бас, когда он объясняет что-то сложное, но это звучит как самый увлекательный роман. В целом, можно и пожертвовать свободными часами лишь ради того, чтобы вновь увидеть это сосредоточенное лицо или соблазнительную ухмылку. Но такой четкий дерзкий образ в голове пришлось быстро стереть хотя бы ради того, чтобы не выдать себя перед Рут.       Одри, 14:27: Буду через полчаса       Малек, 14:28: Такси?       Одри, 14:28: Не стоит, спасибо       Одри заблокировала экран телефона и виновато посмотрела на девушку напротив. Решила быстро объяснить ей всю ситуацию и вкратце рассказать о своей так называемой временной работе.        — Ты знала, что Синнер очень следит за посещаемостью? — она чуть наклонилась к подруге.       — Что?! Ты шутишь? — воскликнула Рут, чем вызвала некоторое внимание с соседних столиков из-за такой громкой реплики, а потом прикрыла лицо рукой. — О-о-о нет, только бы это не повлияло на зачет… У нас половина группы не ходила, потому что думала, что молоденький препод все простит! А я пропустила три предыдущие…       Брюнетка махнула рукой и повела плечом.       — Три твоих пропуска против… примерно пятнадцати моих.       — Да ты ненормальная, Одри… Почему ты так резко перестала ходить к нему на занятия? По-моему, пары у него интересные.       Такой прямой вопрос застал врасплох, да еще и от близкого человека. Одри незаметно прикусила внутреннюю часть губы и неловко отвела взгляд вбок, использовав свою привычную отговорку, которая она говорила всем, когда у нее спрашивали на счет его лекций.       — Лекции в восемь утра не для меня. Я поздно ложусь и… поздно встаю, ты же знаешь.       — Ага, знаю. И вот результат твоих «лекции в восемь утра не для меня», — Рут закатила глаза, а потом сложила руки на груди. — Что будешь делать с пропусками?       — Он задержал меня после последней пары. Сказал, что ректорат намекнул на то, что если я их не закрою в течение двух недель, то меня отчислят прямо за несколько месяцев до защиты. А я такое количество даже за месяц не закрою, — рассказ вышел слишком коротким и даже вымученным, потому что звучало это ужасно и постыдно. На последнем курсе, в последние месяцы, с угрозой отчисления из-за гребанных лекционных занятий. — В итоге профессор предложил мне поработать у него в офисе и за это он мне поможет.       Зеленые глаза Рут округлились, однако первое, что она спросила было:       — У него есть офис?!       — Еще какой, — Одри фыркнула и даже позволила себе короткий смешок, потому что сам факт, что именно это оказалось единственным, что ее подруга захотела уточнить, был забавен. — Ты бы видела эти мраморные дорогущие стены и эту покорную администраторшу, которая чуть ли не в рот ему заглядывает. Не удивлюсь, если в комнате для стаффа она возвела алтарь в его честь.       — Вот как… Значит, вдобавок к тому, что он умный, привлекательный, сексуальный и спокойный, добавляется то, что он довольно богатый. Синнер кажется идеальным мужчиной, — Рут игриво повела бровями и ухмыльнулась.       — Прекрати.       И тут Рут внезапно замерла, будто что-то щелкнуло у нее в голове, и снова подалась вперед. Ее лицо стало заговорщическим, а голос — едва слышным шепотом:       — Он точно хочет заняться с тобой сексом! Клянусь, Одри, ты его цель!       — Ты не в себе, — отрезала та, но голос прозвучал как-то тише, чем обычно. Одри поспешно отвела взгляд к окну, будто боялась, что подруга прочтет в ее глазах то, чего сама она до конца не понимала. Пальцы крепче сжали кружку, и горячее тепло от напитка больно впилось в ладони. — Это просто помощь нерадивой студентке.       — Знаешь, что я вчера услышала? — Рут осмотрелась, чтобы убедиться в том, что поблизости нет знакомых, что могли бы услышать этот разговор, а потом серьезно посмотрела на Одри. — Профессор так же предложил помощь Селене из моей группы после предыдущего среза, потому что ее появлений на занятиях было еще меньше, чем твоих. И что ты думаешь? Через неделю она сказала, что они переспали! Прямо в этой лекционной, в которой мы занимаемся! Фу, мне теперь даже немного противно туда заходить…       Что-то острое и глубоко оскорбительное вонзилось под ребра, пробив тонкую броню самообладания. Это был удар по исключительности. Тело напряглось, ногти впились в мягкие ткани ладоней и дышать стало тяжелее. Одри не могла и не желала принимать факт того, что кто-то до нее уже находился в этой игре. Она с горделивым собственничеством полагала, что их странное, рискованное сотрудничество, эта нарастающая темная химия, было уникально, создано Малеком специально для нее, как для самого интересного случая. Но услышав имя Селены, почувствовала себя обманутой, низведенной до уровня унизительного сходства с историей другой, не менее интересной студентки. Это оставило мерзкий, горький осадок, который невозможно было просто отмахнуть. Было противно, что мужчина применил их сценарий к кому-то еще. Теперь она просто очередная.       