Патологическое влечение

      Как бы сложилась жизнь, если бы родители были рядом и никогда не покидали? Что, если бы они были живы, подарили бы своей дочери счастливое детство, наполненное любовью и громким детским заливистым смехом? Они наверняка бы проводили много времени вместе: мама каждое утро готовила бы ароматные блюда и вкусные вафли, нежно целуя ее в лоб и провожая в школу, а папа забирал бы после уроков, расспрашивая, как дела, и выслушивая звонкие истории про одноклассников и учителей.       Но реальность была иной. Родители — бывшие члены религиозной секты, фанатично преданные своим убеждениям и не особо обращавшие внимания на дочь. Отец умер, когда Одри было пять — сердце не выдержало аскетичного образа жизни и бесконечных постов. Мать, не вынеся горя и безумной любви к мужу, добровольно ушла вслед за ним, оставив ребенка на попечение социальных служб. Никогда не было ни вафель, ни утренних поцелуев, ни заботливых рук. Лишь легкий привкус чуждых верований, преждевременная смерть и гнетущее одиночество.       Иногда казалось, что где-то там, в параллельной реальности, живет другая она — та, у которой есть папа, смеющийся над ее шутками, и мама, гладящая по волосам перед сном. Та, у которой не было нужды рано взрослеть, скрывать страх и учиться выживать в одиночку в доме с огромным количеством таких же потерянных и брошенных детей. Та, что не боялась доверять и не видела призраков прошлого в каждом чужом взгляде и не сжималась от страха перед воспитателями. Но этой девочки не существовало.       Была только Одри, которая так и не узнала, каково это — быть любимой без условий и оговорок. Не той истеричной, фанатичной любовью, что сжигает все на своем пути, а тихой, ежедневной. Что выражается в теплом завтраке, в заботливом вопросе «как твой день?», в крепких объятиях, когда страшно.       И теперь, став взрослой, она ловила себя на том, что жадно искала эту любовь везде, где только можно — в мимолетных интрижках на одну ночь, в редком восхищении однокурсников, в одобрении профессоров. Цеплялась за любое проявление внимания, как утопающий за спасительный канат, пытаясь заполнить ту зияющую пустоту, что оставили после себя родители. Одри и не знала, как выглядит здоровая любовь, но отчаянно хотела ее получить, чтобы наконец-то почувствовать, что она кому-то нужна. Не как символ, не как обязанность, а просто потому, что она — это она.

***

      Сонно привстав с кровати, девушка поначалу не поняла, где находится. Посчитала это очередным остаточным бредом после тяжелой ночи и попыталась несколько раз поморгать, чтобы наконец заместо темного давящего интерьера увидеть нежные тона своей студии. Но фон все никак не менялся и оставался прежним. Тяжелое черное одеяло давило и Одри невольно опустила глаза вниз и ужаснулась.       Она была голая. В чужой квартире, в чужой кровати.       Холодный ужас пополз по коже мурашками, заставив сердце колотиться где-то в горле. Она резко огляделась, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, но повсюду были лишь чужие вещи: строгие черные шторы, минималистичная мебель, на тумбочке — часы, которые она никогда не видела. Воздух пахло дорогим мужским парфюмом, и этот запах был одновременно и чужим, и… тревожно знакомым.       «О боже… Боже, боже, боже… Что я наделала? Это ведь духи Малека! Какого хрена я забыла у него в квартире? Еще и голая!»        Она с трудом сглотнула, пытаясь выдавить из памяти обрывки вчерашнего, но вместо этого перед глазами поплыли лишь туманные вспышки: музыка, крики, чье-то прикосновение… Скорее всего, его прикосновение. А потом — серьезный провал в памяти, который не позволял вспомнить ничего, кроме того, как тело обессиленно плюхнулось на эту кровать.       Как они оказались здесь? Как он вообще еще нашел и забрал? Что она могла наговорить, сделать? И было ли между ними что-то большее — та грань, которую она, возможно, уже переступила, даже не заметив? По пьяни можно натворить что угодно.       Одри осторожно ступила босыми ногами на пол, пригладив свои запутанные волосы. В квартире было подозрительно тихо, и это наталкивало на мысль, что она тут одна, но проверять это обнаженной было слишком рискованно. Поэтому, укутавшись в одеяло, она с трудом выползла из комнаты.       Квартира была огромной, выполненной в темном, стильном интерьере, который идеально соответствовал Малеку: холодные стальные и черные тона, дорогой минимализм и абсолютный порядок. Девушка была здесь впервые и даже не знала, куда идти, поэтому брела наугад по слишком большому помещению и оказалась в гостиной, совмещенной с кухней. Тут точно было пусто.       «Отлично. Запер меня как чертову Рапунцель и без его ведома я хрен отсюда выйду».       