Патологическое влечение

      Одри стояла перед зеркалом в университетском холле, вглядываясь в свое отражение с легким раздражением. Все было не так: укладка лежала не с той небрежностью, темное платье скрывало фигуру вместо того, чтобы подчеркивать изгибы. Сегодня она напоминала скорее скромную послушницу из церковной школы, а не ту самую роковую студентку, образ которой так тщательно выстраивала в голове.       Окружающий шум, смех, обрывки разговоров, шаги по мраморному полу, доносился до нее как сквозь воду. Все внимание было приковано к двери, из которой вот-вот должен был выйти Малек, наконец разобравшись по рабочим вопросам со своим коллегой. Тяжело вздохнув, девушка недовольно цокнула и оперлась спиной на стену. Носок туфли бессознательно выводил на полированном полу нетерпеливые круги, но все существо было погружено в сладкое предвкушение от того, что совсем скоро откроется ее взору.       Мысленно она уже бродила по легендарному архиву Нормана, представляя пожелтевшие страницы дневников, причудливые приборы и ту неповторимую атмосферу гениального сумасшествия. Одри завороженно думала об этом, представляя, как прикоснется к истории, как увидит своими глазами свидетельства величайших открытий и самых темных заблуждений ученого…       Внезапно прямо рядом со своим носком она увидела дорогие, идеально чистые мужские кроссовки, которые остановились рядом. Студентка вскинула голову и замерла, перед ней стоял Брэм. Как обычно одет с иголочки, но в стиле дорогой небрежности: темное поло с коротким рукавом идеально сидело на широких плечах. Его бицепс, напряженный и округленный, был, казалось, явно больше их голов вместе взятых. Парень стоял, скрестив руки на огромной груди, и широко улыбался.       — Привет, Одри, ты… выглядишь потрясающе, — его голос прозвучал искренне восхищенно, осматривая ее образ и задерживаясь на темных волнах и алой помаде.       — Привет, спасибо… — смущенно пробормотала та, чувствуя, как нарастает внутренняя паника.       Перед ней стоял определенно не тот человек, которого хотелось увидеть. Мысль о том, что в любой момент из-за угла может появиться Малек и застать их в этой, казалось бы, невинной беседе, заставляла сердце биться чаще и нервничать. После всех недавних бурь и сложных примирений, мысль о новой волне ревности или холодности профессора пугала до дрожи.       — Я достал два билета на матч! — продолжил он, сияя от гордости и потянувшись к рюкзаку. — Было непросто, но я смог. Кажется, кому-то другому придется понаблюдать за игрой из-за ограждения.       Брэм достал два продолговатых билета в элегантной черно-голубой гамме и протянул их Одри. Она машинально взяла их, и лишь когда прохладная бумага коснулась пальцев, ее пронзило четкое воспоминание: она сказала «да» тогда, на эмоциях, под холодным, ревнивым взором Малека, желая его задеть и уколоть. Теперь же эта необдуманная договоренность висела тяжелым грузом, угрожая хрупкому спокойствию, которое им с таким трудом удалось выстроить. А отказывать прямо сейчас было неудобно: все же Брэм подсуетился только ради нее.       — Ого… — студентка замялась, сжимая в руках злополучные билеты. — Спасибо… Я думала, все билеты были распроданы еще месяц назад.       — Так и было, — Брэм самодовольно улыбнулся, явно гордясь собой. — Но я кое-кому позвонил, кое-что пообещал… и мне вручили эти два билетика. Второй ряд!       Он с гордостью выпрямился, ожидая ответного восторга, а Одри почувствовала, как лицо застывает в неестественной улыбке. Глупый футбол… Она бы с большим удовольствием провела три часа, разбирая архивные записи о случаях паранойи, чем смотрела бы, как взрослые потные парни бегают за мячом и матерятся друг на друга.       «Боже, если Рут узнает, что Брэм дал мне билеты, то точно умрет от счастья… И, конечно же, потащит меня с собой, будет кричать во все горло слова поддержки, а я буду сидеть и умирать от скуки и ужаса…»       Мысль пойти одной казалась еще более невыносимой. Стоило ей появиться там без сопровождения, Брэм наверняка воспользуется моментом, чтобы устроить «случайную» встречу и попытаться куда-нибудь ее заманить, а еще вполне может считать это добрым знаком. А давать ложных надежд совсем не хотелось.       В голове возникла одна совершенно абсурдная картинка: она и Малек сидят рядом на трибуне, его рука покоится на ее колене и они вместе пьют газировку из одного стаканчика. Одри тут же мысленно хмыкнула и едва сдержала смех. Профессор Синнер на футбольном матче? Это звучало так же нелепо, как пингвин в пустыне. Даже если бы каким-то чудом он согласился, они бы стали центром самого сочного скандала университета. Студентка и профессор, милующиеся на публике? Ректорат бы точно сошел с ума от счастья.       Одри с тоской посмотрела на разноцветные билеты в своей руке. Казалось, из этой ситуации не было ни одного достойного выхода, но отчаянно пытаясь выиграть время, она украдкой глянула на дату и с наигранным сожалением воскликнула:       — Че-е-е-рт, это же через три дня? Брэм, прости, я работаю допоздна!       Улыбка мгновенно сошла с лица парня, сменяясь разочарованием.       — Это… очень грустно. Может, я попробую тебя отпросить? Где ты работаешь?       — Я… я работаю в офисе профессора Синнера, — пробормотала девушка, запинаясь, как вдруг уловила движение позади Брэма.       Из кабинета наконец вышел Малек. Его элегантная фигура замерла в дверном проеме, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ним двоим. Одри почувствовала, как по спине пробежали мурашки, когда его бровь едва заметно поползла вверх, выражая безмолвное, но красноречивое недовольство.       — А он, сам знаешь, — продолжила она, чувствуя, как голос становится тише. — Непреклонен во многих вопросах и…       Одри застыла и не договорила, с ужасом наблюдая, как Малек приближается к ним двоим. Каждый его шаг отдавался в напряженном сознании гулким эхом, его челюсть была сжата. Воздух вокруг словно сгустился, стало трудно дышать, но виду нельзя было подавать: не дай Боже Брэм что-то заподозрит.       «Не-е-е-т, только не закатывай мне тут сцену ревности, умоляю… Только не при нем»       — Одри, здравствуйте, — произнес Малек, и его голос, низкий и совершенно бесстрастный, резанул слух своей неестественной громкостью в почти опустевшем холле.       Прежде чем она смогла вымолвить слово, Брэм, сияя непринужденной улыбкой, шагнул вперед.       — Профессор Синнер, добрый день! Мы как раз обсуждали с Одри ее график. Я достал два билета на наш футбольный матч в субботу, и, возможно, вы могли бы отпустить ее пораньше? Это будет… — он коротко глянул на Одри, который должен был выглядеть как заговорщицкий, но вызвал у нее лишь желание провалиться сквозь пол. — Очень особенный вечер.       Глаза Одри округлились от ужаса. Она чувствовала, как сердце готово выпрыгнуть из груди от шока и растерянности от услышанного. Ее взгляд начал лихорадочно метаться между Малеком и Брэмом: от ледяного лица профессора к беззаботно улыбающемуся парню, который даже не подозревал, что именно сейчас на душе у преподавателя.       «Боже, только не это… Он сошел с ума, какой, мать вашу, особенный вечер? Что за ужас он несет?…»       Одри наблюдала, как длинные пальцы Малека незаметно сжимаются в кулаки. Видела, как напряглись его широкие плечи, и этот едва заметный жест был страшнее любой открытой угрозы.       — Особенный вечер? — переспросил он. Тон оставался ровным, но в нем появилась опасная, шелестящая нотка. — Как трогательно.       Каждая секунда казалась пыткой. Студентка кусала губы до боли, полностью игнорируя Брэма, внимание было приковано к профессору, к малейшим изменениям на его лице, к напряжению в его позе. Хоть она уже и не работала с профессором официально, ему не потребовалось ни секунды, чтобы растерянно осмотреть ее.       И дело было вовсе не в ее лжи о совместной работе. Все его существо сосредоточилось на другом — на том, как этот самоуверенный парень осмелился смотреть на нее, как посмел приглашать куда-то, заигрывать, строить планы на «особенный вечер». Малек даже не взглянул на Одри, вся его ярость, холодная и сконцентрированная, была направлена на Брэма. Никто не имеет права посягать на то, что принадлежит ему.       — Я никогда не отпускаю своих сотрудников раньше, мистер Хоторн. Особенно ради развлечений, — строго отчеканил мужчина. — Свидания с моими сотрудниками лучше назначать в нерабочее время. Если, конечно, у вас есть на это их согласие.       Брэм заметно стушевался. Уверенная улыбка растаяла, словно воск под паяльной лампой. Он беспомощно переступил с ноги на ногу, и Одри показалось, что она даже слышит, как по его самолюбию проехались этими ледяными словами.       А внутри нее самой бушевал настоящий ураган. Уже не страх, не смущение, а чистое, пьянящее восхищение. Эта ревность, столь яростная и неприкрытая, заставляла кровь бежать быстрее и сердце стучать громче, чем следовало бы. Он даже пальцем не пошевелил, а уже поставил парня на место, хоть тот и не заслужил подобной грубости за свои нежные возвышенные чувства. Одри незаметно прикусила губу, пытаясь скрыть довольную улыбку, что так и рвалась наружу. Пусть это было дико, пусть по-звериному, но в этот момент она чувствовала себя… его. Его единственной, его драгоценной, его собственностью. И ей это безумно нравилось.       — Понял… Извините, — пробормотал Брэм, слабо кивая головой. Его поза выражала полную капитуляцию.       Малек не удостоил его больше ни взглядом, ни словом. Он повернулся к студентке и быстро бросил:       — Идемте, Одри. Мы торопимся.       Она кивнула, на секунду встретившись глазами с совершенно растерянным Брэмом, и затем, попрощавшись, пошла за профессором, чувствуя, как где-то в горле колотится от смеси облегчения и странного, щекочущего нервы восторга.       Когда они отошли на безопасное расстояние, Одри, украдкой оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг ни души, прильнула к мужскому телу. Пальцы мягко обвили его мускулистое предплечье, притягивая ближе.       — Это было так умилительно, — прошептала та, и в голосе звенел сдерживаемый смешок. — Я просто в восторге от твоей ревности.       Под ее ладонью напряглись мышцы, и это лишь заставило улыбнуться еще шире.       — Ты знаешь, что я ненавижу делиться, — сквозь зубы процедил Малек. — Такие, как он, тебе не пара.       — Разве? Он такой накачанный, хороший, уважает мои чувства и даже не исчезает без объяснений. И точно не делает вид, что меня не существует на следующий день после очень жарких поцелуев.       — Решила на моих нервах поиграть? — голос был низким и опасным, как рычание.       — Никогда, профессор, — сладко ответила Одри и провела языком по своим губам.       Она быстро поднялась на цыпочки, и пока он не успел среагировать, оставила смазанный поцелуй на его шее, прямо под линией челюсти. Яркая красная помада моментально отпечаталась, оставив красивый, вызывающий след на его безупречной коже, который сразу же пришлось стереть, чтобы не вызвать вопросов у студентов, что стояли на крыльце огромными компаниями и курили сладкие электронные сигареты и удушливый табак.       