Последний ангел Сеула

Резкий, сухой хлопок, похожий на лопнувшую шину, врезался в его сон и вырвал омегу из объятий тяжёлого, беспамятного забытья. Феликс подскочил на кровати, а сердце заколотилось где-то в горле. Пространство было пустым. Вторая половина постели остыла. Хёнджина не было. Инстинкт самосохранения, приглушённый вчерашним потрясением, проснулся мгновенно. Он скатился с кровати, его босые ноги коснулись холодного паркета. Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где аккуратно лежала сложенная серая футболка. Чужая. Огромная. Она пахла им — морозной ночью, кожей и едва уловимым дымом. Он натянул её на себя. Ткань свисала с его плеч, доходила почти до колен, но хоть какое-то подобие укрытия было лучше, чем ничего. Феликс подбежал к огромному окну, выходящему во внутренний двор, и отшатнулся, вжавшись в стену. Сердце бешено застучало в висках. Осторожно, краем глаза, он выглянул. Утро было серым, пасмурным, а в центре двора, на мокром после дождя гравии, стоял Хёнджин. В его опущенной вдоль бедра руке был пистолет с длинным, утяжеляющим глушителем. Именно он и издал тот приглушённый, смертоносный хлопок. А в двух шагах от него, неестественно раскинувшись, лежало тело. Высокий альфа в чёрном. Тот охранник, чья ладонь оставила на его щеке огненный отпечаток. Теперь в центре его лба зияла дыра, а из-под затылка медленно растекалось тёмно-багровое пятно. Феликс замер, не в силах оторвать взгляд. Его собственное дыхание спёрло в груди. И будто почувствовав тяжесть его взгляда, Хёнджин медленно повернул голову. Его глаза, холодные и ясные в утреннем свете, поднялись и встретились с его взглядом через стекло. Не было ни удивления, ни гнева. Ничего. Лишь спокойное, безразличное изучение. Он смотрел на Феликса, стоящего в его футболке, бледного, с растрёпанными волосами и широко раскрытыми от ужаса глазами. Смотрел на свою собственность, засвидетельствовавшую акт абсолютной власти. Затем его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. Он не сделал ни жеста, не сказал ни слова. Он просто смотрел, позволяя Феликсу впитывать всю картину: мёртвое тело, пистолет в своей руке, и этот безмолвный, всевидящий взгляд. Феликс отпрянул от окна, прислонившись спиной к холодной стене. Дрожь пробежала по всему его телу. Вчерашний страх, боль, унижение — всё это было детской игрой по сравнению с леденящей душу реальностью, которую он только что увидел. Хёнджин был не просто похитителем, он был палачом, и эта демонстрация была адресована лично ему. «Никто не имеет права прикасаться к тому, что является моей собственностью. Никто. Кроме меня». Вчерашние слова прозвучали в его голове с новой, жуткой ясностью. Это была не метафора. Это было правило, закреплённое свинцом. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Феликс, не глядя по сторонам, почти побежал в ванную, ища убежища. Глупость, вызванная шоком, заставила его забыть закрыть дверь. Он уперся руками в края раковины, пытаясь перевести дух, и поднял голову к зеркалу. В отражении на него смотрело бледное, испуганное лицо с растрёпанными белыми волосами. И на фоне этой бледности особенно отчётливо проступал синевато-багровый отпечаток на его щеке. Синяк. Свидетельство вчерашнего унижения и боли. Он машинально потянулся к нему пальцами, но не коснулся, боясь снова почувствовать ту жгучую боль. И тут его взгляд, скользящий по собственному отражению, краем глаза зацепился за движение в дверном проёме. В зеркале, словно возникший из ниоткуда призрак, стоял Хёнджин. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но глаза, тёмные и неотрывные, были прикованы к Феликсу. Рукава его простой чёрной рубашки были небрежно закатаны до локтей, и Феликс, против своей воли, разглядел паутину татуировок, покрывающих его предплечья. Символы чужой, опасной жизни, которая теперь стала и его жизнью тоже. Страх смешался с чем-то острым и горьким. Феликс не оборачивался, говоря с отражением в зеркале, и его голос прозвучал хрипло и сдавленно: — Зачем? — выдохнул он. — Зачем ты его убил? Ты же... ты же уже наказал его вчера. Публично. При мне. Хёнджин не ответил сразу. Он бесшумно вошёл в ванную и остановился в паре шагов за спиной Феликса, а его взгляд в зеркале встретился со взглядом омеги. — Вчера, — тихо начал он. — Я наказал его за неповиновение. За то, что он посмел поднять руку на моё имущество без моего приказа. Он сделал паузу, его глаза скользнули по отражению синяка на щеке Феликса. И в них что-то вспыхнуло — холодная, острая искра чего-то, что было опаснее простого гнева. — А сегодня утром, — продолжил Хёнджин, и его голос приобрёл низкую, вибрирующую опасностью ноту. — Я увидел это. Он указал подбородком на синяк. — Увидел, как это безобразие смотрится на твоей коже. И это... разозлило меня. Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это было нелогично. Безумно. Чудовищно. — Ты убил человека... из-за синяка? — прошептал он, не веря своим ушам. Хёнджин усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Я убил человека, потому что он оставил след там, где не должен был. Потому что каждый раз, глядя на тебя, я буду видеть это напоминание о чужой дерзости. А я, — он сделал шаг вперёд, и теперь Феликс чувствовал его тепло у себя за спиной. — Не люблю, когда мои вещи портят. Его рука поднялась, и пальцы с татуировками мягко коснулись синяка. Феликс вздрогнул, но не отстранился. — Теперь он исчезнет сам, — тихо сказал Хёнджин. — А это... больше не повторится. Никто не посмеет. Потому что все теперь точно знают, какая цена за один неверный шаг по отношению к тебе. Он опустил руку, и его взгляд снова стал тяжёлым и всевидящим. — Умывайся. Завтрак подадут через пятнадцать минут. И, развернувшись, он так же бесшумно вышел, оставив Феликса одного перед зеркалом, в котором отражалось его бледное лицо и синеватый отпечаток, ставший причиной смерти. Щелчок защёлки прозвучал оглушительно громко в тишине ванной. Феликс прислонился лбом к прохладному дереву, на мгновение закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Вид мертвого тела и ледяной взгляд Хёнджина стояли перед ним, как кинематографичная петля. Он быстро, почти на автомате, принял душ, смывая с себя пот и остатки сна. Каждая капля воды, падающая на кожу, заставляла его вздрагивать. Вытеревшись наскоро, он с отвращением посмотрел на скомканную на полу одежду и снова натянул на себя огромную серую футболку Хёнджина. Ткань болталась на нем, как мешок, доходя почти до колен, и этот вид, это постоянное напоминание о своей уязвимости и зависимости, заставляло кровь приливать к лицу. Собрав остатки решимости, он вышел в спальню. Хёнджин уже сидел в кресле за массивным рабочим столом у окна, уткнувшись в экран ноутбука. На нём были простые чёрные брюки и свежая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он выглядел собранным, деловым и совершенно отстранённым от того ада, который устроил несколько минут назад. Феликс остановился посреди комнаты, чувствуя себя нелепо и зло. Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел обдумать их, вырвавшись наружу с привычной, отточенной годами язвительностью, которую он всегда использовал как щит. — Надеюсь, в твоём гардеробе найдётся что-то поменьше, — его голос прозвучал резко. — Или ты планируешь и дальше меня так одевать? В стиле «мешковатый пленник»? Хёнджин медленно поднял взгляд от экрана. Он откинулся на спинку кресла, изучая его с холодным интересом. В его глазах не было гнева, лишь лёгкое, утомлённое недоумение. — Интересно, — произнёс он наконец, и его голос был ровным и спокойным. — Как ты вообще дожил до восемнадцати лет с таким абсолютным неумением контролировать свою речь? Он скрестил руки на груди, и Феликс снова невольно отметил чёткие линии татуировок на его смуглой коже. — Эта твоя пагубная привычка говорить первое, что приходит в голову, не задумываясь о последствиях... Неужели ты никого вокруг себя не бесил этим? — в его тоне сквозило искреннее любопытство, будто он разгадывал сложную головоломку. И тут Феликс не выдержал. Горькая, кривая улыбка тронула его губы. Это был не весёлый смех, а скорее оскал, полный горечи и давней боли. — О, ещё как бесил, — его голос прозвучал с ядовитой откровенностью. Он посмотрел прямо на Хёнджина, впервые за сегодня не отводя взгляда. — Дома я вечно огребал за свои речи. Каждое неверное слово, каждая колкость... мой отец был большим любителем преподать урок молчания. Обычно с помощью ремня или чего потяжелее. Он выдохнул, и его плечи слегка ссутулились, будто под тяжестью воспоминаний. — Так что поздравляю, Хван. Ты не первый, кто пытается заткнуть мне рот. Просто твои методы... куда радикальнее. Но суть та же. Слова Феликса повисли в воздухе, горькие и вызывающие. Он ожидал вспышки гнева, нового демонстративного акта насилия, который поставил бы его на место. Но Хёнджин лишь медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, полными скрытой силы, как у хищника, не спешащего с атакой. Он подошёл к Феликсу, сокращая дистанцию, и его тень снова накрыла омегу. Он не ударил. Не схватил его грубо. Его рука поднялась, и пальцы мягко, но неотвратимо сомкнулись на его подбородке, заставляя Феликса встретиться с его взглядом. Прикосновение было твёрдым, но не болезненным — просто абсолютно контролирующим. — Хорошо, — тихо произнёс Хёнджин, и его голос был обманчиво спокойным. — Теперь ты послушай меня. Его глаза, тёмные и пронзительные, держали Феликса в плену, не позволяя отвести взгляд. — Забудь о своём отце. Его методы были слабыми и неэффективными, раз ты до сих пор не научился. Мои — другие. Пальцы на его подбородке слегка сжались, подчёркивая каждое слово. — Ты будешь одеваться так, как захочу я. В то, что я выберу для тебя. Или не будешь одеваться вовсе. Если у меня появится желание видеть тебя голым целый день, ты будешь ходить голым. Понимаешь? В его голосе не было ни злобы, ни раздражения. Лишь холодная, неоспоримая констатация факта, и это было куда страшнее любого крика. — Так что считай, что тебе сегодня повезло, — он отпустил его подбородок, и его взгляд скользнул по болтающейся на нём футболке. — Ты хотя бы во что-то одет. И это что-то — моё. Как и всё остальное. Он сделал шаг назад, его выражение лица снова стало отстранённым и деловым. — Теперь иди завтракать. И постарайся не портить мне аппетит своей болтовней.

