Патологическое влечение

      Она уверенно спрыгнула со стола и оказалась опасно близко к Малеку, но его, кажется, это совсем не смутило. Мужская рука легла на ее голову, на самую макушку шелковистых волос. Одри внимательно смотрела на него, пытаясь считать хоть что-то, однако пристальный фокус был совершенно пустым, клиническим. Он смотрел поверх, фокусировался только на положении своей руки, словно пытался там разглядеть что-то.       — Что чувствуешь сейчас? — от прежних игривых ноток ничего не осталось. Лишь отчеканенный строгий голос. Ощущалось это странно: будто он действительно беспристрастный врач, который исследует интересный клинический случай. Может, так оно и было в действительности.       — М-м-м… Может быть, обычное напряжение, — Одри даже прикрыла глаза, чтобы ответственно подойти к изучению этого вопроса и погрузиться в свои ощущения. — У тебя тяжелая рука, но это даже приятно.       Малек удовлетворенно кивнул, тщательно изучая ее покрасневшее лицо. Рука технично переместилась на шею чуть сбоку, прикосновение было легким, но властным. По коже пробежали мурашки — не от холода, а от странной близости, которая была совсем не той, которую Одри когда-либо представляла у себя в голове. Сейчас она ощутила себя подопытным образцом, и это было одновременно унизительно и дико желанно. И если ему нравятся такие игры, то она не против и поддаться.       Густая тишина захватила Одри, но Малек не позволил ей утонуть. Его властная ладонь слегка сомкнулась на тонкой жилке на шее — не для боли, а чтобы резко вернуть ее из сенсорного транса. Воздух шумно вырвался из легких, а глаза мгновенно распахнулись, встретившись с его, пронзительно смотревшим в ответ. Студентку словно поймали с поличным в собственной капитуляции, однако лишь нервно облизнула пересохшие губы, фиксируя зрительный контакт, и только после этого произнесла:       — Тепло. Жар поднимается от лица до самой груди.       — И что оно делает с тобой?       — Расслабляет. Даже дает какое-то чувство покоя. Но в то же время настораживает, будто я растворяюсь… теряю себя.       —Прекрасное наблюдение, — однако его палец едва заметно надавил на сонную артерию. — Но только ли это? Ты забыла признаться, что тебе нравится это чувство сдерживания и удушья.       Она вскинула подбородок. Слова ударили сильнее, чем его рука.       — Не всегда. Только когда это делают… определенные люди.       Малек резко сократил дистанцию, наклоняясь так, что их лица оказались в неприличной близости.       — Ты все еще анализируешь свои самоощущения, Одри? — голос опустился до шепота и в нем слышались нотки иронии. Хотелось ответить съязвить, ответить на его провокацию, но этот проницательный тяжелый взгляд словно заставил тело окаменеть. А ведь он даже не делает ничего, что выходило бы за рамки приличия.       Не дождавшись ответа, профессор медленно положил ладонь на верхнюю часть ее спины, между лопатками. Прикосновение стало немного крепче, фиксирующим.       — Что теперь?       — Давление. Будто меня… сдерживают.       Его тон резко сменился с клинического на бархатный, интимный. Малек резко наклонился, и Одри ощутила на виске горячее дыхание и терпкий запах дорогого одеколона.       — Хорошо, — процедил мужчина. — Теперь попробуем по-другому, Одри. Так, как просит твое тело.       Не успев осмыслить произнесенное, она почувствовала, как твердая ладонь властно накрыла ее бедро поверх джинсов, пальцами едва касаясь опасной линии ягодиц. Одри резко сглотнула, чувствуя, как мгновенно напряглись мышцы бедра. Она рефлекторно перенесла вес на другую ногу, но тут же замерла, не желая казаться слабой. Электрический разряд пробежал по телу, и она ощутила, как под этой властной тяжестью внизу живота зарождается тугой, нарастающий жар.       — Сейчас? — поинтересовался Малек.       Одри же боролась с невероятным, жгучим импульсом — сорваться и прижаться к нему, вцепиться в ткань рубашки и воплотить в жизнь все то темное, запретное желание, которое пульсировало внутри. Ее гордость требовала дистанции, а тело умоляло о капитуляции.       — Приятно. Напряжение уходит в это место.       Малек медленно, с едва заметным, но неоспоримым усилием провел по внутренней части ее бедра, задерживаясь на самой чувствительной линии.       — А сейчас?       — Очень… жарко.       Он поднял руку к ее щеке, большим пальцем стирая с губы заалевший след от зубов. Его внимание вернулось к лицу, требуя зрительного контакта. Улыбка Малека была не просто обаятельной, она была торжествующей, словно он только что выиграл партию в шахматы у самого сильного противника.       