Гостиная была грандиозна и пугающе безлична. В центре стоял шикарный, темный кожаный диван, идеально прямоугольный, выглядящий скорее как произведение искусства, чем место для отдыха. Вдоль одной стены тянулись высокие полки, забитые большим количеством толстых, явно дорогих книг в одинаковых переплетах. Но что по-настоящему захватывало дух, так это панорамные окна. С высоты этажа весь город казался живой картой, раскинувшейся прямо у ног, а люди и машины выглядели маленькими темными пятнышками.       Потом взгляд упал на ту самую картину, которую Одри заприметила еще по видеозвонку: большое полотно с мрачным, величественным ангелом. Это была единственная деталь, которая казалась нелепой и чрезмерно эмоциональной в этом темном, контролируемом пространстве. Ангел, казалось, упал с небес, а, может, его сослали, и его огромные белоснежные одеяния были украшены яркими, тревожными пятнами крови. Лицо небожителя хоть и было прекрасным, все равно выражало бесконечную боль и необратимую потерю, стоя на коленях перед всем этим грешным миром и склоняя голову перед смертными.       Одри невольно вздрогнула. Она смотрела на картину и чувствовала странную, жгучую связь с этим образом.       «Вот оно, идеальное отражение моего состояния… Вроде бы целая, одета во все белое и идеально прилизана, но измазана болью и собственной глупостью. Я тоже пала, и мой полет был таким же быстрым и болезненным… И насколько вообще правильно и уместно то, что я сравниваю себя с Божественным созданием…? Родители бы явно не одобрили».       Она понимала, что сил на глубокие мысли и рефлексию нет — все сознание заполняла лишь тягучая, навязчивая жажда. Жажда холодной питьевой воды, жажда смыть с себя остатки странной ночи, вернуть хоть каплю контроля и по крупицам восстановить хронологию событий. Но больше всего, невыносимо и до дрожи, хотелось узнать, что же в итоге произошло между ними и Малеком.       А что, если все снова хорошо? Может, они помирились? Он наконец сказал то, чего ей так хотелось услышать? Что она нужна, важна, он не хочет ее терять и, в конце концов, профессор признал свои ошибки? Иначе зачем привез ее к себе, в свое личное пространство?       Где-то в глубине души теплилась необъяснимая надежда, та самая, что уже давно застила глаза и заставляла сердце биться чаще. Тяга к нему, необъяснимая и всепоглощающая, снова давала о себе знать, заглушая голос разума. Вдруг эта ночь стала тем самым переломным моментом, когда все изменилось к лучшему?       Налив в стакан воду из графина, девушка залпом осушила его, но даже прохладная влага не смогла смыть тягостное ощущение разбитости. Губы слипались, макияж наверняка растекся уродливыми разводами, а волосы липли к вискам непонятно от чего. Казалось, сама атмосфера впитывала в себя остатки безумия, и Одри чувствовала, как по спине бегут мурашки от осознания собственного вида.       Почти наощупь она прошла вдоль коридора и оказалась в идеальной ванной комнате с белым мрамором на стенах. Там, будто заранее предвидя ее поведение, Малек оставил свежее полотенце и несколько баночек с гелем для душа. Эта простая забота на мгновение тронула ее, вызвав смешанное чувство благодарности и растерянности. Одри резко стянула с себя массивное одеяло, словно сбрасывая тяжелые оковы, и подошла к зеркалу. Отражение заставило ее содрогнуться: опухшие глаза, размазанная тушь, бледное лицо — все это выглядело как маска чужого отчаяния, словно это происходило не с ней и напротив стоит кто-то чужой.       «Значит, я плакала. И вряд ли от радости из-за нашего скорейшего примирения…»       Резко повернув кран, Одри запрыгнула под ледяные струи, надеясь, что вода сможет не только смыть следы ночи, но и очистить мысли от навязчивых вопросов, на которые пока не было ответов.

***

      Одри долго и упорно брыкалась, кричала на Малека в лифте и била его в грудь кулаками, умоляя отвезти ее к себе домой, а не к нему. Но он словно не чувствовал этих ударов и ужасных воплей, лишь аккуратно держал девушку за талию и мужественно выдерживал этот эмоциональный порыв, с каменным лицом глядя на мелькающие цифры этажей.       Ему и в правду нечего было сказать. Он сделал этот выбор самостоятельно и сейчас приходиться пожинать плоды своих решений, чувствуя всю злость и обиду девушки напротив. Вполне естественную и понятную. Но ее слезы… Именно они вызывали внутри него что-то необъяснимое и тягостное. Каждая слеза, скатывающаяся по румяной щеке, ощущалась как личное поражение.       Он, очевидно, сам был виноват в этом. Своими двусмысленными фразами, своими прикосновениями, которые говорили куда больше слов, своей холодной отстраненностью, которая лишь подогревала ее интерес. Позволил ей почувствовать что-то помимо похоти и теперь наблюдал, как эти чувства оборачивается против них обоих — болью, непониманием, искаженным от ярости лицом.       