Отстранившись друг от друга, они шли на приемлемом расстоянии по длинному коридору к выходу из кампуса. Как только они оказались на улице, несколько учеников, стоявших у фонтана, повернули головы в их сторону. Профессора Синнера в университете знали почти все: он прославился своим острым умом, загадочной биографией и тем, что по нему сходили с ума даже те студентки, у которых он никогда ничего не вел. У него была холодная, отстраненная харизма, которая невольно заставляла смотреть ему вслед, даже если он просто шел мимо. И сейчас, ощущая на себе эти любопытные прищуры, Одри с гордостью расправила плечи. Вопреки всему, она гордилась тем, что именно этот мужчина, таинственный, гениальный и недоступный для других, периодически имеет ее по вечерам. Это было единственное доказательство, что она существует в его закрытом, ни для кого неизвестном мире.        — Пойдешь на этот матч поддержать своего милого друга? — спросил Малек, пока они неспешно шагали по зеленой аллее. Говорить приходилось вполголоса, что придавало их разговору оттенок интимности.       — Увы, мой строгий начальник никак не отпустит пораньше, — парировала Одри, не в силах сдержать довольную ухмылку.       — Только не расстраивайся, — уголки его губ дрогнули. — Думаю, он определенно найдет, чем тебя занять.       — Интересно, чем же? — кокетливо подняла она бровь, как раз в тот момент, когда они вышли на парковку.       Одри уловила знакомые силуэты, отчего игривое настроение мгновенно улетучилось. Напротив его машины, у огромного белого внедорожника, снова стояла она и ее подруги. Как только Одри и Малек появились на парковке, три пары глаз мгновенно устремились на них. Селена, с ее всегда безупречным макияжем и в идеально выглаженной одежде, пронзила профессора восторженным взором, полным почтительного обожания. Но когда она скользнула на свою однокурсницу рядом, в них вспыхнуло что-то острое и подозрительное. Ее подруги тут же подхватили этот немой вопрос, уставившись на девушку с нескрываемым любопытством.       Воздух на парковке мгновенно наэлектризовался. Было очевидно, что один и тот же вопрос читается на их лице: «Что она делает здесь с ним снова?», но заместо того, чтобы спросить это и как-то уколоть, они в один миг совершенно синхронно нацепили на себя натянутые улыбки и Селена прикрикнула:       — Здравствуйте, профессор Синнер! Привет, Одри!       Это прозвучало неестественно громко и фальшиво. Одри с Селеной практически не общались: за все годы обучения можно было по пальцам пересчитать их редкие разговоры, и то исключительно по учебным вопросам. Поэтому она лишь нахмурилась и кивнула головой, а вот Малека эта ситуация определенно веселила: ирония была удушающей. Всего несколько минут назад он сам сгорал от ревности, наблюдая, как Брэм воркует с Одри. Теперь же они поменялись ролями, и какой идеальный для этого момент: ведь это была Селена. Та самая Селена, одно упоминание о которой вызывало у Одри нервную дрожь. Девушка, чья безупречная внешность и наглые намеки на особые отношения с преподавателям сводили с ума. Ему даже захотелось подлить немного масла в огонь.       — Здравствуйте, девушки, — в уголках губ заиграла легкая улыбка, когда он открывал Одри дверь своей машины.       Одри, заметив его улыбку, нахмурилась и застыла на месте, так и не решившись сесть внутрь салона. Она прекрасно понимала, что он играет. Это была та самая холодная, расчетливая игра, в которой он был непревзойденным мастером. Пару мгновений назад она сама наслаждалась, наблюдая за его ревностью, а теперь он платил ей той же монетой. И что самое обидное — он делал это настолько виртуозно, что у нее перехватывало дыхание. Они с Малеком на мгновение встретились взглядами:

«Ты думаешь, это смешно?»

«Определенно, моя драгоценная»

      — Профессор Синнер, я могу завтра подойти к вам после пар, уточнить кое-какой вопрос? — спросила Селена, облокачиваясь на свой автомобиль спиной и осматривая идеальный образ мужчины. Она жадно изучала его тело, девицы рядом делали то же самое, даже не пытаясь скрыть свое восхищение и игривость.       — Конечно, Селена.       Услышав это, Одри с грохотом швырнула сумку на пассажирское сиденье и плюхнулась следом. Она закатила глаза и прикусила язык, пытаясь себя сдерживать и не допустить сцены ревности прямо при них. Все ее существо буквально клокотало от возмущения — эта притворная вежливость, писклявый голос, эта вся нелепая сцена… Малек, сохраняя невозмутимое выражение лица, плавно захлопнул за ней дверь. Его пальцы на мгновение задержались на ручке, будто он наслаждался этим прекрасным моментом. Затем неспешно обошел капот, бросая на девушек короткий кивок, и скрылся в водительской двери.       Тишина в салоне стала густой и напряженной. Одри скрестила руки на груди, глядя в окно с таким видом, будто пыталась испепелить белый внедорожник и всех его обитательниц, которые внимательно смотрели за этими двумя. Она совершенно точно знала, что после этого поползут слухи: интересно, почему профессор и студентка периодически пристают друг к другу в коридорах, она садится к нему в машину после пар и они уезжают в неизвестном направлении? Но это не волновало, на слухи было плевать: до выпуска остался месяц, а Малек как-то точно справится с ними, раз не боится так открыто отдавать предпочтение ее компании.       — Это было так умилительно, — процитировал ее недавние слова Малек, заводя мотор. — Я просто в восторге от твоей ревности.       — Ты такой чувствительный, — Одри ухмыльнулась. — Знаешь, сейчас даже задумалась: может, я все-таки сбегу от своего начальника-тирана и схожу на матч моего друга. Он, наверное, будет так рад моему появлению.       — Может, и мне дать Селене… личную консультацию?       Одри вжалась в сиденье и с драматическим вздохом вновь закатила глаза.       — Я знаю, что ты оказываешь такие услуги только мне, — проворчала она, стараясь скрыть довольную улыбку от воспоминания их последней «личной консультации» после пар.       Малек, плавно выезжая на оживленную дорогу, коротко усмехнулся.       — А я знаю, что ты никогда не убежишь от своего начальника.