***

Столовая с её гулкой тишиной и запахом дорогой еды стала новой ареной для их безмолвной войны. Феликс сидел напротив Хёнджина, но его тарелка с идеально приготовленным омлетом и свежей выпечкой оставалась нетронутой. Он не елозил вилкой, не делал вид. Он просто сидел, уставившись на альфу. Его взгляд, полный немого обвинения и неукротимой злобы, был прикован к Хёнджину, словно пытался просверлить в нём дыру. Хёнджин первое время игнорировал его, погружённый в планшет с утренними сводками. Но тяжесть этого молчаливого, ненавидящего внимания начала давить сильнее любых слов. Он отложил планшет, отпил глоток кофе и медленно перевёл взгляд на Феликса. — Твои глаза скоро вытекут, если не перестанешь пялиться, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышалось нарастающее раздражение. — Что на этот раз? Еда не понравилась? Или ты решил, что голодовка — это новая форма протеста? Феликс не моргнул. Его пальцы сжались в кулаки на коленях под столом. — Мои родители, — выдохнул он, и голос его дрогнул от ярости. — Что ты с ними сделал? Хёнджин поднял бровь, изображая лёгкое удивление. — С чего ты взял, что я что-то «сделал»? — Не играй со мной в глупые игры! — Феликс резко ударил ладонью по столу, и столовые приборы звякнули. — Ты ворвался в наш дом в день моей помолвки! Ты украл меня! Ты думаешь, мой отец просто так отдаст своего сына кому-то? Да ещё тебе? Своему главному врагу? Он сожжёт половину Сеула, но найдет меня! Его грудь вздымалась, а глаза пылали. В этом был смысл. Вся эта ситуация не имела логики. Его отец не был человеком, который смирится с таким унижением. Хёнджин откинулся на спинку стула, наблюдая за его вспышкой с холодным любопытством. Он скрестил руки на груди. — Твой отец, — начал он медленно. — Очень прагматичный человек. Как и я. Он понимает язык силы и язык выгоды. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Феликса. — Я не «украл» тебя, Феликс. Я совершил очень выгодный для обеих сторон обмен. Просто твоя персона оказалась разменной монетой в этой сделке. Феликс почувствовал, как пол уходит у него из-под ног, хотя он сидел. Обмен? Сделка? — Какую... какую сделку? — прошептал он. — Это тебя не касается, — отрезал Хёнджин, и его взгляд стал твёрдым, как сталь. — Всё, что тебе нужно знать — твой бывший жених, Со Чанбин, остался с огромными долгами и разваленной репутацией. А твой отец получил гарантии неприкосновенности для своих ключевых... предприятий на юге. И получил их от меня. В обмен на тебя. Он посмотрел прямо на побелевшее лицо Феликса. — Так что не обольщайся. Никто не будет жечь Сеул ради тебя. Твой отец уже всё взвесил, просчитал и сделал свой выбор. Ты был продан, ангел. Официально и без возможности вернуть товар. Слова Хёнджина повисли в воздухе, отравленные холодной логикой. «Продан». Это слово эхом отдавалось в пустоте, внезапно образовавшейся внутри Феликса. Он качнулся на стуле, схватившись за край стола, чтобы не упасть. — Не верю, — выдохнул он, и голос был беззвучным шепотом. Потом он поднял на Хёнджина взгляд, полный отчаянного отрицания. — Я не верю тебе. Семья Со вела переговоры о браке месяцами. Это был стратегический альянс! Отец не стал бы так просто... перепродавать меня, как вещь, другому альфе. Тем более тебе. Но даже произнося эти слова, в его собственном уме зарождалось семя сомнения. Он знал своего отца. Ли Минхёк был не тем человеком, кто руководствуется сантиментами. Он был расчётливым, холодным и безошибочным. И Феликс вспомнил то, о чём в семье предпочитали не говорить вслух, но что всегда витало в воздухе на совещаниях, когда упоминали северную часть Сеула. — Он боялся тебя, — прошептал Феликс, больше сам для себя, чем для Хёнджина. Его взгляд стал отсутствующим, уставившимся в пространство, пока он собирал воедино обрывки воспоминаний. — Мой отец. Несмотря на всю свою мощь... он опасался тебя. Ты слишком непредсказуем. Слишком молод и слишком дерзок. Наш клан обычно не лез на твою территорию. Мы предпочитали не связываться. Он снова посмотрел на Хёнджина, и теперь в его глазах читалось не только отрицание, но и медленно растущее, леденящее душу понимание. — Ты не просто предложил сделку, — голос Феликса окреп, в нём зазвучала горечь прозрения. — Ты его