Патологическое влечение

      Выходные пролетели на удивление быстро, но совершенно не так, как хотелось бы. Снова скучно, однотипно и в четырех стенах своей небольшой студии: парочка дешевых дурацких фильмов, созвоны с Рут по домашним заданиям, дописывание финального проекта и сырный попкорн в объемной таре под боком. Один выход в люди — в кофейню за углом на полчаса, и то, не по своей воле, а лишь потому, что там была огромная очередь и медлительные новенькие бариста. Больше ничего и не происходило.       Конечно, все дни теперь были подчинены мыслям лишь об одном человеке, особенно после того, что между ними произошло. Одри, ложась в постель, каждый раз ощущала трепет, вспоминая, как совсем недавно эти простыни сминались под весом их разгоряченных тел, как Малек вжимал ее в подушку и властно тянул ремнем к себе, как чувствовалось сладкое головокружение от нехватки воздуха. Девушке всегда казалось, что секс — нечто второстепенное, скучное, и уж точно явление не способное управлять ее желаниями. Иногда она соглашалась на близость скорее по привычке или ради партнера, чем по собственной жажде. Никогда не ловила себя на том, чтобы мечтать о продолжении, никогда не просыпалась ночью от разгорающегося желания.       Но с Малеком все пошло иначе. Он словно разрушил ее собственные убеждения, сломал прежние границы и пробудил в ней что-то, о существовании чего она и не подозревала. Может быть, он просто раскрыл ее истинную сущность — жадную, пылающую страстью женщину, которой теперь невыносимо думать о чем-то, кроме него. Теперь Одри жаждала лишь снова окунуться в этот омут, ощутить нетерпеливые, жесткие движения, лишенные даже намека на мягкость.       Однако за все выходные ни одного сообщения от профессора так и не поступило. Это бесконечно ранило: она едва ли не каждый час хваталась за телефон, надеясь увидеть на экране хотя бы крошечный намек на уведомление от него. Уже на следующий день в голове поселились тревожные мысли о том, что Малек получил, что хотел, и теперь женское имя из четырех букв можно вычеркнуть навсегда. Она даже переступила через себя и свою гордость, и попробовала написать первой:       Одри, 20:41: Я завтра не приду на лекцию, закроешь мне пропуск?       Спустя почти час муторного ожидания получила лаконичные ответы:       Малек, 21:34: Решила усугубить и без того плачевную ситуацию?       Малек, 21:35: Нет, Одри, не закрою. Придешь — получишь небольшой подарок       И все. Больше он даже не пытался развить тему или элементарно ради приличия спросить, как у нее дела. Щемящая обида впивалась в сердце, ведь совсем не хотелось, чтобы он так легко отстранился и забылся. Но разум и рациональные доводы все же удерживали Одри от того, чтобы окончательно погрузиться в мрачные догадки. Пока они связаны работой и учебой, исчезнуть из жизни друг друга будет невозможно. И уж тем более невозможно притвориться, будто между ними ничего не было. Ни она, ни он не сумеют сделать вид, что не испытывали друг к другу этой жгучей тяги, что не делили одно и то же постельное тепло и не растворялись в похоти, которая захватывала их далеко не один день.       Радовало то, что заходя в кампус она точно знала — профессор Синнер совсем скоро предстанет перед ней в своем привычном идеальном виде, ведь лекция начнется с минуты на минуту. Впервые Одри даже не ощущала привычной нервозности, только приятный трепет от ожидания и предвкушения от встречи. Тем более, Малек пообещал ей какое-то вознаграждение за то, что она пересилит себя и явится на его занятие.       Натянув повыше ворот темной водолазки, чтобы скрыть еще не до конца сошедшие алые пятна после недавней ночной страсти, дернула дверь аудитории и шагнула внутрь. Первое, что бросилось в глаза — его фигура. Он нависал над столом, уверенно водил кончиком ручки по разложенным листам, что-то объясняя низким, сконцентрированным голосом. Студент напротив же хмурился, вникая в суть его слов.       Профессор был слишком погружен в свой монолог и лишь краем отметил скрип открывшейся двери. Но когда в воздухе повис знакомый, сладковатый шлейф духов, он замолчал на полуслове и медленно выпрямился во весь рост. Его взгляд, тяжелый и изучающий, упал в спину Одри. Тот наблюдал, как она, не оборачиваясь, проходит между рядами парт, как ее пальцы поправляют ремень сумки на плече, как опускается на сиденье за предпоследней партой рядом со своей подругой. Их лица встретились всего на секунду, но в них можно было считать абсолютно все. Уголок мужских губ дрогнул в едва заметной, почти незаметной, но полной скрытого смысла улыбке.       «Отлично, не зря я не позволила себе все выходные изводиться из-за его молчания. Все еще смотрит так, будто готов проглотить целиком и взять прямо тут».       Одри решила ответить тем же — на губах промелькнула такая же быстрая ухмылка. Но уже в следующее мгновение она демонстративно отвела глаза, сделав вид, что ничего не произошло, и полностью погрузилась в разговор с Рут.       — Как ваша… м-м-м… работа? — поинтересовалась подруга, слегка стукнув по плечу брюнетку и многозначительно подняв брови.       — Нормально…       Девушка сделала вид, что не понимает намека, уткнувшись в конспект и даже показательно нахмурившись. Она вспомнила пальцы профессора на своей коже пару дней назад, но вслух об этом, конечно, не скажет.       — Нормально? И все?! Мне нужны подробности, а не одно сухое, несчастно брошенное слово! — Рут фыркнула, явно разочарованная такой сдержанностью.       — Работаю, хожу по его архивам, делаю некоторые заметки, создаю ему электронную базу пациентов… На самом деле, мне нравится, это очень интересно и некоторые случаи, которые я анализирую…       Перейдя на безопасные мысли, Одри старалась говорить максимально нейтрально, но внутри все екало от воспоминаний о том, как эти самые «заметки» прерывались совсем не рабочими моментами у его стола. Но Рут сразу же цокнула и прервала ее.       — Не эти подробности! Что у тебя с профессором? Уже начал плести паутину и пытаться тебя соблазнить? Он так смотрит…       — У нас чисто деловые отношения, — фраза прозвучала заученно, будто Одри повторяла ее про себя все время.       — Ага, и он по-деловому хочет тебя трахнуть, — парировала Рут. — Сейчас на лекции я буду считать, сколько раз я словлю на тебе его взгляд и в конце выдам тебе точное количество. Уверена, итог будет впечатляющим.       Одри лишь ухмыльнулась, пряча детскую улыбку, и взяла в руки карандаш. Очевидно, мысли были далеко от предстоящего занятия, ведь трудно было думать об учебе, зная, что перед тобой стоит тот, кто изводит твой разум и тело.       В аудитории как по щелчку пальца повисла гробовая тишина, все взгляды синхронно обратились к кафедре, где возвышалась статная фигура высокого профессора Синнера. Его голос внезапно раздался ровно:       — На прошлом занятии мы касались истоков патологической привязанности к фигурам, обладающим властью, — Малек сложил руки в карманы штанов. — Сегодня рассмотрим, как эта привязанность маскируется под рациональное принятие авторитета. Сначала рассмотрим монографию Габбарда о пограничных расстройствах.       Занятие, на удивление, завершилось быстро. Одри даже успела задремать на двадцать минут, скрывшись за спиной здоровяка спереди: как бы ни гипнотизировали рассказы мужчины, непреодолимая усталость взяла верх.       Когда студенты начали шумно расходиться, она лениво потянулась и с самым невинным видом собрала свои вещи. Спускаясь по лестнице почти последней, она поймала на себе взгляд преподавателя через толпу — быстрый, оценивающий, загадочный. Позволить себе выразить эмоции сейчас он не мог, но его чуть сощуренные глаза уже говорили о многом. Но Одри знала, что оставить его в таком состоянии не могла, поэтому, загадочно закусив нижнюю губу и выпрямив спину, подошла к кафедре, на которую, облокотившись, стоял профессор.       — Профессор Синнер, хотела уточнить у вас несколько моментов… — брюнетка сделала небольшую паузу, подчеркивая академичность своего интереса, — Уделите мне несколько минут?       — Конечно, Одри, — с легкой усмешкой ответил он, медленно осмотрев стоящую напротив девушку с ног до головы. Он скользнул по облегающей темной водолазке, которая подчеркивала каждую линию груди, и остановился на короткой черной юбке с дерзким разрезом на бедре. Ложная скромность верха и откровенная провокация низа.       Пока Одри выдавала заученную тираду о «неясных аспектах лекции», Малек лишь делал вид, что слушает. Его внимание было приковано к последним студентам, покидающим аудиторию. Как только дверь захлопнулась за последним из них, он, не меняя бесстрастного выражения, несколькими бесшумными шагами подошел к двери. Щелк — задвижка мягко, но необратимо заскользила в паз, запирая их в просторной аудитории.       Одри сразу замолкла на полуслове. Она уже не пыталась продолжать спектакль, а лишь с затаенным дыханием наблюдала за его неторопливыми движениями. Видела, как мужчина разворачивается и снова приближается, и в его глазах читалась уже не профессорская строгость, а нечто гораздо более темное и уже привычное.       — Честно говоря, не услышал ни единого твоего слова, — бархатистый голос прозвучал низко и приглушенно, сосредоточенно взглянув на ворот водолазки.       Мысленно улыбнувшись своей догадке, все равно протянул руку к ней медленно, почти ритуально, и оттянул край вниз, разгоряченными пальцами касаясь тонкой кожи. Обнаружив на шее то, что так старательно Одри пыталась прикрыть, с наслаждением провел подушечками по каждому багровому отпечатку, а она же, в свою очередь, замерла, почувствовав, как мурашки пробежали по спине.       — Прекрасно выглядит, — прозвучал шепот, в котором слышалось не насмешка, а странное, почти одобрительное восхищение. — Как напоминание о том, чья ты на самом деле.       Обратно натянул ткань на шею и обезоруживающе улыбнулся, резко сменив тему.       — Как твои выходные?       — Уныло. Дом, фильмы, вредная еда, университетские задания, — Одри приняла скучающий вид и обошла его. Подобралась к столу и оперлась на него ягодицами.       — Ты вечно сидишь в четырех стенах? — он наклонил голову, став напротив. — Даже, например, не выходишь на шоппинг с подругами в случайное воскресенье?       — Большую часть времени. У меня не так много подруг.       Малек оскалился и сделал шаг ближе, развязно положив одну руку ей на талию. Прикосновение было властным, не оставляющим пространства для отступления, но отстранятся от него Одри и не хотелось — лишь притянуть ближе к себе.       — А Селена — твоя подруга?       Одри нахмурилась и вскинула одну бровь. Сердце неприятно екнуло, но сразу же стало ясно, к чему ведет профессор. Знал, какую реакцию вызывает одно упоминание имени однокурсницы, и тот, видимо, очень хотел помучить бедную девушку, что задыхается от ревности и чувства собственничества.       — Очень смешно. Нет, — ответ вышел немного резким.       — Значит, она распустила слух о том, что мы с ней близки и ты, конечно же, слепо поверила в это.       Глаза недовольно закатились, услышав точный вывод, сопровождаемый легким смешком и самодовольной улыбкой профессора. Ответить было нечего — и так все понял сам, а оправдываться смысла не было. Выдала себя еще в тот день, когда нервная и злая влетела к нему в офис, а пару дней назад не сдержалась и вывалила волновавший ее вопрос напрямую в самый неподходящий момент.       — Ты очаровательна, Одри. Я действительно в восторге от твоей детской наивности.       Уже второе закатывание глаз, но потом на ее лице проступило подобие ухмылки. Ситуация хоть и была несколько забавной и глупой, все равно напрягала и заставляла неприятно морщиться.       — Кажется, ты обещал мне подарок за посещение лекции. Где он?       — Перед тобой.       Одри не сдержалась и хихикнула, и теперь обе руки мужчины смиренно покоились на узкой талии, немного играя с тканью кофты и слегка сминая. Она вопросительно уставилась на него, ожидая внятного ответа.       — Мой подарок — мое общество.       Он произнес это с таким видом, будто даровал ей несметные сокровища. Брюнетка опешила от этой наглой самоуверенности и раздутого эго профессора Синнера, которое, кажется, уже с трудом вмещается в эту огромную аудиторию. Внутри все возмущенно закипело, но где-то в глубине души не могла не признать — его наглость по-своему восхищала. Одри не могла решить, хочет ли ударить его или от души рассмеяться, но решила пока что быть сдержанной.       — А что, я не смогу заполучить твое общество, не придя на одну лекцию в восемь утра? — спросила она.       — Такое, которое я готов предложить сейчас — вряд ли.       Его голос опустился на полтона, став низким и обволакивающим, а в глазах вспыхнул тот самый обещающий огонь. Малек бесцеремонно схватился за округлые бедра и приблизился к студентке максимально близко.       — Знаю, твою прекрасную голову давно заполонили фантазии о том, как я беру тебя прямо тут, — мягкие губы почти коснулись девичьего уха.       — Надеюсь, и твою тоже, — Одри также перешла на шепот. Ласково провела по воротнику темной рубашки пальчиком и прикусила нижнюю губу. — Иначе это было бы несправедливо.       — Не сомневайся в этом, — Малек легко провел кончиком влажного языка по ее виску. — Смею предположить, что мои фантазии были более извращенными и грязными. Хотя, я еще не до конца знаю, на что способен твой похотливый разум. Может, наши желания в чем-то и сходятся?       — Я знаю лишь то, что здесь и сейчас они точно смогут найти общие точки соприкосновения.       — Как приятно иметь с тобой дело, Одри.       Прежде чем она успела что-либо сказать, его губы грубо нашли ее. Это было больше похоже на захват, стремительный, жадный, как и обычно. В нем была вся та грязь и извращенность, о которой он только что говорил. Одри на мгновение отшатнулась от неожиданности, но этот слабый протест был мгновенно подавлен. Его руки скользнули вниз, обхватили ее бедра и с силой, не оставляя выбора, легко подняли и посадили на край тяжелого профессорского стола. Бумаги с контрольными работами студентов и важных документов для ректората с шелестом полетели на пол, но обоим было плевать.       Малек втиснулся между стройных раздвинутых ног, прижимаясь всем телом и активно двигаясь языком в ее рту. Он уже настойчиво задирал короткую юбку, обнажая кожу внизу живота. Дыхание его было прерывистым, а в каждом движении пылала уже знакомая животная победа и неконтролируемое желание. Одри тихо простонала в его губы, а ладони гуляли по подкаченному мужскому телу: сначала задержались на шее, потом погладила спину, чувствуя напряженные мышцы… Дотронулась до ремня, поддела его и легким движением потянула на себя, демонстрируя нетерпение.       Сигнал был считан моментально. Он резко разорвал поцелуй, его грудь тяжело вздымалась. Глаза, почти черные от жажды, на мгновение встретились с ее такими же затуманенными, прежде чем он чуть отстранился. Ловким, отработанным движением расстегнул пряжку ремня и стянул брюки вместе с боксерами, освобождая свое напряженное, готовое к ней желание. Не теряя ни секунды, Малек снова прижался к ней, теперь уже кожей к коже. Твердый, горячий член уперся в промежность через тонкую ткань ее уже промокшего белья, вызывая у Одри новый, сдавленный стон. Уже который раз мужчина оттянул воротник ее кофты вниз, обнажая еще не сошедшие следы своих прошлых ласк и прикоснулся к ним языком: обводил каждое пятно, немного покусывал зубами и оттягивал кожу, но уже нежнее, чем несколько дней назад. Кажется, профессор и не хотел, чтобы отметины сходили с ее тела, наоборот, желал увековечить их навсегда и сделать все, лишь бы они остались на девушке подольше.       — Ты вся моя, Одри. Каждый сантиметр, — прохрипел мужчина в ее шею.       «Да» — пронеслось в помутневшем сознании.       «Да, я вся твоя. Хочу слышать это снова и снова»       Мысль была стремительной, почти животной, лишенной всякой логики.       «Хочу тонуть в этом, забыть все, кроме его голоса, его прав на меня»       Одри, закрыв глаза от нахлынувшей волны удовольствия, быстро-быстро закивала головой, трясущимися руками впиваясь в его затылок, запутывая пальцы в смоляных волосах и прижимая сильнее к себе. Слышать эти слова, властное, безраздельное утверждение, было невыносимо хорошо. Это было больно и сладко одновременно, и она жаждала этого, как наркотика.       — Да-а-а… — протянула она в полном забытьи, уже не контролируя слова, отдаваясь ощущению полной принадлежности.       И тогда, будто почувствовав ее абсолютную капитуляцию и принятие его силы, Малек одним резким, точным движением вошел, оттянув тонкую ткань белья. Одри вскрикнула, коротко и глухо, тело напряглось и выгнулось навстречу, полностью принимая его напор, власть и темную суть. В этот момент не было ничего, кроме грубого стола под ягодицами, тяжелого дыхания профессора у уха и всепоглощающего чувства, что она наконец-то там, где должна быть.       Он сразу же задал темп — стремительный, порывистый. Толчки были с неумолимой ритмичностью, вгоняя в Одри себя снова и снова. Девушка не могла сдерживать стонов, вырывавшихся из губ с каждым движением, цепляясь руками за крепкие плечи. Ее голова запрокинулась назад, ноги обхватили обнаженные мужские бедра, но он не позволил ей потерять и капли контроля. Влажным движением, сильными пальцами вцепился в темные густые волосы и притянул ее голову вперед, пока их лбы не соприкоснулись.       — Смотри на меня, — в приказном тоне прохрипел Малек, и Одри, готовая покорятся и повиноваться во всем, открыла глаза.       И тогда он приник к ее губам — но не с яростным огнем, а с какой-то почти болезненной нежностью, которая доставляла удовольствие глубже любого грубого толчка. Его язык скользнул по нижней губе, потом по верхней, медленно, влажно, заставляя Одри терять остатки рассудка. Она отвечала ему с той же жадностью, кусая его губы, чувствуя вкус его дыхания, смешанный с собственным.       Ладонь девушки соскользнула между их тел и пальцы быстро нашли пульсирующий клитор. Легкие, быстрые круги, в такт его ритму, заставили взвыть прямо в его рот, а тело напряглось в преддверии надвигающейся разрядки, которая уже дышала ей в затылок.       Вскрики, легкая дрожь и пальцы, работающие над собой, свели с ума окончательно. Малек почувствовал, как контроль вот-вот уплывет, и это осознание заставило двигаться еще быстрее. Он впился в ее бедра так, что к вечеру там точно должны были остаться синяки, с силой прижимая ее к себе, насаживая еще глубже с каждым толчком. Он резко отпустил волосы, и голова Одри мягко откинулась на деревянную столешницу. Выпрямился во весь рост над ней, и, не сбавляя темпа, продолжил двигаться, теперь уже видя все: ее полуоткрытый рот, с которого срывались бессвязные мольбы и ее руку, судорожно ласкающую себя.       Стол под ними предательски заскрипел и зашатался, металлическая бляшка его кожаного ремня с глухим стуком билась о пол. Одри заметила, как Малек свел челюсти, на скулах выступили напряженные жгуты, а на лбу выступили капли пота.       — Одри… — его голос сорвался на низкий, хриплый стон, больше похожий на рычание загнанного зверя, и это стало последней каплей.       Все тело девушки взорвалось волной сокрушительного наслаждения. Она громко вскрикнула, ее спина выгнулась так, что казалось, хрустнут позвонки, а пальцы, до этого ласкавшие клитор, впились в его предплечья. Внутри все сжалось в тугой, пульсирующий узел, а затем разлилось по жилам огненной, ослепляющей волной. Все ощущения обострились до предела: хотелось повторять это снова и снова, млеть в этих порочных руках и без конца утопать в этом обжигающем восторге.       Малек почувствовал ее судорожные сокращения и, срываясь на последний тихий стон, вогнал в нее себя в последний, самый глубокий раз, и быстрым движением вышел из нее, изливаясь на единственный пустой лист, лежавший рядом. Он мгновенно обмяк и рухнул на Одри: их груди тяжело вздымались в унисон, а в ушах стоял оглушительный звон. Ведомая каким-то неясным порывом, студентка мягко, дрожащими руками обхватила затылок своего профессора. Впервые в этом безумии она позволила себе нечто, похожее на объятие, и впервые почувствовала, как приятно ощущать его полностью расслабленное тело в своих руках.       Через несколько мгновений мужчина нежно чмокнул Одри в лоб — жест неожиданно простой и ласковый после только что бушевавшей между ними бури. Внезапный проблеск нежности обжег сильнее, чем любая страсть, и она даже позволила себе по-настоящему растерянно улыбнуться.       