Патологическое влечение

      Пары с самого утра требовали сосредоточения и самую настоящую силу воли, чтобы героически пережить первые полтора часа в университете, когда организм все еще не до конца проснулся и посылает сигналы мозгу продолжить расслабленный сон и отдых. Одри же сильной выдержкой никогда не отличалась, поэтому занятия с восьми утра она чаще всего пропускала, а если и приходила, то только ради того, чтобы дальше спать на последних партах, а в конце получить рядом со своим именем пометку «присутствовала».       Сегодняшний день исключением не был — преподаватели не делают никаких поблажек выпускникам и заставляют целыми днями торчать на парах, требуя особой усердности и вовлеченности. Нарываться на очередные проблемы перед финишной прямой не хотелось, поэтому, с трудом заставив себя встать с утра пораньше и проехав несколько остановок в забитом вагоне метро, Одри решила наградить себя недолгой дремотой на занятии для поддержания духа.       Пробудиться пришлось от резкого толчка в бок от рядом сидящей Рут, которая, кажется, уже несколько минут пыталась достучаться от подруги и наверняка подумала, что та вполне вероятно распрощалась в жизнью прямо во сне, во время пары. Девушка, недовольно привстав и потерев покрасневшую отлежавшую щеку, грозно глянула на Рут, что посмела потревожить ее покой.       — Что? — шикнула Одри, выпрямив спину и сощурившись от слишком яркого света в аудитории. Миссис Джоллинг все еще читала лекцию, показывала какие-то картинки на слайде, но мало кто ее слушал: все были заняты своими делами.       — Мне кажется, Селена знает что-то о вас с… профессором, — прошептала Рут, прижимаясь к руке подруги и кивая головой в сторону своей одногруппницы.       Одри скорчила недовольное лицо и глянула на передние ряды, откуда была видна светлая голова Селены. Она сидела полубоком, негромко разговаривая со своей подругой, что сидела позади нее и действительно периодически бросала редкие, но странные, весьма однозначные взгляды на брюнетку с последней парты.       — Она что, пялилась на меня так, пока я тут спала? — спросила студентка, подозрительно сдвинув брови. — Это… жутко.       Вспомнилась их последняя встреча на парковке, когда прямо перед ее носом Одри с Малеком уехали в архив: он учтиво открывал ей дверь, явно проявлял некоторые знаки внимания и улыбался, пока они сидели в машине и о чем-то ворковали. Не заметить отсутствия чисто профессиональных отношений между ними было слишком легко, они не вели себя как типичный профессор и его студентка, даже не пытались скрываться и что-то предпринимать для этого. Однако они и никогда не вели себя слишком развязно и вызывающе, не позволяли себе даже робких прикосновений друг к другу, а всегда старались держаться на расстоянии и даже идти не так близко. Так что, даже при желании, если Селена попытается притянуть за уши информацию об их тесном общении, едва ли она найдет веские аргументы и доказательства. Но девушки в гневе страшны — особенно когда они сходят с ума по тому, кто в них не заинтересован и этот человек, очевидно, демонстрирует знаки внимания другой, поэтому Одри даже и думать не хотела о том, на что способен извращенный мозг холодной блондинки, которая так пугающе смотрит на нее.       — Она завидует, что ты заняла ее место, — ответила Рут, пристально разглядывая Селену. — Она же одержима Синнером, а тут ты нарисовалась и…       — Хватит, у них никогда ничего не было, — немного раздраженно кинула девушка, начиная закипать от одного лишь услышанного предположения о том, что между ними когда-либо могла быть близость. Она даже не понимала, как смогла в это поверить сама, когда впервые узнала об этом слухе, а сейчас мысль о том, что другие на это ведутся и распространяют, бесит еще больше. Нет, он не делил с ней ложе, и никогда не смотрел на Селену так, как смотрит сейчас на Одри. Потому что это место было создано и уготовлено лично для нее.       — Откуда ты знаешь?       — Он сам мне сказал.       Рут выгнула одну бровь и исподлобья глянула на подругу.       — Сам сказал? Вы помирились? — та покачала головой и драматично вздохнула, будто уже заранее зная ответ. Несомненно, она догадывалась о том, почему Одри по щелчку пальца стала бодрой, веселой и энергичной, но почему-то свято верила в то, что это лишь потому, что ей помогло обнуление в баре с кучей алкогольных напитков и полное осознание, что профессор — тот еще мудак.       Одри прикрыла глаза и прикусила нижнюю губу, уже жалея о сказанном. Понять Рут тоже было можно: неприятное саднящее чувство, когда близкий человек едва ли не в слезах рассказывает о том, как ему плохо от ужасного отношения к себе со стороны другого, а потом он, как ни в чем ни бывало, прощает это. Классическая ситуация.       Но оправдания сразу же нашлись: Рут же совсем не знает всего, что происходит у них? Не знает, почему Одри просила его и какие объяснения он подобрал? Поэтому чувство вины за происходящее чуть притупилось.       — Он кое-что рассказал и… в общем, да, помирились.       — Ясно, я так и знала, — Рут хмыкнула. — Значит, они не спали, но она все равно странно на тебя смотрит… Дай угадаю, вы попались ей в момент, когда трахались?       — Думаешь, у нас нет других мест, чтобы трахаться и мы делаем это только в университете?       Доля правды в этих словах действительно была, однако Селена никак не могла узнать о том, что происходило в соседней запертой лекционной во время большого перерыва.       — Откуда я знаю, может вы любите экстрим и вас заводит мысль о том, что вы вот-вот попадетесь?       «Ну, экстрим и в правду любим, но ведь… Нет, эта сучковатая Селена точно ничего бы не узнала!»       — Она увидела нас в коридоре один раз и то, как я сажусь к нему в машину. Наверное поэтому смотрит на меня как на врага народа.       Рут в панике повернулась к подруге и чуть ли не завизжала:       — Вы идиоты! Нельзя быть осмотрительнее?! Теперь она точно доложит все ректорату, и ты останешься без диплома, а он без работы! Вот почему так смотрит!       — Пусть докажет. Мы ничего не делали, только лишь невинно разговаривали и…       Аудитория резко замолчала, как и преподавательница, что рассказывала про этику в психиатрии. Одри не успела договорить и тоже замолкла: пыталась выяснить причину, по которой все студенты будто застыли. Этой причиной оказалась излюбленная статная мужская фигура в белой рубашке и сером жилете поверх, что уверенными шагами продвигалась к столу миссис Джоллинг. Студентка лишь завороженно уставилась на своего Малека, что бесцеремонно ворвался на лекцию и заставил всех студентов лишь одним своим появлением закрыть рты. Десятки глаз были устремлены только на него, но лишь одна пара спереди продолжала пристально смотреть на Одри, что облизывала губы и жадно смотрела на профессора.       Профессор Синнер чуть наклонился к своей коллеге, что-то коротко ей сказал и она закивала головой. Преподавательница осмотрела всю аудиторию и встретилась взглядом с Одри, а потом громко озвучила:       — Одри, вас просят на минутку.       Она в ужасе обомлела, а в глазах застыл немой вопрос: «зачем и почему он это делает при всех?». Одри сама находила этот поступок опрометчивым и безрассудно рискованным, нарушающим все их негласные правила. Хотя, возможно, со стороны все выглядело вполне невинно. Просто профессор Синнер, известный своей педантичностью, отзывает студентку с лекции. У нее проблемы с посещаемостью его предмета — что может быть естественнее, чем срочно обсудить этот вопрос? Логичное, рациональное объяснение, которое она сама же мысленно и построила, пытаясь унять панику.       Однако легкая ухмылка и расслабленная поза Малека говорила сами за себя, и Одри мысленно послала ему сигнал самой чистой ненависти, словно умоляя перестать так откровенно на нее смотреть и сделать хотя бы вид приличного человека. Рут, сидевшая рядом, демонстративно цокнула и подтолкнула подругу в бок, безмолвно приказывая не медлить и убраться поскорее, пока у аудитории не возникли реальные вопросы.       Пришлось подчиниться. Одри выпрямила спину с видом героического воина и сделала первый шаг вниз по ступенькам. Тут же прокляла свое решение занять место на самой дальней парте: каждый шаг по лестнице растягивался на вечность, а она чувствовала себя букашкой под микроскопом, которую все пристально рассматривают. Десятки пар глаз прилипли к спине, жгли лопатки, и ей казалось, что все замечают, как дрожит ее рука, скользящая по перилам, и как учащенно бьется сердце, готовое выпрыгнуть из груди от нервов. Эта бесконечная дорога к нему, стоявшему внизу с видом полновластного хозяина, была самой изощренной пыткой. Студентка миллион раз, еще до начала их тесного общения, когда он был только ее влажной недосягаемой мечтой, перекручивала в голове сценарии, при которых профессор Синнер так публично, при всех отдает ей предпочтение. Забирает с занятий, пока она с гордо поднятой головой, под завистливые взгляды девиц, идет навстречу к нему с лукавой ухмылкой… Но сейчас, когда фантазия воплотилась в реальность, хотелось лишь провалиться сквозь землю.       Малек пристально наблюдал за ней и за каждым ее немного дерганным движением, умиляясь тому, как она переживает и старается вести себя непринужденно, словно все выходные в его постели проводила совсем не эта Одри, а другая. Когда та наконец поравнялась с ним, Малек первым развернулся и крупным шагом направился к двери. Девушка плелась следом, кусая щеки с внутренней стороны и ощущая себя так, будто ее только выставили напоказ, вызванной на ковер.       Как только они отошли на безопасное расстояние от кабинета и захлопнули за собой дверь, Одри недовольно зашипела:       — Что ты, черт возьми, творишь? Совсем спятил?       Вместо ответа Малек лишь усмехнулся — коротко, почти беззвучно. В следующее мгновение его рука уверенным движением обвила ее талию, резко прижав к прохладной стене. Она не успела даже вдохнуть и вновь возмутиться, как его губы впились в ее с жестокой, почти отчаянной силой. Профессор целовал так, будто они не виделись не всего день, а долгих мучительных месяцев — с голодом, от которого перехватывало дыхание, с яростью, от которой темнело в глазах. Противиться его порывам Одри никогда не могла, на это просто не было сил и желания, поэтому злость в мгновение улетучилась и сменилась на более тягучее и приятное чувство, что она испытывала в присутствии этого мужчины. Руки послушно легли на его плечи, притягивая к себе еще сильнее и соприкасаясь своей грудью с его, однако удовольствие продлилось недолго — рациональная часть дала о себе знать и заставила почти резко отстраниться и прервать поцелуй.       — Ты совсем с ума сошел, да? — выдохнула она, пытаясь отодвинуться, но он лишь плотнее прижал ее к стене. — Селена уже наверняка все пронюхала, она смотрит на меня так, будто хочет испепелить. А ты ведешь себя так, будто нам плевать, если все догадаются.       — Разве мы даем поводы? — парировал он и приподнял бровь. — Обычный диалог с отстающей студенткой. Все строго в рамках правил.       Одри закатила глаза, но мягко очертила пальцами линию его скулы, провела по щекам и невольно засмотрелась на лицо напротив. Она оставила легкий поцелуй на щеке и потерлась носом об его подбородок.       — Больше так не делай. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы кто-то что-то не то подумал и у нас были проблемы.       Малек нехотя кивнул, тяжелая ладонь легла на ее волосы и медленно начала наматывать их на кулак в механическом жесте.       — Мне просто захотелось увидеть твое напряженное личико и этот образ приличной студентки, которая изо всех сил делает вид, что по выходным не извивается под профессором в постели.       — Ты невыносим, — выдохнула Одри, но губы дрогнули в слабой улыбке.       — Я не собираюсь скрывать свои желания, потому что ты боишься чужих сплетен. В конце концов, я даже не успел тебя отругать за испорченные простыни.       Она невольно вздрогнула, но тут же громко рассмеялась на весь коридор, словно сбрасывая напряжение. Ей вдруг ярко вспомнилась субботняя ночь.