шантажировал. Или... или предложил ему что-то, от чего он не мог отказаться. Что-то, что перевесило все договорённости с Со. Что-то, что заставило его закрыть глаза на то, что ты — его враг. Хёнджин слушал его, не перебивая. На его лице не было ни подтверждения, ни опровержения. Лишь лёгкая, заинтересованная улыбка тронула его губы, будто он наблюдал, как его ученик наконец-то начинает решать сложное уравнение. — Страх и выгода, ангел, — наконец произнёс он, его голос был тихим и весомым. — Это единственные два рычага, которые двигают миром таких людей, как твой отец. Со Чанбин был... управляем. Предсказуем. Его амбиции ограничивались тем, что уже было. А я... Он отпил кофе, его взгляд поверх чашки был твёрдым и неоспоримым. — Я предлагаю нечто большее. Или отнимаю всё. В зависимости от выбора собеседника. Твой отец сделал свой выбор. Он выбрал сохранение своей империи. А ты был той ценой, которую он был готов заплатить за её неприкосновенность. Может, даже не самой большой ценой. Феликс сглотнул, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Это было хуже, чем похищение. Похищение можно было бы трактовать как акт безрассудной дерзости, войны. Это... это было холодное, расчётливое предательство. Его обменяли как актив. Как разменную монету в икебану, где он даже не был главным цветком. Феликс сидел, сломленный тяжестью открывшейся ему правды. Он чувствовал, как стул под ним превращается в эшафот, а стол — в плаху, на которой казнили его веру в семью. Воздух в столовой стал густым и тяжёлым, как свинец. И тут Хёнджин поднялся. Не спеша, с той же безразличной грацией, он обошёл стол и остановился позади его стула. Феликс не видел его, но чувствовал — каждым нервом, каждой порой кожи. Присутствие альфы нависло над ним тёмной, неумолимой тенью. — Значит... — голос Феликса прозвучал хрипло, он сглотнул ком в горле. — Значит, у меня теперь даже нет права... увидеться с ними? Услышать от них... что-то? Хоть что-то? Он слышал, как жалко и наивно это звучит, но не мог остановиться. Это была последняя, отчаянная попытка зацепиться за хоть какую-то связь с прежней жизнью. Позади него раздался короткий, презрительный хмык. Звук был сухим и безжалостным. — А они заслуживают этой встречи? — голос Хёнджина прозвучал прямо у него над ухом. — Твои родители, которые так легко, по бухгалтерской ведомости, перевели тебя из графы «актив семьи Ли» в графу «актив семьи Хван»? Ты действительно хочешь смотреть в глаза людям, для которых ты был всего лишь разменной монетой? Феликс сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Он хотел кричать, спорить, но слова застревали в горле, потому что в самой его глубине он знал, что Хёнджин… прав. Ужасающе, чудовищно прав. И тогда альфа наклонился ниже. Его губы почти коснулись уха Феликса, а голос упал до ядовитого, разоблачающего шёпота. — Но знаешь, что я вообще не понимаю? Почему ты так яростно отрицаешь то, что твой отец сделал с тобой, когда ты сам… — он сделал театральную паузу, давая каждому следующему слову обжечь сознание омеги, — …в ночь перед собственной помолвкой сбежал из дома, чтобы отдаться первому встречному альфе в грязном клубе? Лишь бы только «это право» не досталось твоему законному жениху. Феликс замер, словно его окатили ледяной водой. Вся кровь отхлынула от его лица. — Ты сам, своим побегом, своим отчаянным, грязным бунтом, признал одно — что для тебя твой отец и его планы не значили ровным счётом ничего. Что ты готов был на всё, лишь бы не стать игрушкой в его руках. Ты презирал его решение для тебя. А теперь, когда я, по сути, исполнил твоё же тайное желание — вырвал тебя из этой клетки, — ты внезапно начинаешь цепляться за призраки? Требовать встречи с людьми, которых сам же и предал своим побегом? Хёнджин выпрямился, и его тень снова накрыла Феликса целиком. — Не будь лицемером, ангел. Ты не жертва в этой истории. Ты — соучастник. Просто твои методы были отчаянными и глупыми. А мои — эффективными. Он положил руку на его плечо. Прикосновение было тяжёлым, окончательным. — Так что хватит ныть о родителях, которых ты сам не уважал. Твой старый мир сгнил, и ты это знал лучше кого бы то ни было. А теперь у тебя есть я. И это — единственная реальность, что у тебя осталась. Привыкай.