Он медленно приподнялся, и движения вновь обрели привычную уверенность: поднял с пола свои брюки, натянул их, ловко застегнул пряжку ремня и галантно подал руку все еще лежащей на столе девушке. Ее тело отзывалось легкой дрожью, а кожа под одеждой пылала памятью о его прикосновениях. Смущенно привстав, Одри поправила юбку и водолазку, и начала неловко переминаться с ноги на ногу. Внутри все переворачивалось от странной смеси стыда, остаточного блаженства и растерянности. Казалось, что каждый жест слишком громкий, каждое движение выдает то, что только что происходило на этом столе. Она чувствовала себя одновременно и его частью, и чужой самой себе — раздетой догола не физически, а эмоционально.       Чтобы скрыть смущение, девушка сделала шаг вперед. Ее пальцы вновь потянулись к его рубашке и она смахнула невидимую пылинку с плеча. В этих движениях была трогательная, почти жалкая попытка вернуть все на круги своя.       — Надеюсь, подарок удовлетворил тебя в полной мере, — Малек усмехнулся, наблюдая за тем, как Одри затягивает бордовый галстук на его шее потуже. Его взгляд, тяжелый и насмешливый, буравил ее, видя все попытки сохранить остатки самообладания.       — Было… неплохо, — хмыкнула она, делая вид, что сосредоточена на идеальном узле галстука.       — Неплохо? — он поймал девушку за подбородок, мягко, но неумолимо заставив поднять голову. — После таких искренних стонов «неплохо» звучит как преступная скромность. Или ты пытаешься меня обмануть?       Одри выдержала его взгляд, нащупывая остатки своей дерзости где-то глубоко внутри.       — Может, я просто не хочу тебя слишком сильно баловать, профессор. Иначе твое эго и правда перестанет помещаться в этой аудитории.       Он рассмеялся — искренне и громко, и этот звук заставил ее вновь непроизвольно улыбнуться. Но не успел профессор ничего ответить, как внезапно раздался оглушительный, пронзительный звонок, словно в школе, окончательно вернувший Одри с небес на землю. Она сразу же отшатнулась от него, как ошпаренная, и схватила свою сумку с первой парты.       — Твою мать, психофармакология, — выдохнула Одри с преувеличенным стенанием, на ходу накидывая сумку на плечо и пытаясь собрать в небрежный хвост влажные от пота прядки волос. — Из-за твоего подарка мне теперь придется придумывать дурацкое оправдание перед Марвином. Он помешан на пунктуальности.       — Зачем оправдания? — он стоял, непринужденно опершись о край стола, и в его глазах читалась веселая искорка. — Скажи правду, самую что ни на есть неприкрытую.       Одри остановилась у самой двери и обернулась, широко раскрыв глаза от такой наглости.       — Что я опоздала, потому что трахалась с профессором Синнером в пустой аудитории?       — Почему нет? — Малек развел руками. — Это куда оригинальнее, чем «заблудилась в корпусах» или «задержал ректорат».       Девушка цокнула языком и закатила глаза, но сдержать улыбку так и не смогла — уголки упрямо ползли вверх.       — Ты совершенно невыносим. До… встречи?       — До завтра. Я напишу, во сколько ты должна будешь прийти.       Игриво подмигнув ему, Одри, глубоко вздохнув, вышла в коридор. Плотная дверь захлопнулась за спиной, отделяя безумный, порочный мир аудитории от шумной реальности университетского коридора. На секунду она прислонилась к прохладной стене, пытаясь перевести дух. Щеки пылали, сердце колотилось где-то в горле, а ноги все еще были ватными.       «Господи, не могу поверить в то, что этот мужчина и в правду так действует на меня и заставляет терять голову… Твою мать, он нужен мне намного чаще»       Мимо пробегающий студент с любопытством и прищуром посмотрел на замершую девушку, которая тяжело дышала. Она резко выпрямилась под его пристальным взором, и, нахмурившись, сделала вид, что срочно куда-то спешит, что, собственно, так и было. Схватившись за ремень сумки покрепче, Одри пустилась бежать по длинному коридору, лавируя между группами опаздывающих учеников. Прохожие сливались в цветное пятно, а в ушах стучал только собственный пульс и отголоски низкого голоса и приглушенных стонов. И несмотря на всю спешку, на осознание неминуемого выговора от педантичного старого преподавателя, она не могла не улыбнуться.       «Может, позвать его к себе на ночь? Или найти предлог, чтобы куда-нибудь сходить? Нет, это будет слишком унизительно… Будто я безумная фанатка и напрашиваюсь на совместное времяпровождение. Но все же мне так хочется чуть сблизиться…»       Она поймала себя на том, что замедлила шаг, полностью погрузившись в эти ощущения, и тут же снова рванула вперед, отчаянно пытаясь сосредоточиться на дороге. Раньше ей хватало их периодических встреч в университете и в офисе, а сейчас почему-то захотелось чего-то большего и в менее формальной обстановке. Одри наконец пообещала себе, что обязательно вернется к этим размышлениям и подумает о том, почему вдруг именно это всплыло внутри нее, но сейчас следовало сосредоточится только на занятиях.       Следующее занятие превратилось в сущий ад. Студентка влетела в аудиторию с опозданием в десять минут, вся взъерошенная и запыхавшаяся, пытаясь делать вид, что очень долго и упорно бежала по коридорам из забитой столовой. Старый Марвин, сухой, как пыльный фолиант, даже остановил занятие, смерил ее уничижительным взглядом через толстые линзы потертых очков.       — Извините, профессор, ректорат задержал, — выдохнула Одри первое, что пришло в голову.       — Ректорат, — он скептически хмыкнул. — Работает по другому графику и никого не задерживает в обеденное время. Садитесь, не задерживайте группу.       