И самое ужасное было в том, что даже сейчас, глядя на ее страдания, Малек не мог найти в себе сил отпустить ее окончательно, как и планировалось раннее. Потому что где-то глубоко внутри эти слезы значили для него куда больше, чем он был готов признать.       Они наконец вышли из лифта, и мужчина ввел Одри в пустующую, погруженную во мрак квартиру, в свой мир, куда он редко кого допускал. Молча, с непривычной нежностью, снял с нее туфли, затем пальто, и, не выпуская из рук, провел в спальню. Вымученная девушка больше не сопротивлялась — в ней как будто выключили все: звук, движение, волю. Лишь безучастно смотрела в одну точку и судорожно поджимала губы, словно боясь, что из них снова вырвутся слезы или крик.       Малек усадил ее на край широкой кровати и глубоко вздохнул. Она опустила голову вниз, уставившись на свои ноги, и в тишине прозвучал вопрос, тихий, выдохнутый почти беззвучно:       — Зачем… зачем ты привел меня сюда?       Голос дрожал, срывался на последнем слове, и в нем слышалась уже не злость, а растерянность, почти детская обида. Одри сидела перед ним — маленькая, потерянная, и в ее виде читался единственный вопрос, на который, увы, не было простого ответа. Сдержать порыв оказалось невозможно. Малек опустился на колени перед девушкой, охватил ее пылающее лицо ладонями, не позволяя отстраниться. В движениях сквозила резкость, но сквозь нее пробивалась вся нежность, которую он испытывал к этой хрупкой женщине. Видеть ее в таком подавленном состоянии было невыносимой пыткой.       — Одри, послушай все, что я тебе сейчас скажу. — наконец произнес он. — Мы обязательно поговорим обо всем, что произошло. Я все расскажу, как бы ты не хотела слушать мои оправдания. Сейчас я просто хочу, чтобы ты легла на кровать и уснула.       Одри медленно подняла на него взгляд, ее глаза еще влажные от слез, казались бездонными и стеклянными не только от выпитого.       — Я старалась разглядеть в тебе хоть что-то… настоящее. Цеплялась за каждый твой взгляд, за каждое случайное прикосновение. Мне казалось… — голос вновь сорвался и она шмыгнула носом. — Мне казалось, я вижу в тебе то, что никто другой не замечает. Что ты начинаешь… что-то понимать.       Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.       — А потом ты просто отстранился. Стал холодным, будто ничего и не было. И самое ужасное, что я до сих пор не понимаю, было ли между нами что-то на самом деле, или я просто придумала тебе такие чувства, каких у тебя никогда не было.       Малек сжался, будто от физической боли. Пальцы сильнее сжали пылающие щеки, не больно, но не давая отступить. Он приблизился, пока лоб не уперся в ее лоб, а нос — в нос. Дыхание сплелось воедино.       — Мы поговорим об этом, но не сейчас, — профессор прозвучал слишком тихо. — Давай, я помогу тебе раздеться.       Девушка не сопротивлялась — в ней не осталось ни сил, ни воли. Только безвольно подняла руки, словно фарфоровая кукла в руках уставшего хозяина, и позволила ему расстегнуть боковой замок платья и медленно стянуть обтягивающую ткань. Его слова пролетели мимо, не достигая сознания, да и сейчас на них было все равно.       Малек снял платье без намека на страсть, без лишних прикосновений. Движения были точными, спокойными, он не мог позволить себе чего-то более интимного. Она осталась лишь в тонком шелковом белье, прикрывавшем нижнюю часть тела.       Плюхнувшись на кровать спиной, Одри тут же отвернулась на бок в немом протесте. Комната замерла в тишине, и лишь прерывистое дыхание нарушало покой. Прозвучало тихое, слабое, похожее на писк:       — А ты?       Простая фраза пронзила глубже, чем любые упреки. Даже сейчас, переполненная обидой и болью, она думала о нем, беспокоилась.       — А что я? — растерянно переспросил он.       Одри не повернулась, лишь ее плечи чуть вздрогнули под одеялом.       — Ты тоже ложись, — прошептала девушка в подушку, но в этих словах не было ни вызова, ни кокетства — лишь усталая, почти материнская забота, пробившаяся сквозь все негативные эмоции.       Простой, искренний порыв обезоружил окончательно. Малек молча постоял еще мгновение, глядя на ее хрупкую фигуру, а затем быстрым, почти порывистым движением снял с себя плотный темный джемпер и брюки.       Мужчина медленно, почти невесомо, пододвинулся ближе и осторожно приобнял Одри сзади, прижавшись грудью к оголенной спине. Губы коснулись ее плеча с какой-то болезненной нежностью, словно он пытался этим прикосновением извиниться за всю причиненную боль.       Одри не сопротивлялась, но по щеке, прижатой к подушке, медленно скатилась слеза — тихая, почти незаметная. Она не хотела, чтобы он снова видел ее слезы. И не хотела показывать, как сильно эта близость одновременно ранит и исцеляет.