***

Дверь в спальню захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. Тишина, воцарившаяся в комнате, была оглушительной. Хёнджин уехал по делам, оставив его одного в этом золотом — нет, стальном загоне. Прихожая, гостиная, спальня — всё это было единой, продуманной тюрьмой, где каждой вещи было отведено своё место, включая его самого. Феликс дошёл до ванной комнаты на ватных ногах и снова защёлкнул дверь, на этот раз сознательно, отгораживаясь от давящего пространства логова Хёнджина. И только тогда, в полном одиночестве, глядя на своё бледное, искажённое отражение в зеркале, он почувствовал, как что-то внутри него окончательно и с грохотом обрушивается. Сначала это был просто прерывистый, болезненный вздох. Потом — сдавленный стон, вырывающийся из самой глубины груди. А затем его просто прорвало. Он рухнул на колени на холодный кафель, схватившись руками за раковину, и разревелся. Это была истерика — горловая, надрывная, полная такого отчаяния и ярости, что всё его тело сотрясалось в конвульсиях. Он рыдал, захлёбываясь собственными слезами и слюной, его крики глухо отдавались в пустоте ванной. Он бил кулаком по тумбе, по стене, не чувствуя боли, потому что внутренняя агония была в тысячу раз сильнее. И сквозь этот водоворот эмоций, как острые, ядовитые осколки, пронзали мысли. Самые горькие, самые унизительные. Это ты виноват. Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из головы этот навязчивый, предательский шёпот. Это ты сбежал. Ты надел этот дурацкий капюшон, взял фальшивые документы и пошёл искать приключений. Ты хотел стать «грязным». Ты хотел, чтобы тебя трахнул первый встречный, лишь бы не достаться Чанбину. Каждый довод, который он когда-то находил для оправдания своего «прощального бунта», теперь оборачивался против него с издевательской жестокостью. Кто же знал... — его собственный внутренний голос, полный слёз и ненависти к самому себе, выл в такт рыданиям. — Кто же знал, что этот чёртов клуб принадлежит Хвану?! Что в ту ночь за тобой будет следить Хван Хёнджин?! И что трахать тебя будет не какой-то случайный альфа, а... а он сам! В этом заключался самый чудовищный, самый нелепый парадокс его ситуации. Его акт отчаянного саморазрушения привёл его прямиком в лапы того, кто был в тысячу раз опаснее, сильнее и безжалостнее, чем всё, от чего он бежал. Он пытался выпрыгнуть из окна, спасаясь от душной комнаты, и приземлился прямиком в пасть к дракону. Он плакал до тех пор, пока у него не пересохло горло и не опухли глаза. Плакал от ярости на Хёнджина, от предательства отца, от унижения. Но больше всего — от осознания своей собственной, колоссальной, идиотской ошибки. Он был архитектором собственного ада. И теперь ему предстояло жить в нём, под властью того, кто оказался не случайным соблазнителем в ночном клубе, а холодным, расчётливым хищником, который с самого начала видел в нём не просто тело, но и ценный приз. Истерика постепенно сменилась пустой дрожью. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Слёзы медленно высыхали на его щеках, оставляя после себя солёные дорожки и горькое, окончательное понимание. Его старый мир был мёртв. А новый оказался кошмаром, в создании которого он сам принял самое непосредственное участие. И единственный, кто правил в этом кошмаре, был Хван Хёнджин. Время в ванной растянулось, потеряло всякий смысл. Минуты сливались в часы, а Феликс всё сидел на холодной кафельной плитке, прислонившись спиной к стене. Подниматься не было сил. Не было желания. Была только всепоглощающая, тошнотворная пустота, наступившая после эмоционального шторма. Он уставился в белую, безликую поверхность душевой кабины напротив, и его сознание, измученное и очищенное слезами, наконец, перестало метаться. Оно застыло, как поверхность озера после урагана, и в этой ледяной глади отразилась ужасающая, кристально ясная картина его нового положения. Хёнджин. Хван Хёнджин был не просто его похитителем. Он был не просто жестоким альфой, удовлетворившим свою прихоть. Он был... всем. Законом. Судьбой. Стенами этой комнаты и воздухом, которым он дышал. И этот человек... этот хозяин... мог делать с ним абсолютно всё, что захочет. Мысль возникла не как панический страх, а как холодный, неоспоримый факт, вроде закона тяготения. Захочет — будет трахать каждый день, как в ту ночь. Будет использовать, как вещь. Сделает из тебя свою личную шлюху, которую выставит напоказ или спрячет ото всех. У него есть на это право. Ты сам ему его отдал, когда переступил порог его клуба. Картина была настолько отчётливой, что Феликс почувствовал приступ тошноты. Он представил себя на поводке, покорного, выполняющего любую прихоть. И самое ужасное — его тело, предательское и уже знающее наслаждение в его руках, отозвалось на эту мысль смутным, постыдным