***

      Жесткие ритмичные движения заставляли лежащую на кровати девушку громко стонать и цепляться руками за все, что только попадало в ее поле зрения. Темные волосы красиво рассыпались по шелковым алым простыням, щеки пылали, а розовые губы были соблазнительно приоткрыты, не успевая отдышаться. На шее — резкая красная полоса от мужского галстука, что всего минуту назад был затянут, стягивая горло для более острых, удушающих ощущений.       Приглушенный, золотистый свет в комнате добавлял особой, порочной атмосферы, от которой сводило ноги и все ночи хотелось проводить лишь здесь, в этом запретном убежище. На прикроватной тумбе стояла бутылка дорогого открытого красного вина, опустошенная лишь наполовину, а рядом два бокала, на одном из которых ярким пятном отпечаталась красная помада.       Мужчина почти агрессивно сдул прядку темных волос, что падала ему на глаза и закрывала вид на стройную, дрожащую фигуру под ним. Резким, собственническим движением он сжал округлую грудь, наклонился, чтобы провести влажным языком вокруг соска, не переставая при этом двигать бедрами. Тот быстро прокладывал дорожку из горячих поцелуев: грудь, острые ключицы, тонкая шея, линия челюсти, щеки, и, наконец, губы. Впившись в них с такой силой, будто он боялся, что эту девушку прямо сейчас у него отнимут, он задвигался быстрее, требуя от нее абсолютной отдачи.       Вскрики стали громче, переходя в захлебывающиеся стоны. Длинные ноги Одри крепко обвили его за бедра, прижимая к себе сильнее и в немом жесте требуя того же, сводящего с ума ритма, который вот-вот доведет до исступления и заставит приятную негу растечься по телу. Ноготки впивались в широкие, мускулистые плечи, оставляли алые дорожки на его спине: она совершенно не сдерживала себя и своих диких порывов. Горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу друг друга, но от этого напряжение только нарастало.       В попытке схватиться за простыню и сжать ее своей маленькой ладонью, девушка неподрассчитала силы, и движение вышло слишком размашистым. Таким, которое в мгновение снесло бутылку с дорогим красным вином с прикроватной тумбочки. Одри вскрикнула от неожиданности, глаза широко распахнулись от испуга. Резкий грохот разбившегося стекла заставил ее сжаться и машинально прижаться ближе к Малеку, ища в нем защиты от этого внезапного, нелепого хаоса в самый неподходящий момент. Оставшееся содержимое окатило все, что только можно было: их вспотевшие лица, сцепленные тела и грудь, новые простыни, темный пол.       Малек резко остановился: завис над ней на вытянутых руках, тело напряглось, а сам он выражал полное недоумение. Он уставился на все еще растерянную Одри, глядя, как красные, липкие капли вина соблазнительно стекают по ее лбу, ключицам и дрожащей груди, смешиваясь с потом.       — Твою мать, прости! Я не… я не видела…       Он плавно провел языком по своему лицу, снимая вино с губ и подбородка, а на его лице проступила сумасшедшая улыбка.       — Это были мои самые лучшие простыни, — хмыкнул тот, а потом совершенно невозмутимо осмотрел ее фигуру. — Но в этом даже что-то есть… Может, мне слизать это с тебя?       Одри моргнула, ее сердце все еще стучало в груди от резкого звука бьющегося стекла, но истерический смешок все-таки вырвался наружу.       — Малек, там стекло… — она попыталась высвободиться. — И нам надо немедленно убрать это, застирать простыни, пока все не въелось…       Малек улыбнулся шире. Его рука, жесткая и властная, легла ей на шею и слегка, но ощутимо прижала ее к кровати, не позволяя пошевелиться.       — Простыни подождут, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучала чистая, неприкрытая власть. — Я не отпущу тебя, пока мы не закончим начатое и пока я не сотру все эти капли с твоего тела языком.       Мужчина не дал ей шанса ответить или даже сопротивляться. Резко опустившись, Малек впился в ее грудь, жадно слизывая стекающее сладковатое вино. Одри запрокинула голову, хриплый стон смешался с гортанным рычанием мужчины. Вино, пот и их дикое, неутолимое желание смешались в липкую, пьянящую смесь. В этот момент не существовало ничего, кроме мокрого шелка простыней, острых осколков на полу и горячего языка на ее коже, стирающего всякий след приличия и контроля. На все остальное было плевать.