Виновато усевшись на последнее свободное место рядом со своим вечно скучающим одногруппником в наушниках, который даже не пытался скрыть своей незаинтересованности занятием, девушка попыталась сосредоточиться. Она нервно открыла тетрадь, вывела дату и даже попыталась конспектировать монотонный голос Марвина, вещавшего о механизме действия ингибиторов МАО. Но слова моментально сливались в бессмысленную кашу и вслушаться в них было почти нереально. Вместо химических формул и рецептов препаратов перед глазами стоял Малек. Его темные от желания глаза, пристально смотрящие на нее, пока та лежала на столе. Шепот, обжигающий кожу уха. Властные руки, державшие ее тело так крепко. Собственные стоны, эхом отдававшиеся в опустевшей лекционной.       Одри непроизвольно сжала ноги под партой, чувствуя прилив тепла и легкую, сладкую болезненность внизу живота, как навязчивое напоминание о недавнем присутствии мужчины. Ладонь сама потянулась к шее, к тому месту, где под воротником водолазки скрывались отметины. Сейчас намного сильнее хотелось видеть перед собой более молодого, сексуального и привлекательного профессора, а не древнего неприятного деда, у которого неприятно пахло изо рта и который отчитывал каждого ученика за любую оплошность.       «Хватит, Одри, сосредоточься! Сначала учеба, а потом мужчины! Нельзя так сильно съезжать с катушек, нужно учиться и хотя бы попытаться нормально закончить университет»       Украдкой, совсем быстро взглянула на телефон, лежавший на коленях. Экран был черным и безмолвным, никаких уведомлений. Но эту ситуацию так сильно хотелось исправить, может, даже немного подразнить Малека, поэтому незаметно для преподавателя она сделала пару ловких движений и разблокировала телефон. Писать первой Одри ненавидела — казалось, будто она навязывается и выглядит жалко, даже если адресат ее писем близкий человек, которому надоесть совершенно никак невозможно. Да и в ситуации с Малеком тоже: вряд ли одно сообщение заставит его потерять интерес.       С трудом найдя уже самый важный контакт в своем мобильнике, нажала на кнопку сообщения, но, не успев даже начать набирать сообщение, громкий голос профессора заставил вздрогнуть и снова заблокировать гаджет.       — Одри, — резкий голос Марвина заставил вздрогнуть и выпрямиться. — Не сочтите за трудность просветить нас, какие основные побочные эффекты при приеме трициклических антидепрессантов в сочетании с ингибиторами МАО?       Одри замерла, чувствуя, как на нее смотрят десятки глаз. И, конечно же, именно на этот вопрос ответ она дать не может — слишком была погружена в свои раздумья и воспоминания.       — Синдром… серотониновый… — выдавила она, неловко почесав висок.       — Браво. А можно подробнее? Или ректорат, задержавший вас, также выкрал и ваши знания?       В аудитории кто-то сдержанно хихикнул, а парочка спереди начала о чем-то перешептываться. Девушка нахмурилась, опустила глаза в конспект, стараясь поймать хоть какую-то зацепку, но из записанного была лишь сегодняшняя дата, тема практики и несколько слов: антидепрессанты, таблетки, симптомы.       — Гипертермия, мышечная ригидность, миоклонус… в редких случаях возможен летальный исход, но только если неверно рассчитать дозировку, — вдруг раздался спокойный, уверенный голос с передних рядов. К счастью или к сожалению, Одри распознавала его безошибочно.       Все взгляды, как по команде, переключились на Селену, которая сидела с идеально прямой спиной, руки были сложены на столе с показным спокойствием. Она равнодушно поправила свои идеальные блондинистые волосы, закинула одну ногу на другую и затем обернулась к Одри. Не быстрым движением, а медленным, демонстративным. Ее губы тронула легкая, едва уловимая улыбка, а в глазах читалось не просто торжество, а нечто более ядовитое — наслаждение от того, что она снова оказалась на шаг впереди других, и от того, что все это видят, потому что Селене всегда нравилось быть в центре внимания, особенно в компании своих подружек. Может, она хотела почувствовать себя Реджиной Джордж из фильма «Дрянные девчонки», а, может, просто любила получать вечную похвалу и одобрение настолько, что хотела быть лучшей и идеальной везде. Но Одри, ровным счетом, было плевать — на провокации поддаваться не хотелось, бурно реагировать тоже.       — Именно так, Селена. Спасибо, что вернули нас к научной дискуссии, — Марвин удовлетворенно кивнул и снова уткнулся в свои заметки. — Одри, уделяйте больше внимания предмету, а не тому, что происходит у вас на коленях.       Все оставшееся занятие Одри что-то рисовала в тетрадке: смешные рожицы, цветы, фигурки с забавными демоническими крыльями, которые выглядели как глупые зарисовки пятилетки в детском саду. Но зато это расслабляло и позволяло не так сильно зацикливаться на том, с каким позором она не смогла выдавить из себя даже базовую информацию по своей специальности. Зато Марвин перестал докучать: заметил, что та старательно держит карандаш и, решив, что Одри наконец взялась за голову, нашел другой объект для издевательств. Так и прошел весь остаток дня, механически переходя из одной аудитории в другую и уткнувшись в тетрадь со своими глупыми рисунками.