трепетом. А потом пришла вторая мысль, более страшная. Захочет — убьет. Он вспомнил утро. Хлопок. Аккуратную дырку во лбу охранника. Холодные глаза Хёнджина, смотрящие на него через стекло. Это не было эмоциональной вспышкой. Это был расчётливый, безразличный акт устранения помехи. Так же легко, без тени сомнения, он мог бы устранить и его просто потому, что надоел. Потому что перестал быть интересен. Потому что слишком громко плакал. И тут, среди этого ледяного ужаса, в нём что-то ёкнуло. Глубоко внутри, под всеми слоями страха, стыда и отчаяния, вспыхнула крошечная, но яростная искра. Я не хочу умирать. Осознание было настолько внезапным и мощным, что он даже выпрямился, оторвав спину от стены. Это не было храбростью. Не было желанием бороться или мстить. Это был голый, примитивный инстинкт. Инстинкт выживания. Он, Ли Феликс, восемнадцатилетний омега, которого продал собственный отец, которого трахнул и похитил враг, которого только что разрывали на части отчаяние и ненависть к себе... он хотел жить. Он медленно поднял дрожащую руку и провёл пальцами по своему горлу, чувствуя под кожей ровный, живой пульс. Этот простой, биологический факт вдруг показался ему величайшим чудом и его единственным, хрупким достоянием. Хёнджин мог сделать с ним всё что угодно. Но пока он дышал, пока его сердце билось — у него был шанс. Какой — он не знал. Ничтожный. Призрачный. Но он был. Он не был готов мириться. Но он был готов выживать, потому что альтернативой была только дыра во лбу и тёмно-багровое пятно на гравии. Он с трудом поднялся на ноги, его тело заныло от долгого сидения на холоде. Подойдя к раковине, он плеснул ледяной воды в лицо. Вода смешалась с остатками слёз, и в отражении в зеркале на него смотрел не сломленный юноша, а загнанный зверь, внезапно осознавший, что единственное, что у него осталось — это его жизнь. И он, чёрт возьми, собирался её беречь. Пусть это будет унизительно. Пусть это будет больно. Но он будет дышать. Ради этого крошечного, яростного «завтра», которое теперь принадлежало только ему и его палачу. Он с трудом привёл себя в более-менее приличный вид. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть следы слёз и снять опухоль с век. Мокрые пряди белых волос липли ко лбу и вискам. В зеркале на него смотрело бледное, отрешённое лицо с пустыми глазами. Нормальным это назвать было нельзя, но хотя бы не истеричным. Когда он вышел из ванной, его поразила перемена в спальне. Мягкий, тёплый свет заходящего солнца заливал комнату, окрашивая стены в золотисто-багровые тона. Утро с его серым, пасмурным светом и видом на мёртвое тело во дворе казалось кошмаром из другой жизни. Феликс замер, глядя в окно. Целый день. Он просидел в ванной целый день, раздавленный горем и страхом. И вместе с вечерними сумерками в комнату вернулось осознание неминуемого. Хёнджин должен был скоро вернуться. Мысль об этом заставила его сердце учащённо забиться. Он подошёл к кровати, к этой массивной, тёмной конструкции, которая уже стала для него и алтарём, и местом пытки, и ложем. Он не хотел здесь засыпать. Не сейчас. Не в одиночестве. Сон — это полная утрата контроля, беззащитность. Он сжался от ужаса при мысли, что может проснуться от чьего-то прикосновения, от тяжёлого взгляда в темноте, от чего угодно. Что альфа может сделать с ним, пока он без сознания? Феликс даже не мог вообразить всех вариантов, и каждый из них был хуже предыдущего. Он сел на край матраса, сжимая в руках края чужой футболки. Он пытался бодрствовать, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, вглядываясь в сгущающиеся за окном тени. Но его тело, измождённое сутками стресса, невыносимым напряжением и долгой истерикой, взяло своё. Сначала его веки стали тяжёлыми, как свинец. Голова клонилась вперёд, а он с силой тряс ею, заставляя себя просыпаться. Потом в ушах начал стоять нарастающий гул, а комната поплыла перед глазами. Он попытался лечь, просто чтобы вытянуть ноги, пообещав себе, что это ненадолго, просто на минуту... И провалился. Сон настиг его не как мягкое забытье, а как внезапная, бездонная пропасть. Он рухнул в неё без сопротивления, его тело обмякло на прохладном шёлке простыней. Он не видел снов. Был только чёрный, густой мрак полного истощения, в котором не было ни страха, ни мыслей, ни боли. Только тишина и небытие. Он лежал на боку, подобравшись калачиком, как ребёнок, один в центре огромной кровати. Его дыхание стало ровным и глубоким, а пальцы разжались, выпустив скомканную ткань. Истерика сделала своё дело — она выжгла из него всё, оставив лишь хрупкую, временную пустоту, в которой нашлось место только для сна. Защитного, беспомощного, но такого необходимого сна, который на несколько часов скрыл его от ужасающей реальности, где его хозяином был Хван Хёнджин.