***

      — В тот момент простыни тебя совсем не волновали, — улыбнулась Одри, весело вспоминая этот день и то, с каким упорством они пытались отыскать все осколки на полу и сохранить остатки достоинства в той винной луже.       — Я был занят делом, — парировал Малек, его пальцы все еще цеплялись за ее талию. — А разбитая бутылка — лишь доказательство твоего энтузиазма.       Одри фыркнула, но в ее глазах заплясали озорные искорки.       — Энтузиазм? А если бы я истекала кровью, пока ты исследовал мою ключицу на предмет остатков каберне.       — Ты же выжила, значит, все было правильно, — он пожал плечами. — Что делаешь вечером?       — Планирую отскребать засохшее вино от ногтей.       — Отлично, сделаешь это за ужином. В восемь. Я заберу тебя.       Одри даже ничего не смела сказать в ответ на этот безапелляционный приказ. Лишь с улыбкой закивала головой, сияя от предвкушения очередного удивительного вечера. Ей невыносимо нравилось проводить с ним время, и осознание того, что они все чаще могут себе это позволить, приятно грело душу. Было абсолютно все равно, как именно они проведут эти часы: будут ли они лежать в кровати, бесконечно занимаясь сексом, вместе работать над сложными задачами в его кабинете или просто ужинать в дорогом ресторане. Главное — быть рядом с ним.       Та обвила руками его затылок и начала притягивать его к себе, чтобы страстно поцеловать напоследок перед тем, как зайти обратно в кабинет, но прежде чем их губы успели сомкнуться, они синхронно услышали шум в, как они думали, пустом коридоре — шарканье ботинок и покашливание. Они резко обернулись и увидели Брема. Он встал посреди коридора как закаменевшая статуя, глаза были округлены и полны шока, а на лице застыла жуткая смесь эмоций: недоуменное удивление, глубокое разочарование и горькая, нескрываемая обида от увиденного.       В панике девушка отшатнулась назад, спина в ужасе прижалась к холодной стене коридора, и она затаила дыхание. Одри почувствовала, как хочет, чтобы тело прямо сейчас впечаталось в эту стену, и она больше никогда не появлялась в этом ужасном учебном заведении. В голове уже в панике начали перекручиваться картинки: как Брем пойдет все рассказывать другим, как все узнают об их тайне, и как ее репутация и репутация профессора Синнера будет навсегда уничтожена.       Малек, в отличие от нее, не дрогнул. Только быстрым движением убрал свои руки и отошел на шаг, но его взор, оставаясь ледяным, был пристально прикован к Брему. На его лице не отразилось ни смущения, ни вины, только каменное спокойствие.       — Одри… ты… вы… — голос Брэма был надломлен и едва слышен, как будто он забывал слова родного языка. — Это правда?       Кожа Одри покрылась ледяными мурашками. Осознание, что их небольшой секрет вырвали с такой грубой простотой, парализовало. Казалось, язык прилип к небу, оставив лишь хриплый, бессмысленный лепет:       — Это не то, что…       — У тебя роман с профессором.       Он не кричал, не жестикулировал. Стоял неподвижно, сжав губы в тонкую белую ниточку. Недоуменный взгляд скользил по лицу девушки, будто пытался прочитать что-то, что скрыто от него. Все его существо излучало не ярость, а оглушительную обиду — горькое, детское недоумение от того, что картина мира, которую он так тщательно выстраивал, рассыпалась в прах за одно мгновение.             — Идите куда шли, мистер Хоторн, — строго отчеканил профессор, будто они находились на лекции, а не в центре разразившегося скандала. В каждом слове чувствовалась непоколебимая уверенность в своем праве диктовать условия, даже когда почва уходила из-под ног.       Брэм замер на мгновение, медленно осмотрел непроницаемое лицо Малека и бледное, испуганное Одри. В его глазах погасла последняя искра надежды, уступив место горькому прозрению. Тот коротко, почти незаметно кивнул, но не в согласии, а в болезненном принятии: кивок был прощанием, тихим отречением от всего, что он предполагал между ними. Затем развернулся и быстрыми, отрывистыми шагами направился обратно по коридору.       Воздух вырвался из легких сдавленным, свистящим звуком. Казалось, все это время студентка не дышала, и теперь реальность обрушилась на нее с удушающей тяжестью. Одри судорожно, почти истерично, вжалась ладонями в лицо, голова замоталась из стороны в сторону — немой, отчаянный жест отрицания, попытка отмахнуться от кошмара, как от назойливой мухи. Не было этого, не было, сейчас исчезнет.. Но отступала лишь кратковременная пустота шока, а за ней накатывала новая, тошная волна осознания.       — Боже… Малек… Он все расскажет… — слова липли к пересохшим губам, повисая в воздухе ледяным облаком пара. — Он пойдет и расскажет всем…       Прежде чем последний слог покинул ее губы, Малек уже был рядом. Он возник, заполнив собой все пространство, весь этот хаос и был тихим, но нужным успокоением. Его руки, теплые и твердые, охватили ее лицо, большие пальцы легли на виски, властно, но без боли приподнимая опущенную голову.       — Одри, прекрати, — его голос прозвучал не громко, но с такой незыблемой силой, что он прорезал ее учащенное дыхание, заставив затихнуть. — Дыши, вдохни. Я все решу.       