Профессор не спеша обошел Одри и встал за спиной. Не прижался полностью, не дал прочувствовать все тело, но одним властным, бесцеремонным движением притянул девушку ближе за талию, словно она ничего не весила. Его пальцы хищно зацепились за пуговицу джинсов.       — Ты не против?       Не сумев выдавить ничего из себя, она лишь слабо мотнула головой. Одри завороженно наблюдала, как пальцы не торопясь расстегивают ширинку и безжалостно проникают внутрь, касаясь тонкой ткани нижнего белья.       — Сейчас ты возбуждена. Классический случай сублимации: подавленная агрессия и чувство опасности идеально конвертировались в физиологическое желание.       Горячие губы коснулись уха, шепот опалял тонкую кожу, не оставляя ей ни шанса на отступление. Да и девушке сейчас вряд ли хотелось отстраниться, подальше убежать отсюда. Напротив, тело требовало большего, даже если для этого нужно было потерять голову и гордость.       — С такими обостренными ощущениями, обычно люди достигают оргазма гораздо быстрее, чем в обычных условиях, — спокойным тоном констатировал факт Малек. — Хочешь, чтобы мы проверили это?       Слова были произнесены тихо, но отозвались в голове Одри слишком громко, почти оглушительно. От коктейля из легкого алкогольного опьянения и опьянения этим мужчиной позади, голова немного закружилась, а в глазах на долю секунды потемнело. Поэтому, заместо ответа, она лишь нетерпеливо прижалась ягодицами к нему и тяжело выдохнула.       — Это да? — переспросил профессор.       — Это да, — хрипло отозвалась она.       Одна рука Малека покрепче перехватила ее талию, чтобы между ними совсем не осталось расстояния. Одри, словно пригвожденная, следила за тем, как ловкие пальцы медленно оглаживают низ живота, играют с резинкой трусов, чуть оттягивая и заставляя с характерном звуком грубо касаться кожи. Он не торопился, растягивал каждое движение и аккуратно наблюдал за реакцией девушки, которая млела от каждого прикосновения и постепенно расставляла ноги шире, чтобы дать ему больше пространства для желаемого. Та громко ахнула, когда почувствовала легкий укус своей мочки и то, как Малек легко и соблазнительно проводил по ней языком, будто зализывая несуществующую ранку. Не выдержав, Одри обхватила его затылок рукой и прижала к себе, заставляя губами касаться грубее, а движения вынуждать делать более резкими. Не хотелось нежности, не хотелось мягкости и этой робости, которая обычно бывает при первой близости. Было лишь животное желание и накаленные эмоции, так и норовившие выйти наружу.       Проводя по смольным мягким волосам руками и немного растрепав их, Одри словила себя на мысли, что не припомнит ни одного мужчину, который когда-то бы дарил подобную тягу и заставлял так сильно возжелать. Были лишь мимолетные интрижки, вызывающие интерес в моменте, но потом они и вовсе переставали давать какой-то эмоциональный отклик, с ними было уже не так весело, да и секс не так уж и сильно удовлетворял. А с Малеком было по-другому — каждый день все больше и больше любопытства, каждая их словесная дуэль лишь разжигала огонь, а эти уверенные прикосновения сводили с ума.       Когда пальцы, наконец, скользнули под край белья, из груди вырвался сдавленный стон. Он был тихим, но выдающим все то, что так тщательно скрывалось несколько месяцев и этот звук означал собственную и окончательную утрату контроля. Еще больше распаляло и то, что дверь кабинета была не закрыта и в любой момент сюда могли зайти работники или клиенты, застав профессора и студентку в таком уязвимом положении. Шершавая поверхность его языка медленно, с непереносимым сладострастием двигалась от мочки уха до ключицы, оставив на коже влажный след. И в этот миг, пока ее сознание плыло, средний палец мужчины точным движением скользнул по чувствительным складкам, собирая с них всю влагу. Он легко, почти невесомо коснулся пульсирующего клитора и начал выводить на нем хаотичные круги — то усиливая нажим, то едва касаясь, доводя до исступления своей непредсказуемостью.       Щеки пылали адским огнем, разлитым по всему девичьему ватному, податливому телу. Из приоткрытых губ снова вырвался приглушенный звук, а бедра сами собой предательски вильнули навстречу его пальцам, выдав нетерпение. Малек выдохнул сквозь сжатые зубы и свободная рука резко переместилась с талии на округлую грудь, сжав ее почти до боли сквозь тонкую ткань кофты.       Почуяв, что колени вот-вот не смогут выдержать происходящего, она с усилием оперлась ладонями о холодную поверхность рабочего стола. Мужчина же не переставал двигать пальцами, то слишком быстро, то нарочито слишком медленно, чтобы обострить ощущения.       — А сейчас что ты чувствуешь, Одри? — низкий голос прокатился по ее напряженной спине.       — Я чувствую, что хочу чтобы ты замолчал и заставил меня кончить.       Малек хрипло, с одобрением рассмеялся. Не теряя ни минуты, ввел в девушку два пальца, заставив ее тело сжаться, а из груди вырваться новому, уже более громкому и отчаянному вскрику.       В волне нарастающего жара внизу Одри безвольно откинула голову назад, упав на крепкое плечо. Шея полностью обнажилась, предлагая ему абсолютную покорность, а профессор же с голодным, хищным вниманием впился взглядом в ее лицо, ловя каждую перемену, каждую судорогу наслаждения. Как она закусывает свою опухшую нижнюю губу, пытаясь загнать обратно стоны. Как между сведенных бровей залегает глубокая складка от напряжения. Как грудная клетка судорожно вздымается, хватая ртом воздух, которого и так не хватает, и как дыхание срывается и замирает на пике очередного витка эмоций.       — Ну что, Одри? Прекрасно, когда потаенные, самые стыдные желания и фантазии наконец-то воплощаются в жизнь? Когда перестаешь притворяться даже перед самой собой?       Ритм сменился и стал требовательнее и безжалостнее. Пальцы входили до упора, каждое движение рваное, жесткое и оттого выворачивающее наизнанку от удовольствия. Малек делал все так, будто уже давно знал наизусть ее тело, как и в каком темпе ей больше нравится. Большой палец вновь нашел чувствительный клитор и немедленно начал выводить на нем те же интенсивные круги, синхронные с глубокими толчками. Одри пыталась сдерживать каждый стон, но держать себя в руках становилось труднее, особенно когда приятная волна накатывала все сильнее. Девушке страшно нравилось чувствовать себя полностью во власти Малека — зажатой между телом и холодным столом, слышать тяжелое дыхание, осознавать, что главный здесь только он. Он делал с ней что хотел, трогал как хотел, говорил что хотел. Даже сейчас, доставляя ей невыносимое блаженство, оставался абсолютным хозяином положения. Интенсивные движения заставляли извиваться и тихо постанывать, почти лежа на плече позади.       — Громче, — вдруг приглушено произнес Малек. Заметил, как Одри выпрямила спину и приоткрыла рот, но требование не выполнила. Он резко двумя пальцами сжал ее подбородок и повернул к себе, а потом прямо в губы повторил. — Я сказал громче, Одри.       — Услышат… — на одном дыхании пробурчала девушка, чуть приоткрыв глаза. Она видела его напряженные скулы, крепко сжатые челюсти. Видела в нем ту же животную страсть, что и в ней, но облеченную в железную волю. Хотелось податься вперед, чтобы накрыть желанные губы жарким поцелуем и наконец довести себя этим до истомы, однако он отстранился ровно настолько, чтобы лишить ее этой возможности, оставив в подвешенном состоянии.       — Заткнут уши.       Голос прозвучал грозно и величественно, что казалось не послушаться его — было бы величайшим преступлением. Тишину кабинета резко разрезали уже несдерживаемые девичьи стоны, и она сама начала нетерпеливо двигать бедрами навстречу пальцам Малека, чтобы проникновения стали более глубокими, а палец на клиторе работал быстрее. Когда профессор резко, совершено бесцеремонно схватил Одри за шею и слабо ее сжал, она со всей силы зажмурилась, словно от яркого света, все внутри натянулось до предела, а пальцы до побелевших костяшек вцепились в край стола. Из ее рта вырвался громкий всхлип, и в следующий миг тело взорвалось волной сладкого, обжигающего оргазма. Судорога прокатилась от кончиков пальцев до макушки, каждая мышца дрожала, а в ушах гулко стучала кровь, заглушая все, кроме собственного звука. Тело обмякло, ноги не держали и Одри повисла на крепкой руке, которая все еще придерживала за шею. Дав ей минуту для того, чтобы медленно отдышаться и прийти в себя, Малек, как ни в чем не бывало, вынул руку из белья, заботливо застегивая молнию на джинсах, и тихо произнес:       — Ты держалась как могла. Умница, Одри.       