***

Хёнджин вернулся в особняк, когда ночь уже плотно осела над Сеулом, разбавляемая лишь неоновым свечением города вдали. В воздухе витал знакомый запах — смесь ночной прохлады, выхлопных газов и чего-то острого, что всегда цеплялось за одежду после клуба. Обычно в это время он только раскачивался, погружаясь в бумажную работу в своём кабинете над танцполом вместе с Джисоном, обсуждая новые поставки и «проблемных» клиентов. Но сегодня что-то потянуло его назад. Не беспокойство — Хёнджин не знал такого чувства. Скорее, хищное, отстранённое любопытство. Интерес к новой, не до конца изученной загадке. Что вытворял за день его белоснежный, ядовитый цветок, оставленный в одиночестве в золотой клетке? Планировал ли новый побег? Разбивал ли в ярости его вещи? Или, сломленный, лежал в темноте, проклиная свою судьбу? Слуги, встретившие его в холле, почтительно склонили головы. На его краткий, ничего не выражающий вопрос: «Омега?» — старший из них ответил, не поднимая глаз: — Он не выходил из вашей спальни, сэр. Всё было тихо. Это удивило Хёнджина. Не выходил? Совсем? Ни для еды, ни чтобы осмотреться? Такое пассивное, затворническое поведение не вязалось с тем огненным, дерзким существом, что пыталось дать ему отпор всего сутки назад. Он медленно поднялся по лестнице, его шаги были бесшумными на толстом ковре. Дверь в спальню была приоткрыта. Он толкнул её и замер на пороге. Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь слабым светом луны, пробивающимся сквозь окно. И в центре огромной кровати, на тёмном покрывале, лежал Феликс. Он спал. Он спал глубоко, почти безжизненно, на боку, подобравшись калачиком. Его белые волосы растрепались по подушке, словно серебристый ореол. Огромная серая футболка съехала на одно плечо, обнажая ключицу и часть спины. Дыхание было ровным, но глубоким, будто после долгого плача. Даже на расстоянии Хёнджин видел лёгкую припухлость век. Он стоял и смотрел. Ничто в его позе не выражало ни нежности, ни беспокойства. Это был взгляд собственника, оценивающего свой актив. Но в этой оценке было что-то новое. Что-то, чего он не испытывал к своим вещам раньше. Вещь не могла так отчаянно, так саморазрушительно страдать. Вещь не засыпала с таким видом полного краха, будто её внутренний стержень был переломлен пополам. И вещь уж точно не выглядела так... хрупко. Так обманчиво беззащитно в своём сне. Уголок его губ дрогнул в намёке на что-то, что не было ни улыбкой, ни усмешкой. Он снял пиджак, перекинул его через спинку кресла и, не включая свет, прошёл в гардеробную, чтобы переодеться. Хёнджин скинул с себя запачканную дымом клуба рубашку и стянул строгие брюки, забросив их в корзину для белья. Вместо них он натянул на себя мягкую тёмную футболку и удобные спортивные штаны. Вечерний ритуал перевоплощения из владельца ночного клуба и криминального авторитета в человека, возвращающегося домой, был завершён. Хотя, глядя на спящую фигуру на своей кровати, он понимал — дом теперь был другим. Он вернулся в спальню и осторожно, чтобы не скрипнули пружины, присел на край матраса. Теперь, вблизи, он мог разглядеть всё в деталях. Бледные, почти прозрачные веки с пушистыми ресницами, отбрасывающими тени на щёки. Пухлые, приоткрытые во сне губы. И да, он не ошибся, лёгкая, но заметная припухлость вокруг глаз и едва уловимые розовые следы на коже, выдававшие долгий, изматывающий плач. Что-то ёкнуло у него внутри, острое и незнакомое. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся обнажённого плеча Феликса. Кожа была прохладной и невероятно нежной, словно шёлк. Феликс во сне бессознательно ойкнул, его тело слабо дёрнулось, и он, не просыпаясь, переместился чуть ближе к источнику тепла, к его руке. Хёнджин убрал пальцы, наблюдая за этой немой реакцией. Его тёмный взгляд скользил по спящему лицу, и в голове роились вопросы, на которые у него не было чётких ответов. Что его так зацепило в этом мальчишке? Феликс был красивым омегой — это был бесспорный, объективный факт. Ангельское личико, обрамлённое белоснежными волосами. Пухлые, надутые губы, которые в ту первую ночь были такими податливыми под его собственными. Худое, стройное тело с тонкой талией и длинными ногами — всё то, что Хёнджин всегда ценил в омегах. Чистая эстетика. Но в ту ночь, когда Джисон сообщил ему, что в его клубе находится сам Ли Феликс, это была не просто красота. Это была наживка. Запретный плод. Сокровище из логова главного врага, по глупости забредшее прямо в его пасть. Увидев его на танцполе — этого ядовитого, отчаянного ангела, кружащегося в ритме музыки, будто в предсмертной агонии, Хёнджин не устоял. Это был вызов. Искушение. А потом была та ночь. Тот грязный, страстный секс в комнате, где Феликс, этот мнимый «недотрога», отдал ему свою девственность с таким яростным стоном. И в тот момент, глядя на его запрокинутое, искажённое наслаждением лицо, Хёнджин понял. Ему было мало просто воспользоваться им. Он захотел этого омегу целиком. Не только тело. Он хотел подчинить эту гордыню, сломать эту волю, сделать так, чтобы эти глаза смотрели только на него. Его не смущало ничего. Ни разница в возрасте — ему было тридцать два, Феликсу едва стукнуло восемнадцать. Ни тот очевидный факт, что этот хрупкий юнец сын Ли Минхёка, человека, которого он ненавидел и с которым вёл войну не на жизнь, а на смерть. Хёнджину было плевать. Правила, условности, вражды — всё это было прахом по сравнению с тем тёмным, всепоглощающим желанием обладать, которое вспыхнуло в нём той ночью и с тех пор только разгоралось. Он снова посмотрел на спящего Феликса. На этого сломленного, плачущего мальчика, который теперь принадлежал ему. И почувствовал не триумф, а нечто более глубокое и опасное. Острую, болезненную потребность видеть это лицо каждое утро и каждую ночь. И он был готов на всё, чтобы это стало его новой реальностью. Навсегда.