Одри резко, с силой откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, будто защищаясь от внезапной, острой боли. Перед глазами поплыли размытые образы: вот Малек стоит в лекционной, светлые глаза горят тем самым опасным огнем. Вот его пальцы медленно скользят по корешку книги, а губы растягиваются в улыбке, которая заставляет ее сердце биться чаще с первого дня их еще неличного знакомства. Но теперь к этим картинкам добавилось нечто новое: руки, которые должны быть прикованы только к ней, на чужой талии. Губы, прижатые к другим губам. Низкий голос, шепчущий не ей, а кому-то ещё те самые слова, которые она считала своей личной, неприкосновенной привилегией.       В горле встал ком, а в груди разлилось что-то кислое и жгучее, от чего хотелось либо разнести этот кофейный зал к чертям.       «Какого хрена я сейчас чувствую себя, как выжатый лимон? И дело не в какой-то там Каролин, которая, вероятно, имеет на него какие-то права. Пусть его личная жизнь будет хаосом, мне плевать. Но Селена… Оскорбительное повторение! Я не должна быть одной из. Я должна быть единственной, исключением из правил… Твою мать, почему это вообще происходит со мной?»       Она вдруг представила, как откроет дверь его кабинета, как их глаза встретятся, и… что дальше? Он будет смотреть на нее тем же самым, отработанным огнем, который уже видела в глазах Селены? Прикосновения, которые она так трепетно ждала, окажутся всего лишь дешевой копией того, что он давал другой?       Встреча с Малеком больше не казалась желанной, она ощущалась как неизбежная дуэль, как необходимость восстановить себя по кускам. Отказ теперь был невозможен, гордость не позволяла сбежать. Ей нужно было немедленно увидеть его, посмотреть в глаза и потребовать негласного ответа: кто она для него на самом деле? Его необычайное наваждение? Или просто очередная, взаимозаменяемая ступенька в игре? Сбежать сейчас — значило бы признать поражение.       — Правда? — единственное, что Одри смогла вымолвить из себя. Попыталась придать голосу уверенности и состроить из себя ту, кому просто интересны новые подробности.       — М-м-м… Наверное? — Рут отпила кофе. — Сначала я думала, что вряд ли, потому что все знают, что профессор неприступный мужчина, за которым безуспешно бегают толпы, да и стал бы он так неосмотрительно спать с болтливой сплетницей? Но ее взгляды на него весьма… однозначные и понятные.       Одри молчала, но спокойствие — тончайшая оболочка, готовая лопнуть. Брови были чуть сведены, будто от легкого недоумения, губы сжаты в ровную, но слишком напряженную линию. Она не моргала дольше обычного, удерживая взгляд на подруге, словно это помогало не выдать, что внутри все клокочет.       — Я думала, у него позиция не спать ни с кем из своих студенток, — произнесла девушка ровно, почти бесцветно, как будто это констатация факта, а не вопрос, в котором бьется слишком много личного.       — Я тоже так думала, но Селена была буквально одержима им! Вечно бегала, как собачка, пыталась привлечь его внимание, даже у ворот кампуса стояла по несколько часов, лишь бы дождаться профессора, пристать к нему и попросить довезти до дома. Может, ему было действительно проще трахнуть ее разочек, чтобы она отстала.       Стало омерзительно и неприятно от одного лишь разговора. Не желая больше задумываться об этом, расстраиваться, переживать и строить из себя образ несчастной ущемленной страдалицы, Одри лишь коротко подытожила:       — Какая мерзость. Как это еще не дошло до руководства университета, раз она говорит об этом всем? — от злости выпалила она. — Преподавателей должны увольнять за связь со студентками.       — Твоя правда. Это неприкрытое нарушение профессиональной этики…       Брюнетка еще немного помолчала, задумчиво разглядывая стакан с почти допитым кофе и вдруг резко засобиралась, понимая, что время уже поджимает.       — Прости, мне нужно ехать к нему в офис. Давай встретимся как-нибудь на выходных? Можем сходить в бар, хорошенько оторваться и выпить.       — Иногда в твою прекрасную голову приходят восхитительные идеи, — рыжеволосая довольно подмигнула подруге и нежно коснулась ее руки, пока та запихивала в сумку кошелек и кредитные карточки. — Будь неприступной девочкой!       Одри еле выдавила из себя смех и, чмокнув ее на прощание в щеку, вышла из кафе. День предстоял тяжелый.