Он внимательно посмотрел на Одри, в очередной попытке утешить.       — Все будет нормально, — повторил он, и в этом тоне не было места сомнениям. Это был не пустой утешительный лепет, а ледяная констатация факта. — И никто ничего не узнает.       — Я переживаю за нас, Малек. Что, если он не удержится и растреплет кому-нибудь? Своему недалекому другу за кружкой пива! А тот следующему, и так пойдет, пойдет, пока не доложится куда следует.       — Одри, послушай меня. Он ничего никому не расскажет, ни единого слова. У твоего славного дружка есть амбиции и стремления. Брэм слишком боится потерять свое блестящее спортивное будущее, чтобы ставить его на кон ради мелкой мести девушке, что отвергла его чувства. Он не дурак, а просто обиженный мальчик, который быстро поймет, что молчать для него гораздо выгоднее.       Почему-то в его руках все ощущалось иначе: кошмарная, гнетущая паника действительно начала отступать, сменяясь странным, абсолютным спокойствием. Сердце, еще секунду назад бешено колотившееся о ребра, замедлило свой ход. Его каменная уверенность и спокойное презрение к угрозе Брэма перетекали в нее, гася безумный пожар страха. Рядом с ним, стоявшим таким непоколебимым в разрушающейся ситуации, Одри почувствовала себя не жертвой, а соучастницей чего-то невероятно мощного и непотопляемого.       — Ты решишь этот вопрос? — в надежде спросила Одри, цепляясь пальцами за его рубашку на торсе, словно ребенок.       — Не сомневайся в этом.       Ей не нужно было доказательств или подробных планов — его тона было достаточно. Приятное, глубокое ощущение того, что кто-то сильный взял на себя всю ответственность за этот хаос, разлилось по всему телу. Не детская наивность, а удовлетворение от передачи контроля тому, кто, очевидно, гораздо лучше справлялся с уничтожением потенциальных проблем.

***

      Вечер прошел напряженно и странно. Одри перекручивала все взгляды, что ловила на себе от других студентов во время перерывов, и навязчивая паранойя шептала на ухо, что каждый, кто сейчас смотрит на нее, точно знает о ней и профессоре Синнере, потому что Брем от злости и обиды уже всем растрепал. Однако когда она видела Малека в коридорах, чувствовала его поддерживающую, уверенную ауру. Между ними словно устанавливался телепатический диалог: он говорил, что все будет хорошо, что контроль в его руках, и что ей не о чем беспокоиться. Эта безоговорочная уверенность была единственным, что удерживало от паники и слез отчаяния. Попасться с таким секретом парню, что влюблен в нее, было самым ужасным поворотом событий, который только можно себе вообразить.       Когда Одри наконец рассказала об этом Рут, подруга была в ярости. Та забыла о тишине и долго кричала в коридоре, называя Одри совершенно ненормальной и отчитывая ее за такую неаккуратность. Особенно сильно Рут ругала Малека со словами: «Этот самовлюбленный профессор будто совсем с ума сошел, поставив под удар свою карьеру и твое будущее ради минутного желания потешить свое эго и вытащить тебя из аудитории! Одри, он идиот, что он вообще сейчас собирается делать?!»       Этот вопрос терзал и саму девушку: она стояла посреди своей скромной гостиной, нервно теребя подол облегающего бордового платья. Ткань идеально обрисовывала линию талии, мягко обтекала бедра, но пальцы предательски искали несуществующие складки, разглаживали и без того безупречную поверхность. Внутри все сжималось от навязчивого калейдоскопа воспоминаний: как гробовая тишина воцарилась на лекции при появлении Малека, как десятки глаз проводили ее к выходу, и особенно застывшая маска обиды и разочарования на лице Брэма…       Сжав зубы до хруста, она попыталась прогнать тревогу, и сквозь толщу паники пробивался один крохотный, но такой теплый луч: Малек ждал ее внизу. Сейчас они сядут в машину, и начнется тот самый вечер — уютный, изысканный, где можно будет забыть обо всем. Просто наслаждаться ужином, вином и его вниманием. Эта мысль согревала изнутри, заставляя сделать глубокий вдох и еще раз провести ладонями по бедрам, на этот раз выравнивая не платье, а собственное смятенное состояние.       Она сделала последний, критический осмотр себя в зеркало и, заставив себя улыбнуться, накинула на плечи плотный пиджак, схватила сумочку и выбежала из квартиры. Оказавшись на улице, безупречная фигура Малека уже поджидала ее, непринужденно облокотившись на капот своего автомобиля. Но его внимание было приковано не к ней, а к четырехэтажному дому. Он внимательно, с холодной аналитической оценкой изучал фасад, потрескавшуюся штукатурку, ветхую пожарную лестницу, облупившуюся краску на рамах. Его внимание скользило по окружающему контингенту, по шумным компаниям на лавочках, мусору у подъезда, и тот в отвращении поджал губы. Когда она приблизилась, профессор пронзительно уставился на нее.       — Дом, конечно, оставляет желать лучшего, — бесцеремонно начал Малек, даже не поздоровавшись.       — Пока не располагаю такими финансами, чтобы снимать квартиры в апартаментах уровня твоих, — парировала Одри, закатывая глаза.       Уголок его рта дрогнул.       — Удивительно, как быстро люди привыкают довольствоваться малым, особенно когда речь идет о собственной безопасности, — задумчиво отчеканил он. — Хотя, возможно, тебе просто нравится острые ощущения? Вечерняя прогулка по такому… живописному местечку должна будоражить кровь.       — Я думала, нас ждет расслабленный вечер, а не твои язвительные комментарии о моем жилье.       В ответ раздался его хриплый, низкий смех — звук, от которого по коже пробежали мурашки.       — Поехали, моя драгоценная, — он плавно открыл перед ней дверь машины, и Одри тут же села внутрь.       Дорога до ресторана пролетела в легком, игривом напряжении. Его пальцы то и дело касались ее колена, задерживаясь на мгновение дольше необходимого. Взгляды, которыми они обменивались на светофорах, были красноречивее любых слов: темные, обещающие, полные предвкушения ночи. Он вел машину одной рукой, а другой перебирал пряди темных волос, и каждый такой жест заставлял сердце биться чаще.       — Надеюсь, ты голодна, — произнес он как-то раз, и в его голосе явственно прозвучал двойной смысл.       — О, я уверена, что найду в меню что-то… возбуждающее аппетит.       Когда они подъехали к месту, перед ними возникло монументальное здание. Дверь из темного дерева бесшумно отворилась, и они шагнули внутрь. Ресторан поглотил их, словно бархатная пасть: полумрак, нарушаемый лишь мягким светом от отдельных ламп и приглушенным сиянием хрустальных люстр, царил повсюду. Воздух был густым и насыщенным, в нем смешался аромат дорогого табака, трюфелей и кожи кресел с едва уловимыми духами изысканной публики. Где-то вдалеке тихо звучал джаз, а приглушенный гул голосов немногочисленных посетителей создавал интимную, почти интригующую атмосферу. Одри на мгновение задержалась на пороге, позволяя привыкнуть к сумраку и поразиться роскошности этого места, однако рука Малека мягко, но властно легла ей на спину, направляя вглубь зала.       Столик в самом укромном месте уже терпеливо ждал их, несмотря на то, что они немного задержались. Мужчина, не глядя, сделал почти невесомый жест, и официант в безупречном фраке возник рядом, бесшумно как тень. Большая часть изысканных названий в меню была Одри незнакома, и она изо всех сил старалась скрыть легкое смятение, вызванное этим кулинарным изобилием. Пальцы незаметно нервно сжали бархатную обложку, когда та скользила по незнакомым словам: «конфи из перепелки», «тартар из тунца с авокадо», «трюфельный райолет». Она кивнула, делая вид, что разбирается в этом гастрономическом шифре, но Малек решил спасти положение.       — Позволь мне, — мягко предложил он, и его пальцы ненадолго коснулись ее руки, снимая напряжение. — Я могу порекомендовать кое-что особенное.       Одри кивнула, на мгновение расслабившись, и позволила ему взять инициативу на себя. Когда официант скрылся с их заказом, Малек вальяжно откинулся на спинку стула.       — Ты восхитительна, когда пытаешься сохранить невозмутимость, — его губы тронула легкая улыбка. — Но мне нравится видеть в тебе и эту сторону, ту, что готова открывать для себя новое.       — Я… никогда раньше не бывала в таких местах, — призналась Одри как в чем-то совершенно постыдном. — В детском доме кормили сытно, но… однообразно. Каши, супы, тушенка. А потом университетская столовая и дешевые пасты. Тут же все кажется таким… изысканным.       Те несколько раз, когда она бывала в ресторанах с Брэмом, казались теперь наивной пародией. То были милые, светлые заведения с более спокойной атмосферой, но здесь все было иначе. Это место было пропитано эксклюзивностью, ощутимой почти физически. Все тут создавало ауру недосягаемой роскоши, о которой она прежде лишь читала в журналах и видела в социальных сетях. Это был тот уровень, куда приходят не просто поужинать, а чтобы увидеть и быть увиденным в определенном кругу. Место, где, казалось, вращались настоящие селебрити и титаны бизнеса, а не простые смертные. И то, что она сидела здесь с Малеком, чувствуя на себе его владеющий, одобряющий взгляд, заставляло ее осознать всю пропасть между ее привычной жизнью и тем, что он ей предлагал.       — Роскошь быстро становится привычкой, — продолжил Малек. — Но это не должно тебя пугать. Я хочу, чтобы ты всегда была окружена именно таким миром.       — И я буду, — твердо ответила Одри. Она выпрямила спину и задумчиво провела пальчиком по бокалу с белым вином, что только что поставили перед ней. — Но мне не нужна роскошь, которую кто-то мне дал. Я хочу сама добиться таких высот в карьере, чтобы этот уровень жизни был моим заслуженным правом, а не подарком или поощрением.       Малек неторопливо откинулся на спинку стула, а поза выражала расслабленную властность. Он оценивающе скользнул по ней, задерживаясь на том, как вздымается ее грудь от сдерживаемых эмоций, как ее ноготь бессознательно скребет по ножке бокала. Видел, как она ушла в себя, поддавшись напору собственных мыслей, и это зрелище, казалось, доставляло ему глубочайшее удовольствие.       — Знаешь, что сводит меня с ума по-настоящему? — его голос прозвучал низко и бархатисто, словно обволакивая. — Не эта наигранная скромность и не попытки казаться слабой. А уверенность и острый ум, подкрепленный стальными амбициями. Осознание того, что передо мной не испуганная девочка, а женщина, которая точно знает, чего хочет от жизни, и не боится за это бороться.       