Профессор отстранился и девушка с разочарованием вздохнула, почувствовав заместо тепла леденящий холодок, который пробежал по позвоночнику. На замену возбуждению и желанию пришел удушающий стыд. Такой яркий и осязаемый, как пощечина, возвращающая в холодную реальность. Хотелось провалиться под землю, исчезнуть, спрятать не только лицо, но и дрожащее тело, ведь все произошло слишком быстро, словно вспышка. Она потеряла нить игры, не помнила, как отдала свое согласие на эту авантюру. Одри судорожно попыталась что-то сказать, выпустить очередную колкость, вернуть себе иллюзию паритета, но нелепые, запоздалые попытки были прерваны. На пороге стояла Диана, ее взгляд то и дело бегал от лица Малека к раскрасневшейся и немного запаханной студентке на «практике». Сомневаться в том, чем они только что занимались, не приходилось: об этом красноречиво говорили слышные звуки из-за двери, заторможенные движения брюнетки и слегка растрепанные волосы профессора Синнера. Диана нахмурилась и холодно отчеканила:       — Мистер Синнер, приехал мистер Уокер.       Малек, небрежно обернувшись к двери и сохраняя ледяное спокойствие, бросил через плечо:       — Скажи, что я приму его через пять минут.       Дверь за девушкой захлопнулась и в кабинете снова остались они вдвоем. Одри с досадой осознала, что после умопомрачительного оргазма и такого накала страстей, ей придется взять и уйти, как ни в чем не бывало. Подметила про себя, что это даже немного иронично: не зашла бы сюда Диана и не объявила бы, что у Малека дела — она бы определенно подумала, что он просто утолил свой интерес, немного поигрался и решил выбросить куда подальше, а Одри бы в свою очередь почувствовала себя грязной и использованной.       — Я вызову тебе такси.       Одри молча наблюдала, как нажимает на экран своего телефона. Сделала шаг ближе, ее взор скользнул вниз, отметив, как плотно натянута ткань его брюк в районе ширинки. Довольная ухмылка незаметно тронула губы. С взъерошенными волосами и тенью напряжения Малек выглядел даже привлекательнее — живым, настоящим, неидеальным в своей идеальности. На мгновение ей представилось, каким он бывает по утрам, в обыденной домашней обстановке, без этого защитного панциря из уверенности и контроля. Но эти мысли мгновенно рассеялись, когда пальцы, только что деловито державшие телефон, неожиданно мягко коснулись девичьей щеки.       — У тебя красивые стоны, и, признаться честно, я бы с удовольствием слушал их почаще, — вкрадчиво произнес Малек, очерчивая ее линию челюсти пальцем и касаясь подбородка.       — Может, когда-нибудь и услышишь их вновь? — она ответила также тихо, но с ноткой игривости.       — Никаких может, Одри. Я услышу их вновь.       Она ничего не ответила, лишь вновь приблизилась, и не спеша провела острием ногтя по мужскому телу, будто вычерчивая невидимые линии. Контур губ, воротник безупречной рубашки, грудь… Затем, когда Одри коснулась бедер, рука опустилась чуть ниже и едва заметно, почти призрачно скользнула по выпирающей ткани. Резкий, шумный вдох был той музыкой, которую она давно жаждала услышать и насладиться ею. Она снилась ей, она думала о ней за завтраком, обедом, ужином. Всегда. И теперь понимала, что это лишь начало и когда-нибудь ей точно в полной мере удастся запечатлеть навсегда в своей памяти эти хриплые приглушенные стоны от удовольствия.       Одри моментально отступила, лишив его контакта, и самодовольно направилась к своей верхней одежде, кинув на последок:       — До завтра, Малек.       — На завтра ты свободна.       Девушка резко замерла и обернулась на него. В голове пронеслась паническая мысль:       «И что это значит? Один раз постонала в его ручках, получила оргазм и все? Моя работа тут закончилась? Но я не хочу…»       — И почему? — спросила она, пытаясь сохранять самообладание.       — Слишком плотный график, — он развел руками, делая вид, что изучает воображаемое расписание на столе. — Увы, не найду в нем времени для твоей работы и рваных вдохов.       Одри мысленно выдохнула с облегчением и торжественно ухмыльнулась. Накинула на свои плечи пальто, запахнула его с преувеличенной небрежностью.       — Думай о своих клиентах, а не о моих вдохах, профессор.       Малек плюхнулся обратно в свое кожаное кресло, и его темный взгляд скользнул по девушке с головы до ног, полный нескрываемого голода. Задержался на оголенных острых ключицах, на помятых джинсах…       — Едва ли я смогу сейчас сконцентрироваться на чем-то помимо этого, — признался с опасной прямотой, дав понять, что маленькая месть удалась и что следующие несколько часов он проведет в мучительном ожидании новой встречи.       Через секунду кабинет опустел, оставив Малека наедине с навязчивым эхом ее стонов и тлеющим в жилах беспокойным огнем. Он медленно провел рукой по лицу, смахнув остатки прикосновений, и потянулся к телефону, чтобы позвать Уокера. Пальцы на секунду замерли над кнопкой — в воздухе все еще витал нежный ванильный аромат, смешанный с запахом его собственного возбуждения. Дальше работать с ней будет еще сложнее.