***

      Величественное здание поглотило их, отрезав от шумного Лондонского мира. Воздух внутри был прохладным, насыщенным терпким букетом, здесь смешались ароматы вековой бумаги, полированного воском дуба и чего-то неуловимого, вневременного, самой истории.       Здесь не было вычурности и роскоши, лишь достоинство подлинной старины. Стены из темного камня, которые хранили в себе много ужасов, которые запечатлели истошные крики и горькие слезы подопытных Нормана. Сводчатый потолок терялся в полумраке, и свет падал не с него, а от массивных латунных бра, чьи дрожащие тени скользили по шершавой поверхности. Под ногами звенела тишина, нарушаемая лишь эхом их шагов по широким каменным плитам, отполированным до матового блеска бесчисленными поколениями посетителей.       Малек остановился на мгновение, затем с легкой, почти церемонной улыбкой предложил Одри свою руку, чуть выставив ее. Она улыбнулась в ответ, ее пальцы довольно и уверенно обхватили его локоть, а вторая рука легла ему на предплечье, прижимаясь чуть ближе. Так, в этом немом согласии, они и двинулись вперед по залу.       В одном из огромных зеркал в золоченой раме, висевших на стене, Одри поймала их отражение. Картина заставила ее на мгновение потерять дар речи. Он — высокий, статный, в безупречно сидящей черной рубашке, от его позы веяло спокойной силой и уверенностью. Она — изящная, почти хрупкая на его фоне, в платье, которое идеально сочеталось с его строгим образом.       Но дело было не просто в удачно подобранных нарядах. Вместе они создавали нечто большее — абсолютно гармоничную картинку, где одно дополняло другое. Его темная, сдержанная мощь и ее светлая, тонкая грация. Они выглядели как пара, собранная с безошибочным чутьем на светский прием, словно две части одного цельного замысла. На них невозможно было не залюбоваться.       У широкой стойки, где обычно продавались билеты, их уже ждал мужчина, чей облик казался перенесенным со страниц старинного готического романа. Длинные, почти белоснежные локоны ниспадали на плечи, контрастируя с черным плащом, драпировавшим его высокую, худощавую фигуру. Лицо, с тонкими аристократичными чертами, было холодным и отстраненным, словно все события этого мира давно наскучили ему до глубины души. В глазах читалась лишь вечная, неизменная усталость. Казалось, он существовал в ином измерении, где не осталось ни радостей, ни тревог, а лишь бесконечная, безразличная тишина.       — Микаэль, какая неожиданная встреча! — воскликнул Малек, когда они приблизились к нему. — Позволь представить тебе Одри.       Мужчина медленно склонил голову. Его взгляд скользнул по Одри.       — Приятно познакомиться, Одри. Прекрасно выглядите, — произнес он голосом, в котором не было ни капли тепла, лишь вежливая, отточенная годами формальность.       — Здравствуйте, Микаэль. Благодарю, — кивнула Одри, чувствуя, как под этим безразличным взором по коже пробегают мурашки.       «Микаэль… Как архангел, низвергнутый с небес. Ему идеально подходит это имя. Словно он действительно существовал веками и за это время успел возненавидеть все живое. Даже комплимент звучит у него как приговор».       Малек, наблюдавший за этой сценой с легкой усмешкой, невозмутимо вставил:       — Решил лично устроить нам экскурсию? Или, может, просто соскучился по обществу живых людей?       Микаэль медленно потянулся к внутреннему карману своего плаща и извлек оттуда массивный ключ с причудливой резьбой.       — Я лишь хотел передать тебе это. И напомнить, чтобы ты позвонил, когда закончите. — он скользнул по девушке, словно оценивая, сколько времени она может потребовать. — Архив не любит, когда его тревожат дольше необходимого.       — О, конечно, — парировал Малек, принимая ключ. — Мы же не хотим тревожить покой… документов. Особенно таких старых и капризных.       В его тоне не было недовольства, но он явно давал понять, что сам определит, сколько времени они проведут тут. Микаэль кивнул, его скучающее лицо не выразило ни малейших эмоций. Развернувшись, он бесшумно удалился, а его темный плащ развевался за ним, словно крылья. Тяжелая дверь закрылась за ним с глухим стуком, оставив их в полной тишине архива, а Одри тут же прижалась к профессору ближе.       — У тебя весьма специфичные знакомые. Этот Микаэль, кажется, последний раз улыбался, когда по земле еще ходили динозавры.       — Кто знает, моя драгоценная, — с ироничной задумчивостью произнес он. — Может, его имя себя оправдывает и он и вправду бессмертный архангел, и до сих пор привыкает к нашей ужасной гравитации.       Одри фыркнула, но развивать бредовую теорию не стала. Слишком уж сюрреалистично обсуждать, будто этот угрюмый тип в плаще может иметь что-то общее с архангелом из священных текстов.       Вместо этого она закусила губу, затаив дыхание, пока Малек одним точным движением поворачивал ключ в замке массивной двери. Она тысячу раз представляла этот момент: пересмотрела все документальные фильмы, все репортажи блогеров, снятые на скорую руку в этих стенах. Но видеть архив пустым, без привычных толп туристов и пафосных экскурсоводов, было совершенно иным ощущением. Тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом, казалась громче любого восхищенного шепота. И все это потому, что Малек захотел подарить ей возможность рассмотреть все неторопливо.       Дверь бесшумно отворилась, впустив в просторный зал, где время, казалось, застыло в почтительном молчании. Высоченные потолки терялись в полумраке, а вдоль стен уходили ввысь, подобно гигантским деревьям, темные стеллажи. Они были доверху заполнены папками и коробами, бесчисленными досье, на корешках которых красовались лишь цифры и загадочные, ни о чем не говорящие постороннему глазу кодовые слова. Шифр, понятный, наверное, одному лишь Ларсу Норману.       Одри замерла на пороге, ее губы приоткрылись в безмолвном восторге. Она медленно поворачивалась вокруг своей оси, пытаясь охватить это колоссальное хранилище тайн, эту легендарную сокровищницу. В этот момент Малек мягко наклонился к ее уху, его дыхание коснулось ее кожи, и он тихо, почти интимно прошептал:       — Добро пожаловать в святая святых, Одри.