Его глаза вспыхнули темным огнем, в котором читался не только сексуальный голод, но и глубокая, безоговорочная одержимость.       — Это невероятно возбуждает. Гораздо больше, чем любая шелковая ткань или дорогие духи.       Одри довольно ухмыльнулась. Плавным движением она закинула ногу на ногу, и шелест ткани о кожу прозвучал неприлично громко в тишине их уединенного уголка. Не отрывая от него тяжелого взора, она поднесла бокал к губам и сделала небольшой глоток, оставив на хрустале след своей помады. Затем, под столом, носок ее туфли медленно, неотступно скользнул вверх по его голени. Этот вызывающий, интимный жест контрастировал с ее томным, нарочито спокойным голосом, когда она наклонилась чуть ближе:       — Мне нравится, когда я возбуждаю тебя одними лишь словами. Но если амбиции — это твой фетиш, то обязательно покажи мне, как ты вознаграждаешь своих самых перспективных студенток.       Малек немедленно перехватил ее ногу под столом, пальцы впились в нежную кожу выше щиколотки с одержимой силой. Его большой палец начал гипнотически водить по внутренней стороне лодыжки, забираясь все выше, под подол платья.       — О, я вознаграждаю их с особым вниманием к деталям, — пальцы сжались чуть сильнее. — И для самых перспективных у меня припасены эксклюзивные методы мотивации. Мы можем начать их изучение сразу после десерта. Или вместо него.       — После. Я еще не вкусила шикарных лакомств в этом вычурном месте, — Одри игриво подмигнула ему.       А Малек же неторопливо, с явным наслаждением, провел языком по губам и не отрывался от ее губ, на которых играла дерзкая улыбка.       — Как скажешь, моя драгоценная.

***

      Наконец выйдя из ресторана спустя несколько часов, парочки экзотических блюд и трех бокалов вина, Малек не спешил идти к машине. Его взор привлекла темная зеленая масса деревьев через дорогу, слабо освещенная старинными фонарями. В глубине аллеи угадывались очертания одинокой мраморной статуи, застывшей в вечном молчании. Он повернулся к Одри и элегантным жестом он протянул ей руку.       — Может, пройдемся? — спокойно предложил он.       Она приняла его предложение без колебаний — оно показалось ей таким простым и… беззаботным. Это было так непохоже на все, что происходило в ресторане: из того интимного, флиртующего и властного Малека, что привел ее в этот храм роскоши, он будто превратился в задумчивого, почти обыкновенного мужчину. У них никогда не было ничего подобного: не было этих простых моментов, когда они бы просто шли куда-то пешком, как самые обычные люди, без ролей профессора и студентки, без скрытых намеков и опасных игр. Просто пара, у которой только зарождаются чувства и они стараются провести как можно времени вместе.       Они свернули на узкую тропинку, утопающую в тенях вековых деревьев. Тишина здесь была почти осязаемой, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами. Одри, чувствуя его необычную задумчивость, прижалась к нему чуть ближе, ища в этом жесте и тепла, и ответа.       — Что-то случилось? — тихо спросила она, пока ветер играл прядями ее волос. Малек ненадолго замолчал, он смотрел вперед, но видел, казалось, что-то далекое.       — Знаешь, я много думал о твоем откровении в архиве, — наконец заговорил мужчина, и голос приобрел несвойственную ему мягкую, почти исповедальную интонацию. — О твоем отце. И, возможно, я начинаю понимать, почему нас так неудержимо влекло друг к другу с самого начала.       Одри поежилась и нахмурилась, но все еще пристально смотрела на его лицо, словно выточенное из мрамора.       — Я вырос в монастыре. Меня воспитывали бедные юные монашки, которые всегда меня боялись и старались как можно меньше времени проводить со слишком тихим ребенком, — Малек задумчиво улыбнулся, словно вспоминал об этом как о чем-то приятном. — Как и моя мать. Она была слишком молода и напугана, чтобы справляться с ребенком, в котором видела лишь напоминание о своей ошибке.       Девушка резко остановилась и изумилась, пытаясь вместить всю грандиозность открытия. Это было похоже на землетрясение, тихое и подземное, которое перекраивало весь ландшафт их отношений. Ее поражало все — эта внезапная, оголенная откровенность, исходящая от самого закрытого и контролирующего человека, которого она знала. И осознание, болезненное и очищающее одновременно, что общих ран у них было куда больше, чем она могла предположить. Это были не просто случайные точки соприкосновения, а в некотором роде зеркальное отражение двух душ, искалеченных в самых основах. Его слова снимали с ее одиночества покров уникальности, превращая его из личной трагедии в общую тайну, которую теперь хранили двое.       — Значит, ты тоже с детства был… предоставлен сам себе? — тихо спросила она.       Малек лишь кивнул, а его взгляд устремился вглубь парка, к одинокой мраморной статуе, серевшей в отдалении.       — Видишь эту статую? — он указал подбородком вперед. — Она поразительно похожа на ту, что стояла в монастырском саду. Та тоже была из мрамора, с тем же печальным наклоном головы. Я проводил рядом с ней часы, воображая, что это застывший образ матери. Я знал, что она не испытывала ко мне нежных чувств, но я благоговел перед той каменной версией. Она была прекрасна, холодна и недостижима. И в ее молчании я видел больше понимания, чем в глазах живых людей.       