***

      Оказавшись внутри ровно к назначенному времени, Одри бесцеремонно прошла мимо стойки администратора, даже не задержавшись на ней глазами. Девушка за стойкой, как обычно, смерила ее оценивающим, холодноватым взглядом, но сегодня Одри было плевать. Настроения на показные любезности не осталось, а привычная игра в вежливую миледи казалась изнурительной и ненужной. Офис, который еще несколько дней назад поражал роскошью и строгой элегантностью, теперь воспринимался чужим, почти враждебным пространством. Каждый мраморный отблеск на стенах, каждая тяжелая тень от массивной мебели будто давили на виски, будто так и шептали ей на ушко, что они видели тут уже немалое количество таких же «студенток», которые приняли великодушную помощь от своего преподавателя.       Она толкнула дверь кабинета, даже не постучав. Внутри стоял тот же запах — резкий, жгучий, уже ассоциирующийся с ним. Малек неторопливо поднял голову от бумаг, привычно скользнул по ней, но в этот раз Одри не дала ему ни секунды для приветствий.       — У тебя есть что-нибудь выпить? — спросила с порога, и голос ее прозвучал чуть ниже обычного. Она не уточняла, что имеет в виду явно не кофе и не воду. И, судя по тому, как крепко та сжала ремешок сумки и как чуть дрожали пальцы, Малек понял это без лишних слов.       — Трудный день? — хмыкнул мужчина, вставая из-за стола и аккуратно складывая листы в одну ровную стопку. Голос звучал спокойно, но в уголках губ мелькнула тень иронии.       — Что-то типа того, — ответила она, даже не пытаясь добавить в интонацию ни капли эмоций. Пальто соскользнуло с плеч почти раздраженным движением.       Малек, не торопясь, подошел к высокому шкафу в углу, открыл дверцу, и тусклый свет скользнул по стеклу бутылок. Выбрал одну — коньяк, наполовину пустой, с темным янтарным отблеском. На секунду задержал ее в руке, будто проверяя, уверен ли он, что это сейчас уместно, и только потом открыл.       Одри тем временем подошла к своему новому «рабочему месту» — стеклянный столик и диванчик с обивкой цвета мокрого асфальта. Она обессилено рухнула туда и, откинувшись, впилась взглядом в его спину. Малек наливал медленно, почти лениво, и коричневая жидкость тянулась в бокал тонкой струйкой. Девушка внимательно следила за каждым его движением — как мышцы под тонкой тканью белой рубашки играли при легком наклоне корпуса, как пальцы без спешки вращали бутылку.       «Он просто змей-искуситель, и я ненавижу, как легко он манипулирует моими нервами этой напускной небрежностью. Какие тайны ты хранишь, Малек?»       — Знаешь, я не слишком одобряю распитие алкоголя посреди рабочего дня. В три часа дня особенно, — профессор подошел ближе с двумя стаканами. Один он поставил перед ней, другой поднес к своим губам и сделал уверенный глоток, даже не морщась.       — Зачем тогда налил? Еще и сам пьешь, — брови Одри нахмурились, взгляд стал колючим, почти вызывающим, когда она посмотрела на мужчину, что возвышался над ней, словно намеренно демонстрируя свое превосходство.       — Сделаю тебе исключение на сегодня.       