***

      Охваченная неподдельным восторгом, студентка не чувствовала ни усталости, ни голода. Она жадно впитывала каждую деталь, а Малек, вопреки своей обычной сдержанности, оказался увлеченным и терпеливым гидом.       В зале первоначальных контактов ее пальцы скользили по прохладной поверхности кресла-кокона, опутанного медными проводами. Профессор рассказал, что здесь Норман погружал пациентов в состояние измененного сознания, и что истина, на самом деле, скрыта за завесой обыденного восприятия. Одри лишь с трепетом вперемешку с ужасом представляла, как здесь когда-то бились сердца, раскрывая свои самые потаенные уголки в такой неэтичной обстановке.       «Зал хроник» заставил внутренне сжаться. Девушка почти физически ощутила тяжесть сотен пар глаз, устремленных на нее с миниатюрных портретов, плотно увешавших стены. Эти люди — дети с пустым взглядом, смотрящие куда-то вдаль, молодые красивые девушки с неестественным румянцем и вымученной улыбкой, потухшие солдаты вернувшиеся с войны, — казалось, навсегда застыли в моменте, когда Норман выявил самую суть их разума. Одри не выдержала этого безмолвного хора искаженных душ и, не скрывая содрогания, ускорила шаг, стараясь поскорее миновать это гнетущее место.       Далее они остановились у массивного дубового стола в «Кабинете экспериментов». На нем лежали странные приборы: «аффектометр» с бьющейся в такт пульсу стрелкой, набор стеклянных шаров с взвесью металлической пыли, реагирующей на психоэнергетическое поле, и изящный кинжал для вскрытия конвертов с выгравированными на рукояти словами «правда острее лезвия».       Самой интересной была «Галерея отражений»: единственным предметом мебели было простое кресло, поставленное между двумя огромными зеркалами. Норман сажал пациента сюда и заставлял часами смотреть на свое отражение, утверждая, что именно так рождается диалог с подсознанием. И сейчас, стоя напротив этого кресла, Одри испытывала странное чувство дискомфорта. Ларс Норман был безумцем, но именно его безумие позволило совершить те прорывы в психиатрии, о которых другие не смели и мечтать.       В этот момент за ее спиной возникло отражение Малека. Он бесшумно подошел сзади, его руки мягко обвили ее талию, а губы приблизились к уху.       — Завораживает, не правда ли? — прошептал он, и его голос приобрел особую, почти гипнотическую глубину в этой комнате множественных отражений. — Осознать, что величайшие открытия часто рождаются на грани с абсолютным безумием.       Малек не отпускал, его пальцы слегка впились в ее бока сквозь ткань платья.       — Он считал, что истинная сущность человека проявляется в пограничных состояниях. Когда стирается грань между реальностью и внутренним миром. Когда исчезают все условности и остается только голая правда желаний.       — Вы чем-то похожи, — усмехнулась Одри, задирая голову и рассматривая шикарный потолок. — Мне кажется, ты запросто мог устроить что-то подобное у себя в кабинете.       — Вполне, — рассмеялся профессор. — Я рассматривал вариант позаимствовать у него некоторую идею и провести с тобой очередной небольшой эксперимент.       — Какой?       От воспоминаний о его прошлом «эксперименте» стало жарко и Малек, заметив, как на ее лице расплылась довольная улыбка, провел подушечками по тонкой шее и оставил на ней легкий укус.       — Норман считал, что в моменты, когда человек чувствует себя абсолютно властвующим над другим, он раскрывается совершенно с другой стороны, показывая свою истинную, незамутненную сущность. Это своего рода сексуальная практика, где контроль и подчинение — ключи к голой правде желаний.       Он медленно обошел Одри, лишив своих теплых прикосновений и стал в центре просторной комнаты. Лампа на потолке горела тусклым красным цветом, чтобы посетители, оказавшись внутри этого места, могли прочувствовать липкое ощущение и то, насколько аморальными иногда были методы Нормана во время работы. Этот цвет красиво подсвечивал черты лица профессора, что внимательно смотрел на девушку — ощущения страха не было, на замену ему пришла иная ассоциация, более откровенная и грязная.       — Допустим, если бы я встал перед тобой сейчас на колени, — Малек понизил голос, и каждое слово отдавалось в ее груди. — Ты бы почувствовала себя властвующей? А если бы я начал вдобавок к этому подчиняться тебе и делать то, что ты скажешь?       Одри почувствовала, как по всему телу пробежал разряд. Внизу живота заныло, сжимаясь в сладком спазме.       — Ты никогда не стал бы подчиняться, — выдохнула она, с трудом находя слова.       — А если бы стал? — он сделал шаг вперед, его тень накрыла ее. — Оказался бы у твоих ног и попросил отдать приказ? Что бы ты заставила меня сделать, Одри?       Его слова висели в воздухе, густые и тяжелые. Комната с красным светом и бесконечными зеркалами вдруг стала тесной, интимной, опасной. Она видела их отражения — ее соблазнительно приоткрытый рот, его соблазнительную улыбку.       — О таких вещах не говорят в месте, где устраивали почти что пытки для психически больных людей, — усмехнулась Одри, подойдя к нему ближе и осторожно положив руку на плечо. — Но, если бы я была бы совсем без тормозов… то, конечно, приказала бы тебе доказать языком, что профессор Синнер умеет слушаться.       Малек ухмыльнулся, в его глазах вспыхнули знакомые опасные искорки. В следующее мгновение его руки плотно обхватили ее бедра, и он с силой притянул девушку к себе, уничтожив любое расстояние между ними.       — Одри, — он позволил себе снова рассмеяться, хрипло и низко. — Твои тормоза сломались с того самого момента, как ты перешагнула порог моего кабинета.       Он не стал ждать ответа. Его губы обжигающе впились в нежную кожу девичьей шеи — не в нежном поцелуе, а в жадном, требовательном укусе, который заставил вздрогнуть и издать короткий, прерывистый вздох. Мягкие руки в спасательном жесте схватились за крепкий затылок, пытаясь остановить этот внезапный порыв.        — Малек… а если… — с трудом выдавила из себя Одри, но мысль так и повисла в воздухе, прерванная томным вздохом.       Профессор медленно отстранился, большим пальцем провел по ее нижней губе, а затем мягко, но настойчиво скользнул внутрь, касаясь кончика языка.       — Тут никто не появится, если я не разрешу.       От этого тембра в который раз свело живот. Его уверенность всегда подкупала и заставляла сердце биться чаще, а тело податливо таять в его грешных руках. Этот раз был не исключением: Одри безоговорочно, не думая ни секунды, сама прильнула к его губам, вцепившись в него с такой силой, будто хотела слиться в одно целое. Поцелуй был столкновением: голодным, безудержным, полным отчаяния. Мужской шершавый язык властно исследовал ее рот, а ответ был таким же требовательным. В этом танце был только огонь и давно сдерживаемая потребность.       Пока их рты были заняты друг другом, сильные ладони сжали ее ягодицы через тонкую ткань платья, сминая, прижимая к себе так плотно, что она могла чувствовать каждый его мускул. Затем, не прерываясь, Малек начал неумолимо продвигать девушку назад, к одному из огромных зеркал. Спиной Одри ощутила прохладную поверхность стекла, но это не остановило, а наоборот, лишь добавило остроты: она была зажата между холодным, безразличным отражением и его горячим, требовательным телом. И в этом контрасте рождалось что-то совершенно новое, пьянящее и опасное.       