Одри осторожно посмотрела на статую, утопающую в ночной темноте. Ее силуэт слабо освещался отблеском далекого фонаря, и в этом призрачном свете она казалась почти неземным видением. Это была мраморная фигура, напоминающая ангела или, возможно, юную скорбящую богиню. Ее лицо, с идеальными, но печальными чертами, было обращено к ногам, словно в молитве. Длинные, струящиеся одежды мягкими складками обвивали хрупкое тело, придавая всей фигуре выражение смиренной грусти. Руки были раскинуты в широком, но не могущественном, а скорее в принимающем или даже умоляющем жесте, будто она застыла в момент тихого отчаяния или готовности обнять невидимую тяжесть. Вся она источала тихую, вечную печаль, завораживающую и разбивающую сердце одновременно. Внутри что-то неприятно екнуло от увиденного, заставило нахмуриться и поморгать несколько раз, чтобы нос перестал щипать. Она завороженно смотрела на печального ангела, а потом, почти боясь спугнуть хрупкость момента, спросила:       — Она умерла, когда ты был ребенком?       — Нет, — Малек тихо усмехнулся, и в этом звуке не было радости, лишь горькая ирония. — Она была жива. И оттого ситуация была еще абсурднее. Мы жили в одном доме, дышали одним воздухом, но пропасть между нами была шире, чем между материком и этим мраморным изваянием.       Он помолчал и снова засмотрелся на статую.       — Она умерла намного позже. Я уже был взрослым, состоявшимся человеком, но так и не услышал от нее ни одного по-настоящему теплого слова. Ни разу не почувствовал, что она рада меня видеть. — он повернулся к Одри, и в его глазах читалась сложная, выстраданная ясность. — И странная вещь… я не могу на нее злиться. Испытываю только жалость. Ее страх, ее незрелость… Они украли у нее гораздо больше, чем у меня. Она сама стала пленницей в той роли, которую навязала ей жизнь. И я просто стал еще одним ключом в ее клетке.       Медленно встав перед ним, Одри беззвучно и мягко подняла руку и ладонью коснулась его щеки, заставив посмотреть на нее.       — Я понимаю тебя, Малек, — прошептала девушка. — И я принимаю это. Принимаю всю ту боль, что в тебе сидит. Потому что я тоже не могу заставить себя ненавидеть своего отца. Не до конца… Где-то глубоко внутри мы все еще те самые испуганные дети.       Слова повисли в ночном воздухе, хрупкие и разоблачающие, откровенные и неприкрытые. Малек закрыл глаза на мгновение, прижавшись щекой к ее ладони, как бы ища в ее прикосновении спасения. Ему было не стыдно за свою уязвимость в этом моменте, напротив, он находил в этом свою особую силу. Его собственная рука поднялась, и профессор провел костяшками пальцев по ее скуле, смахивая воображаемую слезу, которой не было.       — Я помню эти чувства. Помню, каково это пытаться выцарапать крупицу тепла из того, кто не способен его дать, но я давно перестал быть тем мальчиком. Научился превращать эту пустоту в топливо, в оружие.       Одри почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его словах не было утешения — лишь безжалостная констатация факта и от этого стало еще больнее.       — Но в тебе определенно есть что-то… — Малек наклонился чуть ближе, и его согревающее дыхание коснулось ее губ, — Что-то, что задевает за живое даже сквозь все эти слои защиты. Возможно, именно потому, что ты одна из немногих, кто способен понять это не на уровне сочувствия, а на уровне опыта.       Ветер усилился, заставляя их обоих непроизвольно вздрогнуть, но им было плевать: лишь завороженно смотрели друг на друга, не в силах даже пошевелиться. Щеки Одри пылали от холода, однако внутри все горело от того, насколько ей было тяжело, но в то же время приятно слышать эти слова. Отбросив последние сомнения, она поднялась на носки и нежно прикоснулась губами к нему. Этот поцелуй у подножия печальной статуи был совсем иным — тихим, почти невинным. И в этой мгновенной тишине, когда их дыхание смешалось в облачке пара на холодном воздухе, в ней что-то щелкнуло.       Теперь она понимала. Все происходящее с ними не случайность. Ее необъяснимое, магнетическое влечение с самого начала не было основано лишь на привлекательной внешности или животном притяжении. Ее душа, израненная и одинокая, еще тогда, в самые первые дни, подсознательно узнала в нем родственную боль. Они были двумя одинокими планетами, вращавшимися вокруг одной и той же пустоты, двумя душами, искалеченными в самой своей основе — в неспособности принять и дарить принятие и любовь. Вся похоть, всепоглощающая страсть были лишь внешним слоем и кричащей оболочкой, но под ней, сквозь трещины в броне, они сумели разглядеть друг в друге то, что скрывали от всего мира. Тех самых бедных детишек, которые до сих пор ищут спасения, но уже своими способами: ей нужно одобрение всего мира и ощущение любви и необходимости, а ему — просто закрыться от всего внешнего мира и остаться наедине с самим собой.

Безмолвное признание двух одиноких душ, нашедших в друг друге то, что больше не нужно было объяснять.