***

      Воспоминание ударило точной внезапной вспышкой. Ледяные струйки все еще скатывались по коже, вызывая содрогание от осознания всей глубины того провала. Больно было не только физически: сама мысль о тех слезах, о том, что он видел ее такой беспомощной, заставляла все внутри сжиматься от острого стыда и жалости к себе. Этот обрывок памяти оставался раскаленным ножом в груди.       Одри провела мокрой ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки кошмара, и оперлась о холодный кафель, чувствуя, как подкашиваются ноги. Голова непроизвольно вскинулась вверх, навстречу воде — легкая бессознательная надежда, что она сможет смыть не только следы вчерашнего макияжа, но и эту гнетущую тяжесть внутри.       Он пообещал, что они поговорят и все обсудят. Что он даст хоть какое-то логическое объяснение своему поведению, поэтому Одри решила, что будет смиренно ждать. Лучшее, что она могла сделать, конечно, лишить его этих глупых оправданий и громко хлопнуть дверью, далее по жизни делая вид, что Малека Синнера не существует. И это было бы правильно, так поступила бы каждая уважающая себя девушка. Но либо Одри не так уж и сильно уважала себя, либо это просто было не в ее характере. Она не может поступить так с человеком, к которому так привязалась, в котором видела не только холодного профессора, но и того, кто способен на неподдельную, хоть и запоздалую, нежность.       «Ты ненормальная. Он крутит тобой, как хочет, а ты все равно пытаешься разглядеть в нем нежность и даешь вторые шансы…»       И даже сейчас, стоя под душем и чувствуя, как дрожь пробирает все тело, она понимала, что сквозь боль, обиду и ярость в ней жило одно невыносимо острое, почти физическое ощущение. Нехватка. Нехватка его прикосновений, тех самых грубых и уверенных, что оставляли на коже след, будто прожигали до самой души. Нехватка его рук, которые знали, как держать ее так, чтобы она трепетала и наслаждалась. Нехватка его низкого хриплого голоса, с тем самым властным шепотом на ухо.       «Вот возьму и наброшусь на него, как только он появится. Говорят, в токсичных отношениях с мудаками самый ошеломительный секс. Назову его… «прощальный»… Выпущу всю эту дурацкую тоску, всю злость. А потом выслушаю его красивые оправдания и уйду. Да, точно уйду. Мне просто нужно напоследок…»       Мысль оборвалась на полуслове. Вода с глухим рокотом устремилась в слив, будто унося с собой остатки сомнений. Одри шагнула из душа и в зеркале на нее уже смотрела красивая, почти свежая девушка с темными влажными прядями волос, с которых стекали капли на плечи. Без грамма косметики, с сияющей кожей и странной искоркой в глазах, она казалась себе… другой. Не такой слабой, не такой беспомощной, какой была еще полчаса назад.       Уголки губ дрогнули в легкой улыбке. Плотнее закрутив полотенце вокруг тела, босые ступни коснулись прохладного мрамора, заряжая каждую клетку свежей энергией. Подняв подбородок, она начала изучать каждую деталь интерьера его жилища, оставляя за собой мокрые следы на полу.       «Ладно, раз притащил меня сюда, значит, я начинаю свое расследование. Вдруг у него все-таки и в правду есть жена? Присутствие женщины не так уж и легко устранить»       Одри медленно прошлась по коридору, пальцы невольно потянулись к стенам, словно пытаясь через прикосновение понять хозяина этого пространства, разгадать его секреты. Абстрактные картины в черных рамах завораживали — она ловила себя на том, что ищет в серебристо-графитовых линиях хоть намек на хоть какие-то эмоции. В глаза бросился пышный живой цветок на полу, а мысль о том, что профессор может бережно поливать растение с улыбкой на лице, показалась невероятно трогательной и интересной.       Когда девушка вернулась в спальню, охватило странное чувство. Зеркальный потолок заставлял чувствовать себя одновременно и пойманной, и парящей, а в самые интимные моменты наверняка было бы очень возбуждающе рассматривать себя в нем. Широкая кровать манила к себе воспоминанием о его ночном тепле, о том, как он прижимал ее к себе с той смесью жадности и нежности, искреннего раскаяния. Но больше всего привлек внимание шахматный столик в углу комнаты. Фигуры из черного и прозрачного стекла замерли в напряженной тишине, разбросанные по полю в хаотичном порядке.       «Он играет сам с собой?.. Грустно и одиноко. А еще ведь и сам усмехался с того, что у меня почти нет подруг»       В голове тут же всплыл образ: Малек, сидящий здесь совершенно один, переставляющий фигуры в тишине этой огромной пустой квартиры. Одри медленно провела ладонью по шахматной доске, чувствуя холод стекла под пальцами. Взгляд скользнул по кровати без одеяла, по строгим линиям интерьера, и внезапно стало до боли ясно, насколько это пространство было лишено жизни.       Хватает ли ему того, что он находит в университете, в своей работе? Или ему иногда нужно просто… чье-то тепло? Например, женское. Чтобы кто-то согрел эту постель не только страстью, а обычной, простой близостью, объятиями и робкими поцелуями? Чтобы по утрам его будили нежные руки, а не будильник? Чтобы в этих комнатах звучал не только его бархатный голос, а еще и женский смех — глупый, беззаботный, живой. Одри представила, как он просыпается один в этой бездушной спальне. Как возвращается с работы в тишину, ужинает в одиночестве за своим огромным столом на кухне. И от этих образов в груди заныло странное чувство жалости, которое он наверняка ненавидел больше всего на свете.       