Малек опустился в небольшое кресло ровно напротив, вальяжно откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. Взгляд — тяжелый, внимательный, скользнул от ее распущенных волос к чуть сжатым губам, задержался на руках, обхватившие стакан, и поднялся обратно к глазам. Он смотрел так, словно пытался считать не только ее эмоции, но и сами мысли, вытянуть на поверхность все, что она так отчаянно пыталась скрыть.       — Выпьем за твой первый рабочий день, — тихо, почти лениво произнес он, а потом улыбнулся.       Одри могла поклясться, что от одного только этого взгляда внизу живота начинало предательски ныть, а в голове пустело так, что слова приходилось вытаскивать по одному. Но сейчас вестись на его провокации она не могла и не хотела — слишком цепко засели в памяти слова Рут.       Малек приподнял бокал чуть выше головы, ожидая ответного жеста, и она рассеянно кивнула. Вместо неторопливого глотка, как того явно ждал он, Одри одним резким движением почти залпом осушила весь бокал, чувствуя, как обжигающая горечь прокатывается по горлу. Брови профессора взлетели вверх, и он несколько секунд ошарашенно смотрел на хрупкую студентку, которая только что без тени колебаний влила в себя дорогой коньяк, на вкус которого обычно наслаждаются медленно.       — Дорогой коньяк, — спокойно констатировала она, вытирая указательным пальцем уголки губ, словно между ними не происходило ничего необычного.       — Подарок старого приятеля.       Он чуть склонил голову, изучая ее, и где-то далеко мелькнуло что-то, похожее на осторожность, перемешанную с любопытством.       — Что-то случилось? — спросил профессор. — Ты напряжена.       — Университетские заморочки, — отмахнулась Одри. В сущности, это была почти правда. Просто сам Малек теперь и был одной из этих «заморочек».       — Неубедительно.       — Не припомню, чтобы в наш уговор входили доклады о моих проблемах.       Слова сорвались резче, чем она ожидала, голос прозвучал твердо, но с лишней сталью, будто ударила по стеклу и услышала, как оно хрупко звенит. Тишина в комнате чуть сгустилась. Она сама ощутила, как невежливо и некрасиво это прозвучало, и тут же в груди кольнуло легкое чувство вины. Может, все же не нужно было так явно показывать свое раздражение. Одри с громким неприятным звуком поставила стеклянный бокал на стол и тяжело вздохнула.       Малек, впрочем, и бровью не повел. Наоборот — уголки губ медленно изогнулись в теплой, почти насмешливой улыбке, в которой не было ни капли обиды. Он смотрел на нее так, как смотрят на человека, чье сопротивление только подогревает интерес. Как и говорил несколько дней назад.       — Конечно, — мягко произнес Малек. — Тогда приступим к работе.       Одри подняла глаза, а потом снова отвела и сжала челюсть, чувствуя, как слова жгут горло.       — Прости, — тихо сказала девушка, почти на выдохе. — Я… не хотела грубить.       Малек покачал головой с едва заметным разочарованием. Его прищур ясно давал понять: он ожидал продолжения их дуэли, а не столь скорой капитуляции. Это извинение было не просто лишним — оно на секунду погасило огонь.       — Не извиняйся, Одри. Иногда полезно говорить, как чувствуешь. Я уж точно не обижусь на тебя за такое небольшое своеволие.