Резкое движение — профессор отстранился, разорвав контакт. Плавно, как будто подчиняясь незримому ритуалу, он склонялся все ниже, пока колени не коснулись холодного пола. В этом жесте не было ни просьбы, ни мольбы, лишь молчаливая демонстрация добровольной капитуляции, разрыв шаблона, где власть внезапно перешла к Одри.       — Давай, Одри, — его голос прозвучал тихо, но с металлической твердостью. — Раскрой всю свою сущность прямо здесь.       Звук застрял в горле, превратившись в безмолвный выдох. Мир сузился до порочного алого сияния и до фигуры Малека, склонившейся у ее ног. Профессор Синнер на коленях. Мысль ударила об уголки сознания, как электрический разряд и девушка лихорадочно пыталась осмыслить всю картину. Это было похоже на самый откровенный и запретный кадр из фильма, так эротично и привлекательно.       Ловким, уверенным движением он подобрал подол платья, обнажив нижнее белье и бледную кожу бедер. Руки плотно обхватили ляжки, притягивая ближе к своему лицу, и затем с глубоким, почти животным вдохом уткнулся носом в тонкую влажную ткань.       Возбуждение и головокружительное торжество пронзили Одри. Недосягаемый профессор Синнер, объект тайных фантазий половины университета, стоял на коленях перед своей студенткой. Хоть его смирение было обманчивым и в нем сквозила та же хищная сила, сейчас она была направлена только на ее усладу. Та смотрела на его склоненную голову, чувствовала горячее дыхание сквозь ткань, и реальность поплыла, растворившись в этом невероятном, пограничном опыте. В этой комнате все ощущалось по-другому: грязнее, похотливее, но так желаннее. Имели ли они право предаваться плотским утехам прямо тут? Никого из них этот вопрос совершенно не волновал.       — Сними, — вырвалось у нее хриплым, прерывистым шепотом, в котором смешались мольба и приказ.       Малек не заставил себя ждать: впился в тонкое кружево белья, не переставал смотреть и неспешно, почти мучительно тянул ткань вниз, обнажая сантиметр за сантиметром ее кожу. Каждый миг этого обнажения был пыткой и блаженством одновременно.       Одри сама подхватила подол своего платья, ей нужно было видеть этого мужчину, чье одно слово могло свести с ума или унизить, стоящего на коленях перед ней, видеть, как его бездонные глаза пожирают ее наготу. Язык, горячий и влажный, с силой прикоснулся к самому чувствительному месту, не лаская, а заявляя права, жестко и бесцеремонно. Малек кружил им вокруг клитора — настойчиво и с идеальной точностью, уже зная ее темп и то, как ей больше всего нравилось. Одри протяжно застонала: спина выгнулась дугой, отрываясь от холодного зеркала, а пальцы впились в его волосы, с безумной силой прижимая его затылок к себе.       Одна нога зацепилась за выступ зеркала внизу и раздвинула их шире, с превеликим удовольствием наблюдая за тем, как Малек активно двигает языком. Девушка позволила своей второй, темной стороне взять верх и сделать так, как велел он, вести себя так, как просил он, поэтому, больно натянув смоляные волосы, она оттянула их назад и заставила ненадолго отвлечься от ласк.       — Скажи, что ты только мой. Сейчас, — впервые ее слова вышли такими властными и решительными. Одри прищурилась, наблюдая, как мужчина с наслаждением облизывает влажные губы и сжимает ее бедро так, что на коже проступают отметины.       — Это тебя возбуждает? Или ты просто хочешь потешить свое эго?       — Говори.       — А если не скажу? — его пальцы медленно легли на клитор, пока он все еще смотрел на нее снизу вверх. При таком свете картина была еще более интригующей и живописной, Малеку не хотелось отрываться ни на секунду, не хотелось упустить ни одну деталь на ее лице. Нравилось наблюдать за тем, как закатываются ее глаза в моменты наслаждения, как она прикусывает губу, чтобы сдержать громкий стон, как непроизвольно начинает сама двигаться вперед в ожидании разрядки.       — Тогда это будет самый интересный эксперимент за весь вечер, — пальцы снова с силой впились в его волосы. — Проверим, кто из нас первым сломается. Ставлю на тебя.       Малек лишь низко ухмыльнулся, его язык медленно, с наслаждением обвел набухшую чувствительную точку, заставив все тело содрогнуться.       — Я твой, Одри.       Не в силах больше сдерживаться, с глубоким вздохом прижала немного колючее лицо к себе с такой силой, что его нос врезался в тонкую чувствительную кожу. Громкий, срывающийся стон вырвался из груди Одри, эхом отразившись в зеркалах.       Волна нарастала, сжимая низ живота стальными тисками. Она уже не могла думать и вспоминать его заветные, такие желанные слова, тело само начало двигаться, помогая, подчиняясь быстрой ритмичности и выверенным движениям. Стоны стали громче, отчаяннее, пальцы бессильно скользили по его плечам, цепляясь за них в опоре и в поддержке.       Однако довести дело до конца профессор не планировал — отстранился, прервав на самом краю. Прежде чем Одри успела понять что происходит, он быстро поднялся, а сильные руки подхватили женское тело, и в следующее мгновение они уже сидели в том самом кресле Нормана.       — Это месть за ту ситуацию в машине? — с трудом выдавила она, пытаясь отдышаться.       — Нет, — жестко ответил он, отыскивая замок на ее платье. — Я просто больше не могу терпеть.       Одри услышала тихий щелчок, и в следующую секунду платье соскользнуло с плеч и упало на пол бесформенной тканью. Лифчик отправился вслед за платьем.       Малек потянулся к собственному поясу: звук расстегивающейся молнии прозвучал оглушительно громко, пока Одри сама торопливо расстегивала его рубашку, желая ощутить его горячую кожу. Мужчина жадно, почти до боли сжал ее грудь и притянул к себе: провел губами по ее соску, заставив ахнуть, а затем погрузил его полностью, начав ритмично, ненасытно посасывать.       Ее собственная рука нетерпеливо потянулась вниз. Пальцы сомкнулись вокруг его члена, ощущая твердость и пульсацию, и она без лишних церемоний направила его в себя. Быстрое, заполняющее движение заставило ее издать тихий стон, и на мгновение все замерло.       Ощущение было оглушительным после долгих дней намеренного отдаления, мучительных намеков и невысказанного напряжения. Все это время они томили друг друга — переглядками, поцелуями, колкостями, прикосновениями, которые лишь разжигали голод. И сейчас, чувствуя Малека глубоко внутри, каждый мускул, каждую вену, тело пело от блаженного удовлетворения. Это была не привычная физическая разрядка, а щемящее чувство завершенности, как будто недостающий фрагмент тонкой души наконец-то был возвращен на место.       