***

Спустя четыре дня

      Встретиться с Малеком не получилось ни разу за последние дни. У него вечно возникали непредвиденные дела, непонятно откуда взявшиеся клиенты, которые занимали почти все время, и оказаться в уже почти родном офисе девушке не выходило.       «А может специально так говорит и просто медленно хочет свести наши встречи на «нет»? Надоела, перегорел, трахнул ровно столько раз, сколько и хотел?»       Мучаясь от подобных домыслов, что уже почти что разъедали плоть, Одри решила заглушить их проверенным способом — алкоголем. Сходила в магазин напротив дома, купила дешевую бутылку красного вина, на которую располагали финансы, и несколько снеков. Теперь она металась по квартире, как затравленный зверь. То садилась на кухонный стул, отпивала из бокала большой глоток терпкого, почти горького напитка и смотрела в одну точку. То перебиралась на кровать, ложилась на спину и впивалась взглядом в потолок, мысленно возвращаясь в тот день, когда он брал ее на этом же месте. Потом снова вставала и шла на диван, вливая в себя еще больше алкоголя, надеясь, что он наконец сотрет эти картины из памяти. Одри усердно игнорировала факт существования завтрашних пар, на которые она, вероятно, и не придет, ведь после выпитой на ночь бутылки, функционировать на учебе будет трудно.       В голове была тягучая, тоскливая каша — бесконечный, изматывающий внутренний монолог об их странных, запутанных, лишенных всякой логики взаимоотношениях с Малеком. Она не понимала, почему ее так неудержимо тянет к нему, почему его отсутствие даже в течение этих нескольких дней ощущается как намеренная пытка, как лишение чего-то жизненно важного. Словно это было не просто физическое влечение, хотя и оно, конечно, било ключом, сметая все преграды. Это было что-то более глубокое и пугающее. Одри хотелось не просто его прикосновений и секса — ей хотелось разгадать его. Хотелось быть рядом, когда он работает, видеть, как сдвигаются его брови в момент концентрации, слышать низкий, ровный голос, разбирающий чьи-то сломанные психики. Хотелось провоцировать, вызывать в ледяных глазах искру раздражения или, что было еще ценнее, редкое, почти незаметное одобрение. Даже ловила себя на мысли, что ищет имя «Малек» в телефонной книге, просто чтобы увидеть буквы, или бесцельно бродила мимо его кабинета в университете в надежде на случайную встречу. Все это было похоже на одержимость, на мягкое, но настойчивое безумие, которое она не могла и, что страшнее, не хотела контролировать.       Почему именно он? Почему этот холодный, циничный, нередко жестокий в своей прямолинейности человек стал для нее… важным? Почему его молчание сейчас пугало и ранило сильнее, чем любые слова кого-либо другого? Почему раньше она видела в нем только мужчину, с которым хотелось коротать свои ночи, а сейчас было желание стоять рядом с ним каждое мгновение и быть другом, соратником, помощником, ключевым персонажем в его жизни? Но ответов не было. Была лишь эта гнетущая, сладкая тоска и навязчивое желание снова оказаться в поле его зрения, чтобы он снова посмотрел так, будто она — самая желанная и нужная женщина в мире.       Залпом вливая в себя остатки обжигающего вина, Одри привстала, чувствуя, как в голову со всей силы ударяет алкогольное опьянение. Комната медленно поплыла перед глазами, очертания предметов стали размытыми и мягкими. Ноги подкосились, и она с глухим стуком плюхнулась на край кровати, тело стало ватным и непослушным, но было что-то приятное в этой своеобразное неге. Закрыв глаза, попыталась провалиться в сон, лишь бы не ощущать на себе всю тяжесть пьяного дурмана, который ненавидела всей душой. Но пронзительный, настойчивый звонок в дверь заставил ее рывком подняться. Первая догадка была почти соблазнительной: Малек. Он знает ее адрес, они так давно не виделись… вполне мог прийти, чтобы скрасить вечер одинокой и пьяной девушки своим неожиданным визитом. Но тут же в голове прозвучал насмешливый голос здравого смысла: это совсем не в его стиле и не в его характере. Мужчина скорее бы разбил себе голову о бордюр, чем допустил бы такое проявление.       Одри редко кого-либо ждала у себя дома. За все время в ее дверях стояла разве что Рут, и то пару раз. Остальные визиты — редкость. Девушка аккуратно на цыпочках подошла к входной двери и, затаив дыхание, посмотрела в глазок. Незнакомый мужчина в красной кепке и такого же цвета куртке стоял с выпрямленной спиной и терпеливо ожидал, пока ему откроют. Нахмурившись, Одри начала перебирать в голове возможные объяснения: заказывала ли она что-то? Доставку? Курьера? Но ничего не вспоминалось. Финансов едва хватало даже на оплату счетов, и уж точно не на лишние траты.       С осторожностью она повернула ключ и приоткрыла дверцу, вопросительно выгнув бровь на мужчину за порогом. У ее ног стояла огромная корзина алых роз — настолько массивная, что казалось, едва протиснется в дверной проем. Одри ухватилась за косяк: в висках резанула внезапная боль, словно напоминая о выпитом.       — Здравствуйте?.. — голос прозвучал неуверенно.       — Добрый вечер. Одри, верно? — уточнил мужчина, извлекая из небольшого рюкзака папку с двумя листами, прикрепленными к клипборду. Сделав пометку ручкой, он дождался ее кивка и протянул один лист. — Вам доставка. Распишитесь, пожалуйста.       — От кого? — Одри нахмурилась, но все же взяла ручку и неровно вывела подпись в нужной графе. Затем перевела взгляд на корзину: огромные роскошные алые бутоны, свежая зелень по краям, темная плетеная основа корзины, которая подчеркивала насыщенность красного. Смотрелось это слишком эффектно, почти вызывающе.       — В букете есть записка.       Доставщик, сложив бумаги обратно в рюкзак, крепко ухватился за ручку корзины и осторожно протолкнул ее внутрь квартиры, стараясь не задеть цветы острыми углами проема. С трудом дотащив почти неподъемный подарок до гостиной, он тяжело выдохнул и направился к выходу. Одри сдержанно поблагодарила беднягу, закрыла за ним и тут же, едва сдерживая нетерпение, бросилась к корзине, которая, мало того, что невероятно красиво выглядела, так еще и прекрасно пахла. Ей никто никогда не дарил цветы.       Она рухнула на диван, чуть не потеряв равновесие, и довольно хмыкнула: не было сомнений, чьих это рук дело. Дрожащими пальцами потянулась к маленькой карточке, спрятанной среди бутонов, и увидела тот самый идеальный каллиграфический почерк, который в первый раз поразил ее еще на первой лекции.

      «Розы слишком предсказуемы и банальны, не находишь? Но они идеально отражают одну хорошо знакомую мне девушку: красивую, колючую, и все же слабеющую в моих руках. Надеюсь, ты не сильно расстраиваешься из-за моего отсутствия.