***

      Одри погрузилась в работу с почти болезненной сосредоточенностью, пальцы то и дело перелистывали страницы, оставляя едва заметные следы на глянцевых листах. Стеклянная поверхность стола холодно поблескивала под светом лампы, отражая ее сжатые брови и губы. Время от времени она машинально тянулась к стакану, делая маленький глоток коньяка — напиток обжигал горло, оставляя после себя терпкое послевкусие, но странным образом обострял восприятие. Она вносила какую-то информацию в рабочий ноутбук, делала пометки и не позволяла себе ни на секунду отвлечься, ведь знала, что чем раньше уйдет отсюда — тем будет ей проще.       Девушка анализировала каждый случай с хирургической точностью, выискивая малейшие несоответствия, те самые трещины в логике пациентов, которые могли бы объяснить, где заканчивалась болезнь и начиналась осознанная жестокость. Вот мужчина, утверждавший, что слышал голоса, приказывавшие ему убивать, но в описании эпизодов явно проглядывалась системность, слишком уж удобная для смягчения приговора. А вот женщина, которая, казалось бы, искренне верила, что ее жертвы — демоны, но при этом тщательно выбирала только тех, кто был связан с ее прошлым. Иногда Одри замирала, находя несостыковки и переводя взгляд на Малека, и тогда он, не дожидаясь вопроса, склонялся над ее плечом, указывая пальцем на деталь, которую она могла упустить. Его объяснения были краткими, но всегда попадали в самую суть: тут — явная симуляция, которую почему-то другой доктор упустил из виду, а здесь — классический пример диссоциативного расстройства.       Она лишь отрешенно кивала, дописывала что-то карандашом на документах и вбивала в ноутбук. Иногда их взгляды пересекались, и тогда воздух между ними наэлектризовывался. Не было никаких слов, никаких улыбок или легких движений бровями. Просто пристальный взор, который не вносил никаких объяснений в то, что происходит. А, может, в этом Одри уже и не нуждалась.       Ближе к вечеру стакан опустел, а стопка проанализированных дел выросла до внушительных размеров. Брюнетка откинулась на спинку кресла, чувствуя, как усталость накрывает волной, спина ноет, но внутри все еще тлело то самое профессиональное возбуждение, потому что ни одна лекция, ни один учебник не давали такого понимания человеческой природы, как эти часы, проведенные за столом, в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и его голосом. Однако размышлять уже было сложнее: четыре часа без перерывов даже на перекус давали о себе знать, а выпитый коньяк слегка затуманил сознание теплой дымкой. Пальцы автоматически теребили угол злополучного листка, на котором описывался странный случай — мужчина средних лет, утверждавший, что совершал преступления под влиянием «голосов из будущего». Что-то в этом деле не сходилось, какая-то мелкая, но важная деталь ускользала от уставшего внимания, а заключение психиатра казалось неубедительным и неправильным.       — Оставь это, Одри, — голос профессора раздался неожиданно, но непривычно мягко для него. — Ты сидишь над этим листком уже полчаса.       Одри резко повернулась в его сторону, заметив, что он совершенно ничего и не делал: еще один ноутбук уже лежал в чехле, планшет был оставлен в сторону, и последние несколько минут Малек, сложив руки и вальяжно откинувшись назад, наблюдал за девушкой, что так отчаянно пыхтит над работой. Немного стушевавшись, она выпрямила спину и помассировала виски.       — Не могу сосредоточиться, — ответ был неуверенным и очень тихим, она даже подумала, что Малек вряд ли его услышал, а потом, собравшись с силами, громко вскрикнула. — Как вообще можно объяснить убийство малолетней дочери «голосами из будущего»? Это такой бред, так бесчеловечно и…       — Этот случай не стоит твоих нервов, — мужчина пожал плечами. — Здесь нет той тайны, которую ты ищешь. Просто грамотно сфабрикованная история для суда, но ты слишком устала, чтобы это видеть.       Спорить и возмущаться не хотелось, да и сил уже на это не было. Так было даже проще, не пришлось оправдывать зверство очередным психиатрическим диагнозом. Тяжело вздохнув, внесла в систему лаконичную надпись «сфабриковано» и, сохранив документ, прикрыла крышку устройства. Так называемый конец рабочего дня был уже близок, голова немного кружилась, глаза предательски слипались, а в висках пульсировала тупая боль. Она вдруг осознала, как дрожат пальцы. От усталости? От коньяка? Или от этого гнетущего дела, которое никак не хотело отпускать ее мысли?       — Скоротаем оставшееся время за беседами? — вдруг предложил ей Малек.       Легкое алкогольное помутнение мешало здраво мыслить, отбросило какие-то рамки приличия и рабочего этикета. Равнодушно поведя плечом, Одри как-то слишком резко сорвалась со своего места и по-детски легко запрыгнула на край рабочего стола профессора, позволив ногам свободно раскачиваться в воздухе и едва касаться его стула. Она поставила свой бокал ближе к нему и Малек, считав намек, плеснул еще немного алкоголя. Грудь слегка подалась вперед, когда та откинула голову, делая первый глоток.       «Я так сопьюсь с ним на этой работе… Никогда не налегала на алкоголь так сильно, как сегодня. И все из-за тебя, сраный ты профессор»       — И о чем будем говорить? — спросила Одри, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.       — О тебе, конечно, — его взгляд прошелся по изгибам напротив: легкий наклон подчеркнул тонкую талию и округлые бедра.       — Неинтересно. Может, лучше о тебе? — Одри подозрительно прищурилась.       На свой ответ услышала лишь тихий смешок.       — Сойдемся на золотой середине? Вопрос — я, вопрос — ты. Узнаем друг друга получше.       Одри поиграла бровями, будто раздумывая над его словами, а потом нехотя, будто ей не слишком приятно соглашаться на это условие, протянула:       — Пойдет.       — Поделишься, что с тобой сегодня происходит? Ты почти опустошила мой коньяк.       — Переживаете за меня, профессор?       — Вряд ли. Скорее, просто интерес.       Глаза невольно закатились, а фраза вышла слишком возмущенной.       — Ну, спасибо хотя-бы за честность, — глаза закатились и она недовольно вскинула бровь, будто возмущаясь.       — Я вижу, что ты злишься, но не даешь этому чувству выйти наружу, подавляешь его. Почему?       — Потому что я не имею право на него.       — И это я слышу от без пяти минут квалифицированного психиатра? Твоя злость — это ресурс, Одри, а подавление — почти всегда патология. Ты игнорируешь не только мои лекции?       — Это личная ситуация, — протараторила та, прикрыв глаза на долю секунды. — Теперь моя очередь. Ты часто предлагаешь студентам подобную помощь?       Она задержала дыхание, пригвоздив его к месту пронзительным, требовательным напором. Не просто ждала ответа — пыталась считать в его точеном лице малейший след смятения или лжи. Хоть какую-то эмоцию, которая даст наводку. Но он лишь безэмоционально отчеканил:       — Иногда. Но только тем, кто в ней действительно нуждается. Иду навстречу, а не становлюсь грозным преподавателем, которого все обходят стороной и трясутся от одного моего вида. Авторитет проще заслужить уважением, так ведь?       — Вот как… И ты всех приводишь сюда? Просишь выполнять такую же рутинную работу?       — Не всех.       Лаконичный короткий ответ повис в воздухе. Одри, нахмурившись, не отводила от него глаз — он же, с торжествующей ухмылкой, наблюдал за ней в ответ.       — Дай угадаю, только девушек?       — Ты задаешь вопросы, на которые уже знаешь ответ, Одри, — хмыкнул Малек. — Хочешь услышать его лично от меня? Или просто хочешь, чтобы я сказал, что ты особенный случай?       Считать девушку как открытую книгу сейчас было до безобразия легко. Ее выдавал безумный блеск в глазах и то, как она напрягает лоб, сводит брови, незаметно прикусывает кончик языка. Вопросы, на которые уже знаешь ответ… Что бы это не означало, Одри была не намерена сдаваться. Только не сейчас, только не в этот момент. Хотелось гнуть свою линию и сменить роли: сделать так, чтобы смущался ее поразительной откровенности он, а она лишь надменно наблюдала за реакциями, не жалея ни о чем. Едва ли этого пуленепробиваемого мужчину можно было заставить замяться и сконфузиться, но попытаться все же стоило.       — Может быть хочу, — она расставила руки позади себя и слегка откинула корпус, словно приглашая его к продолжению. — А разве не приятно чувствовать себя единственной? Избранной? Это навевает очень острую, приятную дрожь…       — Дрожь, — повторил Малек, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Занятно. И какую дрожь чувствуешь ты? От страха, предвкушения или чего-то другого?       — Это уже не относится к моему вопросу.       Поставив невидимую точку и закрыв вопрос, Одри в ожидании глянула на Малека, что качался на кресле из стороны в сторону.       — В чем причина твоей злости, Одри? И на кого она направлена?       — На себя, — резко ответила она. — За наивность. За то, что поверила в… глупый шаблон.       — И какая искра разожгла этот гнев? — его голос прозвучал мягко, но настойчиво, словно он наслаждался ее дискомфортом       — Обнаруженная мной история, которая оказалась слишком знакомой.       Его брови чуть приподнялись, но он не стал настаивать. Просто кивнул и подъехал на кресле немного ближе.       — Расскажи мне о своей личной жизни, — лицо Одри выражало полнейшее спокойствие, будто она задала совершенно обычный вопрос по учебному курсу своему университетскому преподавателю. В глубине души девушка даже радовалась тому, что алкоголь действует на нее именно так: не заставляет вести себя как пьяная дурочка, плакать из-за накативших эмоций, злиться и кричать, а просто быть слишком раскрепощенной и воплощать в жизнь то, чего трезвой, вероятно, она сделать бы и не смогла.       — Прямо так сразу? Грубо и бесцеремонно? Это ведь нарушение всех профессиональных границ и ты, как никто другой, должна это понимать.       — Правда, Малек? Думаешь, профессиональные границы нарушились только сейчас, а не когда ты начал говорить про прелюдии, наматывать мои волосы себе на палец и так смотреть на меня?       Малек глухо рассмеялся. Мягко, беззлобно, будто его действительно от души веселит эта ситуация. А вот Одри, наоборот, в ту же секунду допустила мысль, что перешла грань дозволенного. Слишком дерзко, слишком откровенно — она только что сказала то, что лишь доказывает ее глупость, уязвимость и дикое, неуправляемое влечение. Но хуже всего было то, что она не жалела о сказанном, лишь требовала реакции. Одри требовала, чтобы он признал, что именно эти стертые границы были созданы только для нее и ради нее.       — Вот оно. Очаровательно, Одри, это просто очаровательно! — профессор подался вперед. — Кажется, мы вместе выявили причину твоей злости. И она направлена далеко не на саму себя.       — Вы преувеличиваете, профессор, — холодно усмехнулась Одри. — Думаю, вы присваиваете себе слишком много моих эмоций.       Малек отпил из бокала, его взгляд скользнул по ней, задержавшись на мгновение дольше допустимого на вспыхнувших щеках, на плотно сжатых губах…       — Знаешь… — начал он тихо, задумчиво вращая стакан. — Я всегда восхищался точностью нашего языка. Его способностью маскировать, прятать, выдавать одно за другое. Но есть вещи, которым язык еще не научился, которые выдают себя помимо воли говорящего. Тон, взгляд, легкая дрожь в кончиках пальцев, резкость, за которой прячется растерянность… Или колкость, за которой желание отстраниться, чтобы не обжечься.       Он медленно встал со стула, чтобы оказаться прямо напротив Одри. Его движения были плавными и безошибочно точными, как у хищника, не желающего спугнуть добычу.       — Ты смотришь на меня с таким вызовом, Одри, словно хочешь проткнуть меня насквозь острым словцом. И в то же время твои глаза говорят о чем-то совершенно ином. Теряются, бегут в сторону, когда я ловлю их на себе. Это прекрасное лицо выдает тебя с потрясающей безжалостностью. Оно краснеет не от гнева, а заливается краской предвкушения. Того самого, о котором я говорил.       Малек наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного, почти доверительного шепота, в котором тем не менее слышалась сталь.       — И ты злишься на меня. Я это вижу, слышу, чувствую кожей и сейчас ты только подтвердила все мои догадки. Но это не та злость, что рождается из неприязни и ненависти. Это злость отчаяния, злость на себя за то, что чувствуешь то, чего чувствовать не хочешь, или, может, не имеешь права? За то, что тело реагирует вопреки приказам разума. И каждая твоя колкость и грубость — это не нападение, а защита. Попытка отгородиться стеной из шипов от того, что пугает своей силой.       Филигранно и бесцеремонно он вскрыл все ее внутренности, перемолол их и выложил прямо на стол перед ней, будто говоря «смотри на то, что давно таится глубоко в тебе и не отводи взгляда, ведь я не намерен щадить тебя, а только буду продолжать с убийственной точностью».       — М-м-м… Спасибо за сеанс психотерапии, Малек, очень познавательно. Значит, я злюсь от распирающих меня тайных чувств, но в то же время схожу от тебя с ума? По уши влюблена и плавлюсь от каждого твоего прикосновения и взгляда, да? — Одри действительно позволила себе рассмеяться, но смех вышел нервным и прерывистым.       