Едва он заполнил ее полностью, Одри сама пришла в движение — отчаянное, будто пытаясь наверстать все дни вынужденной разлуки. Бедра сами задали жесткий ритм, в котором было все: и накопившаяся тоска, и гнев, и безграничная жажда. Взгляд невольно упал на зеркало рядом. Картина, отражавшаяся в нем, была настолько откровенной, что на мгновение перехватило дыхание. Это было слишком сексуально, слишком развязно: ее фигура, красивая и возбужденная, в алом свете, что скрывает все мелкие недостатки, в такт движениям взымалась и опускалась, а каждый толчок заставлял грудь исступленно вздрагивать.       А Малек сидел довольно откинувшись на спинку кресла, его накачанное тело было идеальным контрастом ее хрупкому телу. Руки, большие и уверенные, лежали на ее ягодицах, сжимая, направляя. В его глазах не было ничего, кроме чистого, безраздельного восхищения: он смотрел на нее, как на величайшее произведение искусства и не мог отвернуться. В нем читалось не просто желание, а нечто гораздо более глубокое — признание, одержимость, благоговение.       «О боже, мы и в правду так эротично выглядим, когда занимаемся сексом? Да мы прирожденные порнозвезды, такую красоту нельзя скрывать…»       Одри мазнула губами по его щеке, скуле и виску, а потом прошептала:       — Встань.       Это было все, что потребовалось. В одно мгновение, по ее желанию, они оказались перед огромным зеркалом: Малек властным движением подтянул ее голову к своей и впился в губы голодным поцелуем. Затем, не разрывая контакта, плавно вошел. Оба уставились на свое отражение: видеть, как податливое стройное тело отзывается на каждый безжалостный толчок, как губы приоткрываются для очередного стона, было невыносимо приятно. Они были идеальны вместе, и эта картина безумного, страстного единения была создана только для них.       Одри была сосредоточена только на его лице, ловила каждую деталь и в этом было что-то первобытное, животное — видеть, как мужчина, обычно такой собранный, теряет контроль, поглощенный ею и их близостью… Пока он яростно двигался внутри, девушка завороженно смотрела, как его пальцы спускаются вниз и начинают массировать клитор, добавляя новое, не менее приятное напряжение. Другой рукой он впился в ее волосы, запутывая их в тугой, болезненно-приятный узел, не позволяя отвести взгляд от зеркала.       Пару ловких движений — и волна, которую Одри сдерживала изо всех сил, прорвалась. Оргазм накрыл с такой силой, что мир поплыл и не осталось ничего, кроме его рук и хриплого дыхания, что щекотало затылок. Глухой, срывающийся крик вырвался из горла, тело легко затряслось, а ноги подкосились. Девушка бы рухнула, если бы не железная хватка Малека, удерживающая ее на месте, пока она целиком отдавалась вихрю ощущений, глядя в его глаза в отражении.       Когда Одри наконец почувствовала, как движения становятся все более резкими и прерывистыми, а низ его живота напрягся в преддверии кульминации, она действовала почти инстинктивно. На ватных ногах та оторвалась, заставив мужчину издать хриплый звук протеста, и опустилась перед ним на колени. Тонкие пальцы обхватили его член, чувствуя пульсацию. Она не стала затягивать игру, да и никому из них этого не хотелось. Всего пара точных, уверенных ласк губами и языком, и Малек с тихим, сдавленным вздохом излился ей в рот, крепко впиваясь в темные длинные волосы.       Едва последние судороги наслаждения отпустили изможденное тело, он мягко, но решительно поднял Одри с колен, прижав к своей груди. Он мягко ее поцеловал, ощущая их собственные вкусы на губах друг друга. Отстранившись всего на сантиметр, профессор хрипло прошептал:       — Мы только что осквернили это святилище самым восхитительным образом. Уверен, теперь ты запомнишь эту экскурсию надолго.

***

      Они заканчивали свои похождения уже когда стемнело, и оказались там, где начали — в главном зале архива, среди бесчисленных стеллажей с папками. Воздух все еще был тягуче наполнен запахом старой бумаги, воска и запретной тайны, которая, казалось, осела на кожу.       Одри, усталая, но все еще заинтересованная, задумчиво просматривала полки. Она медленно проводила пальцами по шершавым корешкам папок, пытаясь расшифровать то, что они видели и то, что чувствовали. Ее внимание приковали странные обозначения, выведенные красным маркером, словно кровью. Она пыталась понять, что значили эти скрытые символы и какие неизвестные истории они хранили.       Девушка остановилась у одного из отделов, помеченных грифом «Религиозный фанатизм и девиантные практики». Она глянула на неприметную папку с пометкой «Пастор А. — Случай 73 (2). К и Д, — 52». В голове на секунду всплыл далекий образ отца, что, казалось, усилило странное притяжение этой папки. Что-то щелкнуло в ней, появилось непреодолимое любопытство и тревога, заставляя нарушить правило «не трогать, что не касается». Не раздумывая, Одри потянула тяжелую папку из стеллажа и поспешно направилась к единственному массивному столу, где Малек что-то изучал под светом тусклой лампы.              С глухим стуком дело упало на деревянный стол, и профессор любопытно пробежал по нему глазами, отрываясь от чтения массивной книги. Одри, не обращая внимания на него, спешно присела рядом, раскрыла ветхую папку, и ее взгляд тут же приковался к тонким, выцветшим строчкам первого документа.       — Интересуют религиозные фанатики? — с легкой усмешкой спросил Малек, его голос был тихим, но проникновенным. Он положил локоть на стол и уперся подбородком в кулак, внимательно наблюдая за девушкой.       Но девушка проигнорировала вопрос и принялась читать.       Субъект: Пастор А. (имя скрыто). Возраст: 41 год. Направлен после ареста по обвинению в ритуальном убийстве (предположительно пятого за год).       Диагноз предварительный: Религиозный фанатизм с острыми маниакально-параноидальными проявлениями. Очевидные слуховые галлюцинации императивного характера.       Наблюдение 1: Субъект обладает холодной харизмой и непоколебимой уверенностью. Он не проявляет раскаяния. Искренне верит, что его действия — священное поручение. Его община, насчитывающая около тридцати последователей, полностью находится под его контролем, убеждены в его божественном предназначении.       Наблюдение 2 (Голоса): Пастор А. утверждает, что сам Господь нашептывает ему на ухо четкие инструкции, прямые приказы о том, кого и как необходимо «очистить». Для него эти голоса — неоспоримая реальность. Описывает их как «чистый свет, говорящий в тишине».       Наблюдение 3 (Ритуалы и убеждения): Субъект проводил «Обряды Очищения» (так он называет убийства), полагая, что каждый акт лишения жизни по приказу Голоса приближает его к Небесам. Он считает, что он — избранный пророк и скоро будет стоять рядом с Богом, наблюдая, как на Земле устанавливается его новый порядок. Субъект не считает себя убийцей, он — исполнитель высшей справедливости. В его представлении, он абсолютно прав.       Заключение (предварительное): Случай демонстрирует катастрофическое слияние психоза с религиозной доктриной. Устранить заблуждение невозможно, поскольку оно является основой его личности. Субъект не подлежит исправлению, только изоляции. Опасен.       