Впрочем, может, одинок он никогда и не был, и Одри снова надумала себе вымышленную картину, как обычно. Она с силой тряхнула головой, словно пытаясь выбросить из себя эти навязчивые, ненужные раздумья. Слишком любила выдумывать всякие несуществующие драмы.       Вновь направляясь обратно в коридор, обратила внимание на едва приметную дверь в глубине зала — ту самую, что была плотно закрыта. Любопытство заставило сердце учащенно забиться и медленно подобраться к нужному месту. В голове пронеслись самые безумные предположения, и она на мгновение зажмурилась, готовясь увидеть нечто вроде красной комнаты Кристиана Грея — с плетками, наручниками и прочей атрибутикой для жаркого и опасного секса, это было бы так в его стиле. Но, к счастью или к сожалению, за дверью скрывался всего лишь его рабочий кабинет.       Войти внутрь без его ведома Одри не решалась — это показалось бы ей верхом бестактности. Вместо этого она лишь приоткрыла дверь на пару сантиметров и заглянула в щель. Пространство было таким же строгим: массивный стол, стопки бумаг, мониторы, красивое панорамное окно напротив. На первый взгляд ничего личного, ничего, что раскрывало бы его с новой стороны. Но, скорее всего, так лишь казалось и внутри было сокрыто нечто большее. И хоть все ее существо рвалось обратно, жаждало проникнуть в кабинет, разгадать каждую из его загадок и наконец понять, кто же Малек на самом деле, Одри пересилила себя. С глубоким, почти физически ощутимым усилием воли развернулась и медленно вернулась в гостиную.       Просторная комната вновь встретила тишиной. Скинув мокрое полотенце на диван, она осталась стоять совершенно нагая, ощущая прохладу воздуха на коже. Одри чувствовала себя одновременно и нахалкой, вторгшейся в чужое пространство, и заложницей обстоятельств, не знающей своих прав. Могла ли она вот так просто открыть его холодильник, включить чайник, прикоснуться к его вещам? Живот предательски заурчал, напоминая, что нужно поскорее поесть, но мысль о том, чтобы рыться в его кухне, вызывала странный стыд. И где он вообще находится в субботу утром? Может, встретился с той самой Каролин, о которой она уже успела забыть за все эти дни?       Внезапный щелчок открывающейся двери заставил Одри резко вздрогнуть. Она застыла на месте, инстинктивно прикрыв грудь рукой, словно пытаясь стать невидимой, но не имея возможности пошевелиться. В проеме появился Малек — все еще в верхней одежде, с немного растрепанными после дороги волосами. Увидев ее, растерянную, абсолютно нагую посреди его гостиной, серые глаза на мгновение округлились от неожиданности. Но это длилось всего секунду. Уже через мгновение он довольно облизнул губы, и на замену растерянности пришли те самые привычные чертики и игривость. На губах расползлась медленная, хищная ухмылка, словно вернулся тот самый Малек, соблазнительный и дерзкий. Тот не спеша снял пальто и, не глядя, бросил его на диван, точно в то же место, где лежало мокрое полотенце.       — Доброе утро, моя драгоценная, — прозвучал его спокойный голос, в котором явно слышались нотки насмешки и удовольствия. Он сделал шаг вперед, взгляд скользнул по ее смущенной фигуре. — Как себя чувствуешь?       «Опять! Опять назвал своей драгоценной!»       — Все нормально, — сдавленно пробормотала Одри, глядя куда-то мимо него. Она чувствовала, как горит все тело, но не могла пошевелиться, не могла протянуть руку к полотенцу и укрыться.       Малек сделал еще один шаг, и взгляд на мгновение задержался на ее груди, которая из-за прикрывающей руки казалась чуть объемнее.       — Знаешь, в этом даже что-то есть. Когда ты уставший приходишь с работы, а дома тебя встречает красивая обнаженная женщина.       — Оставь это. Ты, кажется, собирался со мной поговорить, — Одри закатила глаза и уперлась поясницей в столешницу.       Все напряжение, вся та темная, зовущая страсть, что витала в воздухе, будто испарилась, уступив место холодной собранности.       — Удивлен, что ты так хорошо помнишь вчерашний вечер. Ты была… очень не в себе.       Одри почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она решила не признаваться, что ее память — это одно большое белое пятно, прерывающееся лишь обрывками: чужие улыбки, смутные силуэты мужчин у бара, а потом резкий переход. Уже здесь, в этой спальне, с лицом, мокрым от слез, и комом в горле. Вместо ответа она лишь высокомерно выгнула бровь, оставляя его в догадках.       Словно порвав невидимые нити, приковывавшие ее к месту, девушка быстро прошла к дивану, схватила еще влажное полотенце и ловко обернула вокруг тела, скрестив концы на груди. Даже после всей близости, после того как он исследовал каждую линию этого тела в страстных объятиях, внутри поднималось странное чувство стыдливой неловкости.       Одри плюхнулась на диван, наблюдая, как Малек, погруженный в свои мысли, неподвижно стоял, уставившись в одну точку. Его руки были глубоко засунуты в карманы брюк, а поза выражала глубокую задумчивость. Казалось, он полностью отгородился от внешнего мира, решая какую-то сложную внутреннюю задачу.       — Ну? — Одри выгнула одну бровь. — Либо говори, либо вези меня домой. Я хочу есть.       Профессор медленно поднял на нее взгляд, затем так же неспешно подошел и встал напротив. Тяжелый, почти усталый вздох вырвался из груди.       — Значит, сначала поешь, и потом…       — Хватит, — девушка громко прервала его на полуслове и вскинула руку. — Ты прекрасно знаешь, что мне сейчас нужно.       Малек не решился сесть рядом, так и стоял рядом, а потом совершенно спокойно выпалил:       — Я просто хотел извиниться, Одри. Я не должен был так с тобой поступать и оставлять в неведении.       — Отличное объяснение, спасибо, Малек. Теперь-то мне все стало понятно.       — Я констатирую факт. Решил, что мне нужно дистанцироваться. Это не сработало. Тот факт, что ты сейчас здесь, подтверждает, что это не сработало ни для одного из нас.       — У тебя кто-то есть? В этом проблема? — резко спросила Одри, напряженно наблюдая за ним. В голове снова всплыла непонятная Каролин, странные слухи про Селену. Хоть и последние уже отсеклись, первая все равно иногда всплывала в голове.       — Нет, — он на секунду замолк, глядя куда-то мимо силуэта девушки. — В последнее время я был поглощен… некоторыми делами. Они требовали полного внимания и выбили меня из колеи. Это не оправдание, но это причина.       Одри медленно выдыхает, ее взгляд становится пристальным.       — Какие дела?       — Те, что лучше не обсуждать, — Малек ответил слишком тихо. — Пока это не имеет значения.       — То есть отстранился от меня и так себя вел из-за… дел? — ее голос дрогнул от обиды и непонимания. Звучало отвратительно глупо, неужели существовали какие-то странные дела, которые могли заставить так быстро отстраниться от девушки и вести себя ужасно некрасиво по отношению к ней?       — Не из-за дел, — поправил он спокойно. — Из-за того, как они на меня повлияли. Есть вещи, которые… меняют твое восприятие. Заставляют пересматривать приоритеты и иногда ошибаться в выборе.       Он сделал паузу, глядя на ее сжатые кулаки и то, как Одри нервно покусывает губы.       — Я не хотел переносить это на тебя. Показалось, что дистанция — лучшее решение, но я ошибся.       — Да, ты ошибся, Малек. Ты вечно говоришь мне про осознанность, про то, что эмоции нельзя блокировать и нужно делать, как подсказывает сердце, а не разум, а сам решил повести себя как неразумный мальчишка.       Уголок его губ дрогнул — не улыбка, а скорее признание ее правоты, что было весьма ценно от такого персонажа, как Малек Синнер.       — Да, это любопытно. Учу тебя тому, в чем сам не силен. Возможно, я хотел, чтобы ты избежала моих ошибок.       — А кто поможет избежать их тебе?       — Возможно, ты, — Малек внимательно посмотрел на девушку и снова улыбнулся. — Если, конечно, захочешь иметь дело с тем, кто учит, но не умеет следовать своим урокам.       Одри прикрыла глаза руками и тяжело вздохнула. Все было слишком странно, звучало слишком странно. Разобраться в этом было почти нереально, она не могла заставить его рассказать, что же там такого случилось, но без этого картина до конца не прояснялась.       — Я ненавижу себя за то, что я слишком мягка к тебе. Нужно было дать тебе смачную пощечину и убежать сломя голову, но я как дура сижу тут и выслушиваю тебя, и оттаиваю от всех оправданий, — женский голос дрогнул, она лишь покачивала головой и не верила в то, что это все в действительности происходит.       — Одри, именно твоя «мягкость» и есть настоящая сила, — Малек сделал решительный шаг вперед. — Убеждать людей — легче легкого. Но остаться, осознавая всю ситуацию, требует куда больше мужества.       Он присел рядом с ней на диванчик и как-то ласково сжал ее оголенное колено.       — И я благодарен, что ты осталась. Даже если сейчас тебе кажется, что это глупо.       Одри молчала, чувствуя, как эти слова эхом отдаются в ее голове. Да, она была мягкой. Слишком мягкой. Эта мягкость распространялась на всех вокруг: на однокурсницу, вечно жалующуюся на жизнь, на случайного уличного кота, на старушку-соседку, которой она помогала донести сумки. Она никогда не могла пройти мимо чужой боли, всегда готовая подставить плечо, выслушать, помочь.       С Малеком эта мягкость становилась другой — трепетной, глубокой, почти болезненной. Когда она смотрела в его глаза, хотелось не просто пожалеть, а раствориться в нем. Простить все ошибки, все отстраненности и резкие слова. Обнять так крепко, чтобы он забыл о всех своих демонах и сомнительных делах. Целовать его нежно, медленно, без остатка. Прижать к себе и никогда не отпускать, спрятать от всего мира, никому не отдавать. Это до ужаса пугало, потому что такая всепоглощающая нежность не оставляла места для защиты. Одри оставалась абсолютно безоружной перед профессором, и где-то в глубине души понимала, если он снова оттолкнет, на этот раз это разобьет ее всерьез.       Конечно, девушка могла злиться. До хрипоты, до слез, до сжатых кулаков, что и стоило бы делать. Могла обижаться так, что казалось, сердце вот-вот разорвется от несправедливости, ведь Одри давала себе слово быть жестче, холоднее, острее. Но сейчас, глядя на это озадаченное лицо напротив, на почти растерянную уязвимость в его глазах, все эти барьеры рушились сами собой.       Все существо будто вздыхало с облегчением. Хотелось просто сдаться, перестать бороться, перестать анализировать, перестать ждать подвоха. Разжать пальцы и позволить всему случиться. Оттаять окончательно и бесповоротно, чувствуя, как лед обиды тает под теплым светом его внимания. Простить, принять, и наконец-то подпустить достаточно близко, чтобы стало страшно, но уже не от потери, а от этой новой, хрупкой и всепоглощающей близости.       — Ты меня измучил, — прошептала Одри, и в ее голосе была абсолютная капитуляция. — Я больше не могу бороться.       Малек закрыл глаза на мгновение, словно принимая на себя всю тяжесть слов. Когда он снова посмотрел на нее, сомнений в его глазах не осталось.       — И не надо, — хрипло выдохнул он.       