Малек же нахмурился. Он не стал спорить, а лишь слегка склонил голову, будто принимая ее сарказм как должное.       — По уши влюблена? Нет, Одри. Влюбленность — это романтический флер, идеализация, томные вздохи у окна и тоненький наигранный голосок. То, что происходит с тобой, куда примитивнее и оттого пугает тебя еще сильнее.       Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, его голос стал тише, но от этого только интенсивнее.       — Это влечение, Одри. Голое, чистое, необузданное. Оно сводит тебя с ума, потому что твой гордый ум отказывается принимать столь базовую, физиологическую реакцию. Ты не хочешь этого чувствовать по отношению ко мне, потому что я — не объект для твоих девичьих розовых фантазий. Я — твой преподаватель, тот, кто стоит над тобой, кто представляет угрозу твоему чувству контроля. Признать это влечение — значит признать свою уязвимость.       Одри прикусила нижнюю губу, чувствуя, как в комнате становится душно.       — А теперь добавь к этому щепотку ревности. Той самой, что заставляет тебя спрашивать о моих «девушках», о моей личной жизни. Ты видишь намек на то, что ты — не единственная, и это ранит твое эго и подливает масла в огонь влечения, превращая его в злость. Злость на меня за то, что позволяю себе легкий и ни к чему не принуждающий флирт, хотя никогда тебе ничего не обещал, да и не относился как-то по-особенному.       Отпираться смысла не было, все карты были выложены. Шахматная доска перевернута, и придумывать отмазки теперь — сущая глупость, которая лишь унизит ее интеллект. Она гордо вскинула подбородок и посмотрела на него с холодным, немигающим вызовом, сложив руки на груди.       — Верно, твой анализ безупречен, Малек. Да, это влечение. Дикое, неудобное, невовремя настигшее. И это жгучая ярость собственничества. Мне не отвратительно то, что это происходит со мной. Мне отвратительно лишь то, что это происходило с кем-то до меня. И да, я злюсь, потому что ты вечно провоцируешь меня, но делаешь это легко и дозировано, ровно настолько, чтобы я сомневалась. Чтобы я чувствовала себя сумасшедшей, гадая: вдруг это все плод моего больного, извращенного воображения, которого не существует в реальности? А потом ты снова смотришь на меня так, бросаешь колкие фразочки, позволяешь себе касаться меня, и все начинается заново.       Его насмешливая ухмылка погасла, сменившись глубоким, удовлетворенным прищуром. Он незаметно прикоснулся к ее шее, провел пальцем по ключице, но не интимно, а с той же отстраненностью, с какой ученый касается своего самого ценного, но опасного объекта исследования.       — Молодец, Одри. Это большой прогресс: так прямо и без прикрас наконец сказать мне все в лицо, хоть и для этого нужно было немного поиграть на твоих нервах и надавить на нужные точки. Но признание — это только первый шаг. Слова описывают, но не передают сути. Ты сказала «влечение», ты сказала «злость». Но что стоит за этими словами?       Одри нахмурилась.       «О нет, только не это. Неужели он решил, что мое влечение — это патология, которую нужно исправлять? Он что, всерьез собрался полечить мою голову, а потом выставить мне счет за внеплановые сеансы? Не удивлюсь, если вся эта ситуация всего лишь грамотно выстроенный план по тому, как заработать побольше денег с наивной студентки, заодно потешив свое аналитическое эго»       — Предлагаю небольшой эксперимент. Или упражнение на честность, называй как хочешь. Без слов-масок, без защитных колкостей, которые ты так любишь. Только чистая, неприкрытая физиология чувств. Может, тогда понимать себя и озвучивать свои потребности станет легче?       — И в чем заключается твой эксперимент?       — Я буду прикасаться к тебе, к разным местам. С твоего позволения, конечно. А ты будешь говорить — одним словом, фразой, стоном, чем угодно — что ты чувствуешь в этот момент. Не что должна чувствовать, а что чувствуешь на самом деле. Гнев, отвращение, жажду, приятное покалывание, или вообще ничего? Все ответы будут верны.       Потеряет ли она что-то, если согласиться? Вряд ли. Только остатки самоуважения и последние крупицы контроля, но ведь сейчас это так… несущественно. А потеряет ли она что-то, если откажется? Не ощутит теплого разряда от прикосновения его крепких рук, не узнает, что скрывается за этой маской клинического интереса… Риск, безусловно, стоил того, чтобы выпалить фразу:       — Идет.