***

      Следующий день был как в бреду и казался нереальным. Мысли неизменно возвращались к одному — к властным рукам Малека, тяжелому дыханию, искусным пальцам и помутневшему взгляду. Одри не до конца верила в то, что это произошло в реальности, ведь фантазий о нем всегда было много, но вероятности того, что они когда-то исполнятся — крайне мало. По пути домой специально незаметно щипала себя за руку, чтобы убедиться в том, что это был не сон и ей все не причудилось. А оказавшись дома, она без сил рухнула на кровать в уличной одежде, уставившись в потолок, будто умалишенная. Мозг лихорадочно, с маниакальной точностью восстанавливал хронологию событий, выискивал и перебирал каждую деталь, пытаясь заново пережить мгновения, уже ставшие наваждением.       Кожа все еще помнила все прикосновения. Пальцы сами потянулись к животу, к груди, повторяя маршрут его рук, и ей почудилось жгучее воспоминание о том, как он грубо впивался в нее, словно метил, пытаясь оставить на память невидимые синяки. В ушах стоял мужской низкий шепот, будто вгонявший под кожу разряды тока, в коленях снова вспыхнула предательская дрожь, а в памяти — оглушительная тишина кабинета, которую рвали на части ее же собственные, громкие стоны.       В университете Одри лихорадочно прочесывала взглядом каждый коридор, впиваясь в лица студентов и преподавателей в тщетной надежде найти единственное, что волновало. Может, сегодня у него незапланированные занятия? Или срочно вызвали решать какие-то проблемы? Вдруг она увидит профессора Синнера, бросит вызывающую, полную обещаний улыбку и ощутит на себе тяжесть пронзительных светлых глаз? В своем воображении она уже торопливо тащила его за руку в глухой, безлюдный угол корпуса, где можно было бы, не сдерживаясь, коснуться желанных губ, пока ее дрожащие от нетерпения пальцы расстегивали бы ширинку темных брюк.       Но преподавателя нигде не было видно, поэтому девушке оставалось лишь одно — покорно ждать следующего дня, когда ее нога снова переступит порог его офиса.       Поток непрекращающихся мыслей о нем и о том наслаждении, что Малек подарил ей, сменял другой — неприятный и саднящий, который остается мерзким комом в горле и его тяжело проглотить. Когда она сидела на очередной лекции, пропускала все назойливые тихие рассказы Рут — только смотрела на сидящую Селену чуть спереди. Кем она была Одри? Можно ли было назвать ее соперницей, девушкой, которая украла ее покой и прямо при профессоре заставила сойти с ума? Ее идеально ровное блондинистое каре подчеркивало строгий овал лица, выделяло высокие скулы и холодную красоту, от которой веяло чем-то недоступным и расчетливым. Одри следила за ней, как будто пыталась расшифровать: действительно ли между ней и профессором что-то было? Или Селена просто умела распускать слухи так, чтобы все в них поверили? Брюнетка даже заставила себя напрячь всю свою память и вспомнить, не попадалась ли ей на глаза какая-либо странная, подозрительная сцена, когда та нарочито долго задерживалась взглядом на Малеке или слишком интимно проводила пальчиком по его руке, забирая листок с эссе? Но ответа на свои вопросы так и не нашла, потому что ничего подобного в голове и не всплыло.       «Он делает это со многими? Ведь, по сути, вчера и сам это подтвердил… Я была следующей, еще одной привлекательной студенткой в его списке, которую он развел на эмоции для своего аналитического удовольствия? Захотел утолить свою похоть, используя моё собственное, дикое влечение как инструмент? Нет, так не пойдет, профессор. Я не потерплю такого отношения к себе»       Вечер тянулся мучительно долго, словно назло. Одри торчала в своей квартире, безуспешно пытаясь занять себя чем угодно, лишь бы убить время. Сначала приготовила ужин, а заодно и завтрак на следующее утро — чисто автоматически, чтобы не возиться с этим утром, когда мысли будут явно не о еде. Потом взяла в руки книгу по криптографии в психиатрии, сложную, сухую, требующую максимальной концентрации, идеальный вариант, чтобы отвлечь мозг. Но прочитать удалось от силы три страницы, после чего слова поплыли перед глазами, не оставляя в голове ничего, кроме навязчивого образа страстного мужчины. Тогда она включила новый фильм — какую-то слащавую историю про любовный треугольник, где красивая богатая наследница почему-то выбирала страшненького закомплексованного неудачника. Но и это не сработало: сюжет не цеплял, диалоги казались фальшивыми, а собственные мысли громко кричали о другом.       С досадным пыхтением Одри забралась на кровать и натянула одеяло с головой, как в детстве, надеясь, что сон накроет ее с головой и перенесет прямиком в завтрашний день. Но через десять минут бесплодного ворчания планы нарушила весомая причина — телефон на тумбочке громко и настойчиво завибрировал.       — Твою мать, — недовольно хмыкнула она, выползая из своего кокона с растрепанными волосами и помятой простыней.       Девушка потянулась за телефоном, пальцы скользнули по холодному стеклу экрана, и тут же дыхание застряло в горле. Глаза расширились от неожиданности, а губы непроизвольно приоткрылись. Сообщение было от него. Сердце совершило кульбит в груди, застучав с бешеной скоростью, так глупо, по-девичьи, словно ей не двадцать четыре года, а все четырнадцать, и ей только что написал тот самый мальчик со старших классов, от которого сводит живот.       Малек, 22:46: Как ты, Одри? Жду тебя завтра в семь       Она, приподняв подушку и заняв положение полусидя, вздохнула и принялась незамедлительно печатать ответ.       Одри, 22:48: У миссис Шарлиз на меня другие планы и в семь я буду сидеть в ее кабинете, выдавливая из себя остатки слов для проекта       Малек, 22:49: Я тебя отпрошу       Малек, 22:49: Заехать?       На лице сама собой нарисовалась легкая, непроизвольная улыбка, и тут же следом теплая волна накатила куда-то глубоко внутри. Заехать… Одри отчаянно пыталась найти в этих словах хоть малейший намек на ту самую глупую, обыденную заботу, которой так не хватало. Не владение, не желание, а простое «я подброшу тебя, чтобы тебе не пришлось ехать самой». И поймав себя на этой дурацкой, сентиментальной мысли, она тут же нахмурилась.       «Я что, совсем тронулась? Жду нежности от человека, который вчера прижал меня к столу в качестве эксперимента? Который смотрел на меня взглядом хищника, а не влюбленного мальчика?»       Гнев на саму себя вспыхнул мгновенно — острый, знакомый, но спасительный. Гораздо проще злиться, чем признаться в этой глупой, детской потребности быть кому-то нужной. Кажется, вчерашний урок все-таки прошел даром. Пальцы снова заскользили по экрану, выстукивая привычную колкость, возвращая их в безопасные рамки их обычного общения       Одри, 22:50: Сама доберусь       Малек, 22:51: Про что пишешь финальный проект?       Одри нахмурилась, но напряженное выражение лица сменилось хитрой улыбкой через секунду.       Одри, 22:52: Психосексуальные аспекты власти в терапевтических и педагогических отношениях       Малек, 22:53: Интересный выбор. Мой эксперимент помог тебе с написанием практической части?       Одри, 22:53: Не до конца, остались еще незакрытые вопросы       Малек, 22:54: У нас еще есть время исправить это недоразумение       Это звучало как обещание, от которого по коже побежали мурашки, и она тут же решила оборвать это опасное сползание в неопределенность.       Одри, 22:56: Спокойной ночи, Малек :)       Малек, 22:57: Приятных снов, Одри

***

      Как и обещал — Малек отпросил ее у миссис Шарлиз и к семи часам вечера Одри была полностью свободна. Приятное предвкушение продуктивного дня щекотало нервы. Наконец добравшись до его офиса, девушка уже как-то совсем по-домашнему вошла внутрь, будто это место уже стало вторым домом, а агрессии и желания побыстрее отсюда уйти словно и не томилось в ней пару дней назад. На ресепшене встречало то же самое лицо, но сегодня к высокомерному оценивающему взгляду прибавился такой же выводящий из себя тон:       — Мистер Синнер сейчас занят и не может тебя принять, — прозвучал немного писклявый, но недовольный голос Дианы.       Одри замерла на пороге, медленно переводя взгляд с двери кабинета на администратора. Холодная волна раздражения пробежала по ее спине.       — Кажется, мы не переходили на «ты»? — одна бровь поползла вверх, а вся мимика девушки выражало раздражение и негодование. — Будьте добры, передайте ему, что я здесь.       Диана сжала губы в тонкую бледную ниточку. Взгляд, полный немого негодования, на мгновение сверкнул, но профессиональная выучка взяла верх. Резко развернувшись на каблуках, она короткими, отрывистыми шагами направилась к тяжелой дубовой двери и скрылась за ней. Не прошло и минуты, как она снова распахнулась, и на пороге появился как всегда идеальный Малек в темно-синем поло. Глаза мгновенно нашли Одри, развалившуюся на диване в приемной с видом королевы, ожидающей аудиенции. На его лице была лишь легкая, едва уловимая усмешка в уголках губ, отчего брюнетка не смогла сдержать и своей ухмылки.       — Привет, Одри, — произнес он непринужденно и легко.— Ты вовремя. Я как раз собирался отправиться в архив. Мне потребуется твоя помощь по делу Ван де Рона.       — Дело Ван де Рона? — с неподдельным интересом переспросила девушка, встав с дивана и подходя к Малеку ближе. — Ты вел его случай?       — Да, мне удалось поработать с ним. Идем?       Он мягко направил девушку вперед, и, очаровательно улыбнувшись, направился вместе с ней в темное помещение с, казалось бы, бесконечными коридорами. Одри ахнула от того, насколько огромным был архив: высокие стеллажи из темного дерева, уходящие в полумрак, были заставлены толстыми папками, фолиантами в кожаных переплетах и аккуратно расставленными коробками с маркировкой, понятной лишь ему и персоналу. Воздух был плотным и спертым, пахнущим пылью, старой бумагой и чем-то еще — сладковатым и тревожным. Где-то в глубине мягко гудели системы вентиляции, но их звук лишь подчеркивал звенящую тишину.       — Не могу поверить, что когда я впервые оказалась у тебя в офисе, ты назвал его скромной обителью, — слова вышли из Одри с придыханием. Она завороженно наблюдала за этим величественным, почти мистическим местом, и глаза горели азартом исследователя. От одной мысли о том, сколько тут хранится уникальных, пугающих и прекрасных историй, и что сейчас у нее есть доступ к каждой из них, сознание будоражило, и хотелось изучить абсолютно все.       — Это и вправду скромно, — его голос приобрел легкие насмешливые нотки.— В сравнении, скажем, с офисом великого и ужасного Ларса Нормана. Вас не водили в его «святилище»? Там есть на что посмотреть. Один только архив его пациентов занимает едва ли не гектар, и каждый сантиметр пропитан гениальностью и безумием в равной степени.       — Я не была там. Но, думаю, к его возрасту у тебя будет примерно такая же бесценная и пугающая коллекция.       Малек внезапно остановился перед массивной дубовой дверью в конце коридора, обернулся к ней. В полумраке его глаза казались бездонными.       — О, тогда я просто обязан тебе его показать. Человек не может считаться истинным психиатром, пока не изучит Нормана. Его методы были безграничны в своей аморальности, как и его открытия.       Дверь со скрипом открылась, открывая еще более темное и тесное помещение, заставленное картотеками. Профессор подошел к нужному стеллажу и ловко вытащил оттуда массивную папку, которую, кажется, было тяжело держать даже крепкому мужчине. Малек обошел стеллаж и небрежно кинул папку на небольшой стол, который оказался скрыт от лишних глаз.       — Почему мы тревожим дело Ван де Рона? Он же прекрасно отбывает свой срок уже как, кажется, лет пять, — вдруг спросила Одри, садясь на скрипучий стул.       — Верно, — Малек кивнул головой и, подтянув другой стул к девушке, сел рядом непривычно близко, так, что их плечи и колени снова интимно соприкасались. — Но недавно его адвокат, весьма, надо сказать, настойчивый господин, запросил смягчение срока и перевод в колонию-поселение. Основание — его «образцовое» поведение и, якобы, глубокая ремиссия. Вчера я был на слушании, а потом, вместе с консилиумом из других психиатров, проводил оценку его текущего состояния.       — Смягчение срока для маньяка-садиста? Он же убивал женщин, потрошил их и… делал из частей тела своих жертв человеческих кукол!       — И он совершенно не изменился. Но его игра стала тоньше, искуснее. Он научился идеально имитировать раскаяние, цитирует литературу по психологии и психиатрии, говорит о «глубоком осознании» и даже плачет по требованию. Некоторые из моих коллег склонны поверить в этот театр. Они уже готовы подписать заключение о его вменяемости.       Едва заметное раздражение отозвалось в последней фразе. Он положил руку на папку, постучав по потертой коже.       — Но вчера, после заседания, мне передали это. — Малек открыл папку, и Одри увидела несколько листов, исписанных убористым, почти каллиграфическим почерком. — Это его новые заметки, найденные под подушкой его милой кроватки в тюрьме. На первый взгляд — безобидные размышления о прошлом, но если читать между строк, виден тот же самый, никуда не девшийся бред. Тот же символизм, те же коды… Он не раскаялся, а просто сменил тактику. И нам с тобой нужно это доказать и заставить увидеть это других специалистов.       — Нам? — девушка вскинула брови наверх. — А я тебе зачем? Кажется, это дело для опытных квалифицированных врачей, а не для студентки, которая на грани отчисления.       — Я вижу в тебе потенциал, Одри, — профессор повернулся к ней и взглянул на сосредоточенное на записях лицо. Заправил прядь выпавших темных волос за ухо, отчего Одри заметно дрогнула и скосилась на него, однако разглядела в нем лишь задумчивость. — Хоть ты и не примерная ученица, которая послушно ходит на все занятия и мгновенно впитывает в себя информацию, есть в тебе что-то, что заставляет сделать вывод, что ты будешь хороша в своей профессии.       — То есть для того, чтобы получить такой бесценный опыт и эти слова от тебя, мне нужно было лишь не ходить на лекции? — хмыкнула Одри, выпрямляя спину и немного приближаясь к мужчине.       — И быть жадной до знаний, разумеется. Мне нравится наблюдать, как в этом архиве у тебя горят глаза. Не от страха или отвращения, а от азарта. Ты дотошна, пытаешься разобраться в каждой детали, и это не то, чему можно научить — это дар. И мне искренне интересно наблюдать, как ты его применяешь. А взращивать новое поколение врачей — отдельное удовольствие, особенно когда попадаются такие нестандартные экземпляры.       