Резким движением он развернулся, впился пальцами в ее щеки. Его губы не просто прикоснулись — они впились, почти раня, но она ответила с той же силой и без промедлений. В этом поцелуе не было нежности, только огонь и та невыносимая тоска, что копилась неделями. Одри тут же ответила, вцепившись в его рубашку так, что ткань грозила разорваться. Она тянула ближе, еще ближе, теряя дыхание, но не останавливаясь. Губы двигались в такт его яростному ритму, зубы слегка задевали его нижнюю губу: не больно, но достаточно, чтобы он почувствовал ее отчаяние. Малек резко оторвался, чтобы перевести дух, его лоб прижался к её.       — Больше не отпущу, — прошептал он хрипло. — Никуда.       Одри закивала, не в силах вымолвить ни слова, и резким движением перебралась на него, оказавшись сверху. Они продолжили исступленно целоваться: Малек полностью превратил поцелуй в горячий, властный акт обладания. Язык мужчины скользил по ее небу, ища самые чувствительные точки, а Одри отвечала таким же натиском, кусая его нижнюю губу в отчаянной попытке отвоевать хоть немного контроля.       Руки профессора скользили по ее изгибам с абсолютной уверенностью, не задавая вопросов, а утверждая право. Право на то, чтобы обладать ею безоговорочно, назло всем, особенно ему самому. Жесткая ладонь ухватила Одри за затылок, вплетаясь в ее мокрые волосы, удерживая ее на безумной, но необходимой траектории. Нежная кожа горела под каждым его прикосновением, но это было мучительно приятно, так, что хотелось еще и еще. Их дыхание срывалось с губ в один приглушенный стон. В этом поцелуе была лишь острая, всепоглощающая потребность, которая выжгла остатки разума.       Одри потянулась свободной рукой к его рубашке, чтобы скорее расстегнуть все пуговицы и сорвать с него одежду, но Малек нежно перехватил тонкое запястье. Он вновь прервал поцелуй, резко отстранившись всего на дюйм, а его глаза блестели хитростью и довольством.       — Нет, — выдохнул он с легкой ухмылкой, которая совершенно не соответствовала накалу момента. — Сегодня у нас не будет секса, моя драгоценная.       Она замерла, тяжело дыша. На лице появилось смесь разочарования с изумлением от того, что это действительно говорит Малек. Малек Синнер, который, кажется, был готов поиметь ее в совершенно любом месте в любое время.       — Что? — выдохнула она. — Почему?       — Хочу растянуть это ожидание. Хочу, чтобы ты сходила с ума от желания еще несколько дней, — Малек медленно провел пальцем по ее припухшей нижней губе, завороженно наблюдая за этим зрелищем. — Представь, каким будет наш следующий раз после небольшого… воздержания. Ты будешь кричать так громко, что соседи наверняка вызовут полицию. А я не смогу остановиться, пока мы оба не потеряем сознание от наслаждения.       Мужские губы на последок коснулись тонкой девичьей шеи.       — Поверь, игра стоит свеч.       Одри тяжело вздохнула, совершенно восхищаясь его наглостью и безумством, и резко поднялась с колен.       — Ладно, раз так… — она отошла к кухонному острову, облокотившись на столешницу. — Значит, заказывай мне еду. Или продукты, и я сама что-нибудь приготовлю.       — Определённо хочу второе, — Малек откинулся на спинку дивана, его взгляд снова скользнул по ее фигуре. — Я с огромным удовольствием буду отвлекать тебя на каждой ступеньке этого кулинарного процесса.

***

      Малек заботливо накинул на девушку свою темную рубашку. На ней она болталась, как платье, но почему-то выглядела в ней даже сексуальнее, чем без ничего. Сам он переоделся в просторную футболку и мягкие штаны, и Одри с упоением наблюдала за каждым его движением. Ей хотелось врезать эту картинку в память навсегда: мучитель ее бессонных ночей и властелин фантазий, сидит напротив в мятой домашней одежде, с влажными темными волосами после душа, и с абсолютным удовольствием уплетает яичницу, которую она сама только что приготовила.       Выглядело это так нереально, словно сцена из романтической комедии: сначала скандалы и выяснения отношений с утра пораньше, потом быстрое сумбурное примирение, а далее — поцелуи, совместный завтрак… а там, глядишь, и до «любви до гроба» недалеко.       Любовь ли это была сейчас? Вряд ли. Люди, которые по-настоящему любят, не исчезают в молчании, не играют в прятки с чувствами, не причиняют боль. Малек поступал иначе — то приближаясь, то отстраняясь, и это было далеко от того светлого, безусловного чувства, о котором пишут в книгах.       Да и сама Одри не узнавала в своих переживаниях ту самую любовь, которую представляла в лучших фантазиях. То, что она чувствовала к нему, было огненным вихрем — окрыляющим, трепетным, пьянящим. Оно заставляло сердце биться чаще, а душу парить, но где-то в глубине она понимала: настоящая любовь не должна быть такой болезненной и запутанной. Она должна согревать, а не обжигать, исцелять, а не ранить. Возможно, это была лишь иллюзия, тень любви, рожденная страстью и жаждой быть нужной. Но что-то подсказывало, что искреннее, чистое чувство не требует таких усилий и не оставляет после себя столько сомнений.        Если бы нужно было дать этому состоянию название, точнее всего подошло бы «одержимость». Одержимость, которая вспыхнула слишком быстро, что въелась в кровь за считанные недели. Его присутствие стало необходимым, как воздух, а его отсутствие вызывало физическую ломку. Даже осознавая эту токсичную связь, она не могла и не хотела отказываться от своей зависимости, как курильщики не могут отказаться от сигарет и ищут миллион оправданий, чтобы не бросать эту гадость, как пьяницы не могут оказаться от выпивки и каждый день говорят себе «завтра точно покончу с этим». В моменты, когда Малек был рядом, все обретало смысл. Боль, сомнения, унижение — все это отступало перед одним его прикосновением. И ради этих мгновений она готова была платить любую цену.       — Ты был на работе? — поинтересовалась Одри, облизывая ложку с остатками йогурта, который она нашла в его холодильнике.       — Я ездил на встречу с коллегами по делу Ван Де Рона.       — И как все прошло? Наши старания дали свои плоды?       — Признаюсь, с ними трудно работать. Почти невыносимо, — ответил Малек, неопределенно поведя плечом. — Но мы зацепились за кое-что из твоих заметок.       — Правда?! — восторженно воскликнула она, подавшись чуть вперед к Малеку. — За что? Расскажи мне!       Мужчина улыбнулся и провел по мокрым волосам девушки, которая сидела прямо рядом с ним и жадно доедала свой завтрак. Она резко замерла и посмотрела на него.       — Как же я тебе расскажу, Одри? Это конфиденциальная информация, которую нельзя распространять.       — То есть в архиве ты выложил мне все в подробностях и в красках, сам позволял копаться в его деле бессчетное количество раз, а сейчас говоришь про какую-то конфиденциальную информацию?       Малек снова рассмеялся, тихо и бархатно.       — Тогда мы были на работе и мне была нужна твоя помощь. Сейчас мы находимся у меня дома и ни о какой работе речи и быть не может.       — Ясно, ты просто воспользовался моим невероятно острым умом и нечеловеческой проницательностью, а сейчас пытаешься увиливать от темы, — она наигранно нахмурилась, пытаясь сделать вид, будто она по-настоящему оскорблена и расстроена.       Видеть ее личико таким было невыносимо, поэтому резким движением профессор за талию притянул к себе Одри и интимно шепнул ей на ухо:       — Да-а-а, Одри, ты действительно была тогда мне необходима. Но я нуждался не только в твоем уме, но и в твоем невероятно красивом личике и приятном запахе.       Довольно закусив губу, она слегка хмыкнула, и в этом звуке смешались торжество и снисходительность. Не говоря ни слова, Одри мягко похлопала его по щеке — жест, полный иронии: они оба отстранились и заговорили в привычной расслабленной им манере.       — Во сколько ты заканчиваешь в четверг? — поинтересовался Малек, разливая воду из графина в два бокала.       — Если меня снова не запрет в своем кабинете мисс Шарлиз, то… часа в три? — задумчиво протянула Одри, сжимаясь от одной лишь мысли, что вновь придется сидеть с этой неприятной женщиной и слушать ее недовольства.       — Отлично, мы как раз состыковались по времени.       — Для чего?       — Свожу тебя в архив Нормана. Мой давний приятель им владеет, поэтому он будет открыт исключительно для нас двоих. Ты обязана рассмотреть там все, что только захочешь, без огромного скопления людей.       — Правда?!       Одри, не сдержав порыва эмоций, накинулась на него с объятиями. Архив Ларса Нормана был культовым и легендарным, это место, о котором психиатры и студенты старших курсов говорили с благоговейным трепетом. В нем хранились не просто документы — это была сокровищница запретных знаний. Рукописные дневники с наблюдениями, которые современная психиатрия боится публиковать. Аудиозаписи сеансов, где слышен момент распада человеческой психики. Чертежи приборов, способных измерять боль и экстаз. И самое ценное, его «коллекция случаев», подробнейшие истории болезней, где гениальные прозрения соседствовали с чудовищными нарушениями медицинской этики. Университет даже организовывал туда экскурсии несколько раз за год, но все разы Одри отказывалась — билет стоил неподъемно дорого, и если бы она его купила, пришлось бы выбирать между поездкой и возможностью нормально питаться до следующей стипендии.       А теперь Малек вел ее туда сам. Без толп, без ограничений по времени, просто чтобы она могла прикоснуться к истории своей профессии.       — Ты не шутишь? — прошептала она, все еще не веря. — Правда сходим?       — Когда дело касается психиатрии — я никогда не шучу, — чтобы Одри не задушила его своей хваткой, ему пришлось мягко отодвинуться, наблюдая за тем, как горят изумрудные глаза от восторга. — Придется терпеть мое общество целый день.       — Это я тебя буду терпеть, — фыркнула она, но сердце колотилось от радости. Не только из-за архива. Из-за того, что он помнил и что он видел, как сильно ей этого хотелось.

***

      Оказавшись дома только под вечер, Одри плюхнулась в кровать и зажмурилась. Вся эта буря эмоций, казалось, отступила — она снова чувствовала себя окрыленной, почти счастливой. Вспоминала, как он смотрел на нее, когда говорил об архиве, как в его голосе звучала та самая редкая теплота. Но где-то глубоко внутри оставался неприятный, едва уловимый осадок.       «Какие именно «дела» могли заставить его так внезапно отстраниться? Что-то серьезное… что-то, о чем он не готов говорить. Может, это связано с работой? Или с прошлым, о котором я ничего не знаю?.. Он смотрит на меня так, будто ничего не случилось и снова ведет себя как обычно, но эта тень между нами никуда не делась. Малек скрывает что-то важное и я не смогу двигаться дальше, пока не пойму что именно.»       Мысли медленно уплывали, становясь все более размытыми, пока окончательно не растворились в наступающем сне. Прежней тяжести, что сжимала грудь еще вчера, уже не было, ведь между ними снова протянулась та невидимая нить понимания, которая грела изнутри. Малек снова был рядом, не в комнате, а в сердце, и этого пока что было достаточно, а остальное наверняка приложится со временем.