Одри прикусила нижнюю губу и тяжело вздохнула. Последнее, что она четко помнила об отце, были его горящие, фанатичные глаза в тот момент, когда он читал проповеди в церкви и убеждал людей в том, что только он знает, как правильно нужно поступать. Эта абсолютная, не терпящая сомнений уверенность в собственной правоте была его главной, устрашающей силой. Одри невольно провела параллель между этим безумным Пастором А. и собственным отцом, и от этого ужаснулась.       «Интересно, реинкарнация и в правду существует? Иначе не знаю, как объяснить эту абсолютную схожесть между ними… Хоть и отец никого не убивал… Хотя, откуда я могу знать? Может, и убивал»       Затем, подняв голову, она быстро перевела эту параллель на мужчину, сидящего напротив. Их схожесть в властности, в игре чужими эмоциями, в спокойной уверенности в своей правоте — все это больно кольнуло. Сердце сжалось от осознания того, что ее всегда притягивали и, скорее всего, будут продолжать притягивать именно эти опасные, контролирующие типы мужчин. Хоть и профессор был не таким безжалостным и жестоким, в нем не было той злости и безумия, что была в отце, характерный типаж все равно отчасти прослеживался.       Малек заметил перемену в ее лице и настроении. Он медленно подтянул свой стул к ней, издавая скрип по полу, и наклонился. Его локоть лег на стол рядом с ее рукой, и он тоже начал читать ту же самую страницу, скользя по почерку Нормана.       — Что тебя так напугало в этом случае, что ты перестала дышать, моя драгоценная? Подобных безумств было полно, когда ты работала у меня в офисе.       — Я родилась в секте, — откровение само, без ведома вылилось из ее рта. — И мой отец был одним из таких пасторов.       Малек замер. Медленно закрыл папку, не сводя с нее пристального, внимательного взгляда. Его лоб сморщился в глубокой складке, чистое удивление, смешанное с осознанием. В глазах мелькнул огонек, который она редко видела, это был неподдельный интерес к новым, внезапно открывшимся фактам ее жизни.       — Почему ты не рассказывала? — тихо спросил он.       — Когда мне нужно было об этом рассказывать? Во время секса, когда мы оба теряем рассудок? Или во время загруженной работы, когда ты едва помнил мое имя?       Малек вздохнул и мягко начал оглаживать ее руку.       — Эта информация очень многое меняет: ты бежишь от абсолютной власти, а я пытаюсь тебя к ней приучить. Ирония судьбы, не так ли? — задумчиво произнес профессор. — Когда они погибли?       — Мне было пять. Потом я жила в детском доме.       — И как ты вспоминаешь этот период?       — Никак, — голос стал тише, уязвимее. — Воспитатели никогда не смогут заменить тебе родителей, какими бы те ни были. Может, во мне сейчас говорит просто искалеченный ребенок, который все еще с трудом отличает хорошее от плохого и слепо верит, что где-то в глубине души родители любили меня.       Мужчина смотрел на нее, и его взгляд, обычно холодный и расчетливый, смягчился, но не потерял своей пронзительности. Наоборот, он будто разглядел в ней то, чего не видел раньше.       — Вот что по-настоящему удивительно, — Малек словно начал рассуждать вслух. — Выросшая в таких условиях, ты могла бы ожесточиться, сломаться, замкнуться и уподобиться своим родителям. Но ты стала эмпатичным, чутким человеком, который стремится помогать другим, даже понимая всю темную изнанку человеческой психики.       — Я не стала, — резко поправила Одри. — Я решила стать. Это был сознательный выбор, каждое утро, чтобы не быть ими.       Малек кивнул, его губы тронула легкая, уважительная усмешка.       — Это гораздо важнее, чем «стала». Это сила воли, Одри, а не случайность. Именно поэтому ты настолько интересна и многогранна. Большинство людей просто реагируют на травму, а ты переработала ее в оружие, которое направляешь на благородные цели. Ты не жертва, а архитектор своего характера.       Он наклонился ближе, его голос снова стал низким и интимным.       — Этот сознательный выбор делает твою темную сторону, которую ты так старательно прячешь, вдвойне притягательной.       Слова прозвучали не как комплимент, а как тихое откровение. Они упали в самую глубину ее сознания, и что-то щелкнуло, сдвинулось с мертвой точки. «Архитектор своего характера».       Одри замерла, и сквозь привычную пелену стыда и гнева вдруг пробился чистый, ясный свет. Она смотрела на Малека, и впервые за долгие годы мысль об отце не пронзила ледяным шипом страха. Не вызвала знакомого, унизительного ощущения беспомощной маленькой девочки, запертой в четырех стенах под присмотром фанатика. Вместо этого в груди расправила крылья новая, твердая уверенность. Она подняла голову выше, и внутренний голос, тихий, но непоколебимый, прозвучал с силой обета:       «Отец… Его власть над моей жизней закончилась в тот день, когда он покинул этот мир. Он больше не будет диктовать мне, кем быть. Никто не будет, никогда. Я не его жертва, а та, кто выжил, кто выбрал идти вперед, несмотря ни на что. И теперь только я решаю, кому подчиняться, только я выбираю, кому открыть свою душу. И этот выбор всегда будет только моим, а не чьим-то еще».       Мысль отозвалась не гордым одиночеством, а странным, щемящим спокойствием. Взгляд Одри скользнул по лицу напротив, по резким чертам, смягченным сейчас незнакомой серьезностью, по губам, что только что произнесли слова, перевернувшие что-то внутри. И прежде чем осознание успело оформиться в рациональное решение, ее тело откликнулось первым. Она медленно, почти нерешительно приблизилась и коснулась его губ своими.       Это был не стремительный порыв, не попытка доказать что-то или заткнуть рану другой страстью. Это было прикосновение: тихое, вопросительное, безжалостно честное. Мягкость встречного отклика Малека поразила сильнее любой другой эмоции. В нем не было привычной животной жажды, нетерпеливой спешки, с которой они обычно поглощали друг друга, словно пытаясь стереть в пепел все слова и мысли. Их губы соприкасались легко, почти неподвижно, и в этом рождалось что-то новое, что-то личное. Это была не битва и не побег. Это было признание.       Признание в том, что за броней контроля, взаимных манипуляций, желания обладать и подчинять, скрываются две одинокие, израненные души, которые в этот миг нашли друг в друге не противника, а причал. Воздух между ними наполнился тихим пониманием, тонким, как паутина, и таким же прочным.       Спустя несколько мягких движений, Одри оторвалась, и ее дыхание спуталось. Она смотрела в его глаза, и в них не было насмешки или торжества, только та же бездонная, сосредоточенная ясность. Сейчас не было ролей «охотника» и «жертвы», «профессора» и «студентки». Были просто он и она, и тишина, которая говорила громче любых слов.