Последнюю фразу Малек прошептал ей практически в губы, настолько близко он подобрался. Большой палец скользнул по открытой нежной шее, слегка зацепившись за край легкой кофты. Движение было мимолетным, случайным, но оно оставило за собой след — линию огня на коже. Одри замерла, чувствуя, как щеки и уши запылали. В полумраке архива серые серьезные глаза казались бездонными, темными озерами, в которые так легко было провалиться.       — Ты делаешь это специально, — тихо прошептала она.       — Что именно? — губы искривились в едва уловимой улыбке.       — Все это, — Одри сделала слабый жест рукой между ними, в пространство, наэлектризованное их близостью. — Прикосновения, комплименты навыков вполголоса. Ты стираешь грань, Малек. Смешиваешь профессиональное с… чем-то еще, и делаешь это так виртуозно, что я уже не понимаю, где заканчивается лекция о психиатрии и начинается это.       — А где, по-твоему, должна проходить эта грань, Одри? — кончик его носа коснулся ее. — Между нами уже как несколько дней «это». Вопрос лишь в том, признаем мы все открыто или будем продолжать прятаться за ширмой академических дискуссий и дел сумасшедших.       Память ударила яркой вспышкой: закрытый кабинет, прикосновение пальцев, собственная потеря контроля. Слова, которые тогда казались таким же точным и безжалостным скальпелем, как и сейчас.       «Ты злишься на меня… Но это не та злость, что рождается из неприязни и ненависти. Это злость отчаяния, злость на себя за то, что чувствуешь то, чего чувствовать не хочешь, или, может, не имеешь права? За то, что тело реагирует вопреки приказам разума»       И сейчас ее тело реагировало точно так же, как и тогда — предательской дрожью, учащенным пульсом, влажными ладонями.       — Снова давишь на нужные точки, профессор? — голос дрогнул, выдав ее полностью. — Снова проводишь свой «эксперимент на честность»? Нашел новые незакрытые вопросы для изучения?       Он медленно провел по ее запястью, лежавшему на столе, едва касаясь кожи.       — Эксперимент не прекращался, мы просто сменили локацию, — палец замер. — Но о нем потом, ведь сначала — работа.       Он произнес это с такой легкой, почти невесомой ухмылкой, что у Одри внутри все закипело. Этот взгляд, полный понимания своей власти — завести одним лишь прикосновением и так же легко отстраниться, переключившись на дела — раздражал. Малек точно знал, что делает. Знал, что оставляет ее на краю, с разгоревшейся кожей и быстро бьющимся сердцем, и это осознание бесило больше всего.       Мужчина быстро отстранился, разом разорвав напряженную близость, и сделал вид, что минутной заминки не было. Движения снова стали точными, профессиональными, будто ничего не произошло. Он аккуратно раскрыл папку, достал несколько листов с тем самым убористым почерком и положил их перед ней.       — Начни с этих страниц. Обрати внимание на повторяющиеся символы — пациент постоянно возвращается к образам часовых механизмов и фарфора. Ищи диссонанс между тем, что он говорит о раскаянии, и тем, как эти метафоры выдают истинное, все еще одержимое контролем и перфекционизмом сознание.       Речь снова стала лекционной, ровной, но Одри все еще чувствовала тепло на руке. Он снова надел маску профессора, оставив ее один на один с вихрем собственных эмоций и невысказанного протеста.       «Ненавижу! Просто ненавижу! Он дёргает за нужные ниточки, как кукловод, а я как раскрасневшаяся, предсказуемая дура сижу тут и пытаюсь уговорить это чертово сердце перестать колотиться. Все по его сценарию. И мне даже нечем крыть!»       Внезапно, посреди этой внутренней бури, в сознании Одри вспыхнула ослепительно яркая, безжалостная идея. Гнев и фрустрация, кипевшие внутри, мгновенно свернулись в холодное, хирургически точное решение.       «Хорошо, чертов Малек. Ты думаешь, это твоя игра? Ты включаешь и выключаешь эту напряженность между нами, как свет в кабинете? Отлично. Я не могу отнять твой контроль, но я могу на мгновение сломать твой сраный покой. Я заставлю тебя почувствовать, каково это — сгореть на собственном, чужом огне. Хотя бы на одну чертову секунду, я поменяю роли»       Она выпрямила спину и все ее черты лица смягчились. Взгляд, еще секунду назад полный ярости, стал почти отстраненным, таким же профессиональным. Легкая, едва уловимая улыбка тронула уголки ее губ — не дерзкая и вызывающая, а скорее… понимающая и собранная. Девушка взяла со стола листок с записями Ван Дер Вуда, а движения стали плавными и уверенными.       — Часовые механизмы и фарфор… — повторила Одри ровно и невозмутимо. Она намеренно сосредоточилась на тексте и не обращала внимания на Малека. — Подай ручку, пожалуйста.       Прилежная студентка говорила спокойно, полностью приняв его правила игры. Но глубоко внутри уже зрело нерушимое обещание самой себе: сегодня вечером сценарий изменится.