Признаться честно, Одри, я сам начинаю невольно скучать по твоему прекрасному личику и жадному трепещущему взгляду, которым ты смотришь на меня, когда думаешь, что я этого не вижу. Обещаю, что скоро я непременно найду время в своем графике, чтобы услышать твои стоны — они куда мелодичнее, чем речи любого из моих коллег»

      Одри расплылась в глупой, совершенно неконтролируемой улыбке, которую она даже не пыталась сдержать. Теплое чувство разлилось по всему телу, от кончиков пальцев до самых пяток, ощущая, как опьянение смешивается с головокружением от счастья. Она бережно прижала открытку к груди, чувствуя, как бумага шелестит под ее пальцами, а сердце колотится в такт восторженному ритму.       «Он скучает по мне, прямо так и написал. Действительно скучает, хочет видеть, думает обо мне… Интересно, он тоже сходит с ума от ожидания нашей встречи?»       В душе, против воли, сквозь толщу защитных барьеров и колких насмешек, начали прорастать первые, робкие, но невероятно упрямые ростки чего-то настоящего. Чего-то глубокого, всепоглощающего и пугающего своей интенсивностью. Это было больше, чем влечение, больше, чем азарт игры. Это было похоже на падение в бездну, страшное и желанное одновременно.       Накатывающие размышления прервала вибрация телефона на тумбочке рядом с кроватью. Одри, сломя голову, пробираясь через головокружение, подбежала к своему гаджету. Имя «Малек» горело на дисплее, как маяк в ночи. А рядом приставка «видеозвонок».       Очередная невероятная, иррациональная радость накатила потрясающей волной. Она быстро пригладила волосы, и пальцы, слегка дрожащие от волнения и опьянения, потянулись к телефону, чтобы наконец-то услышать его голос, а главное, увидеть его.       Малек сидел, откинувшись на спинку явно дорогого дивана из мягкой, темной кожи. На заднем плане угадывался просторный, стильный интерьер, вероятно, его квартиры — рядом стеллаж с книгами, лаконичные полки, приглушенное освещение, а прямо над его головой — полотно с падшим ангелом, чье белоснежное одеяние украшали красные пятна крови. На мужчине была темная рубашка с расстегнутым на два пуговицы воротником, рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья. Одна его рука закинута на спинку дивана, поза излучала расслабленную уверенность.       — Ты получила мой подарок, Одри? — его голос прозвучал низко и обволакивающе, даже через динамик.       — Слишком много подарков от тебя за последнюю неделю, — усмехнулась Одри, лениво раскинувшись на кровати и наведя камеру на себя, позволяя ему видеть ее расслабленную позу и легкую, пьяную улыбку. — Они не банальные, а очень красивые и шикарные. Спасибо.       Она томно потянулась, словно кошка, наслаждаясь его вниманием и тем, как его глаза сузились, следя за каждым ее плавным движением.       — Прими их как мое извинение за то, что мы никак не можем встретиться.       — С большим удовольствием, — хихикнула Одри. Она медленно закусила нижнюю губу, чувствуя, как щеки пылают от вина и его внимания. Ее глаза, блестящие и темные, не отрывались от экрана, наполненные смесью вызова и внезапно нахлынувшего желания, которое алкоголь сделал таким обнаженным и неуправляемым. И тогда, почти не осознавая, зачем она это делает, она выпалила, срывающимся на смешок голосом. — Я ужасно пьяная, Малек.       — Да у тебя алкоголизм, Одри. Снова коньяк?       — Какое-то мерзкое дешевое вино… На вкус как дерьмо, — спокойно ответила Одри, совершенно не следя за своей речью, но это, в целом, даже не смущало. Та начала внимательно рассматривать задний фон, пытаясь акцентировать внимание на различных деталях. Его хоромы были куда дороже и интереснее, чем ее маленькая квартирка, поэтому она также без толики стеснения продолжила. — Я никогда не видела твою квартиру. Покажешь?       — Я бы с радостью, но, увы, не могу. Рядом со мной уже лежит обнаженная Селена, которая ждет, пока мы закончим разговаривать. Не думаю, что она захочет показываться в таком виде.       Одри резко вскочила с кровати, нахмурившись так сильно, что брови сошлись на переносице. От этой глупой, дешевой провокации она моментально взбесилась, что, не сдержавшись, показала в камеру средний палец и поджала губы.       — Иди в задницу, Малек.       — Прости, моя драгоценная, — мужчина заливисто рассмеялся.       Моя драгоценная. Слова впились в сознание крепкой, цепкой хваткой. Одри остолбенела и незаметно прикусила язык, что-то внутри дрогнуло, поплыло. Теплая волна покатилась от висков к щекам, к горлу, к самым кончикам пальцев, и она почувствовала, как в груди что-то разворачивается — тихо, но необратимо, как первый лепесток навстречу весеннему долгожданному солнцу.       До сих пор она отмахивалась, списывала на влечение, на игру, на мимолетный интерес и неплохую интересную интрижку. Но сейчас… сейчас все было иначе. И это было страшно. Потому что понимание накрывало медленно и верно: это не просто ни к чему не обязывающие взаимоотношения. Это что-то живое, что пустило корни где-то глубоко и теперь пробивается наружу с каждой его улыбкой, каждым словом, каждым прикосновением и проведенным вместе временем. А страх сплелся с опьяняющей, нерациональной эйфорией. Терять контроль страшно, но терять его с ним… безнадежно прекрасно.       Она опустила взгляд, пряча растерянную улыбку. Поздно, Одри. Ростки уже проросли.