***

Сон Феликса был тёплым и глубоким, как густой сироп. Где-то на грани сознания он чувствовал уютное тепло, разливающееся по всему телу, и твёрдую, надёжную поверхность под щекой. В полудрёме он бессознательно прижимался ближе к этому источнику комфорта, его бедро перекинулось через что-то твёрдое и тёплое, а в мышцах разлилась приятная, ленивая тяжесть. Но затем, словно сквозь толщу воды, до него стало доходить осознание. Тепло... оно не могло взяться из ниоткуда. Одеяло не могло быть таким твёрдым и... пульсирующим. Его веки дрогнули и медленно приподнялись. Сначала в поле зрения попала тёмная ткань футболки прямо под его носом. Потом мощный рельеф грудных мышц под ней. И затем — лёгкое движение. Чьи-то пальцы медленно, почти задумчиво, перебирали пряди его волос. Ледяная волна паники смыла остатки сна разом. Феликс резко дёрнулся и отпрянул, как от ожога, сердце заколотилось в груди с такой силой, что зазвенело в ушах. Он откатился на спину, уставившись широко раскрытыми глазами в полумрак комнаты. Хёнджин. Он лежал на боку, прислонившись к изголовью, один его локоть был упёрт в подушку, а голова покоилась на ладони. Другая его рука, только что занятая его волосами, теперь лежала на одеяле. Его лицо было спокойным, но всевидящие глаза были прикованы к Феликсу. Они не выражали ни гнева, ни удивления, лишь тихое любопытство. И тогда Феликс осознал всё остальное. Его собственное бедро всего секунду назад было перекинуто через ногу альфы. А там, в области таза Хёнджина, через ткань спортивных штанов, отчётливо проступала твёрдая, недвусмысленная выпуклость. Возбуждение. Чужое, опасное возбуждение, к которому он только что прижимался всем телом. — Ты... — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он не мог вымолвить больше ни слова. Стыд, жгучий и всепоглощающий, залил его с головы до ног. Он не просто спал рядом с ним. Он... прижимался к нему. Искал в нём утешения. За окном начинался рассвет. Первые бледные лучи солнца пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в призрачные, серо-голубые тона. В этом холодном, утреннем свете его унижение казалось ещё более отчётливым и неизбежным. Хёнджин не двигался. Он просто смотрел на него, и в его взгляде читалось что-то новое — не насмешка, не злорадство, а некое глубинное, почти философское понимание. — Утро, — тихо произнёс он, и его голос был низким и бархатным, без намёка на сон. — Ты всю ночь ворочался. А под утро пристроился, как котёнок. Эти слова, сказанные спокойно, без укора, обожгли Феликса сильнее любого крика. Они констатировали жуткий, неоспоримый факт — даже его собственное тело, его инстинкты, предали его и потянулись к тюремщику. Слова сорвались с губ Феликса прежде, чем он успел их обдумать, прикрывая ужас колкой, дрожащей язвительностью. — Что, — его голос прозвучал резко и неестественно громко в утренней тишине, — Ты всю ночь не спал? Просто... следил за мной? Это жутко, даже для тебя. Хёнджин в ответ лишь хрипло, беззвучно рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим и от этого невероятно интимным. Его взгляд, тёплый и насмешливый, скользнул по залитым румянцем щекам Феликса, и омега не выдержав, резко отвёрнулся, уставившись в стену, и чувствуя, как горит всё его лицо. Но Хёнджин не планировал отставать. Его терпение, и без того тоньше паутины, лопнуло. Одной рукой он легко, почти без усилий, схватил Феликса за футболку на спине и притянул к себе. Феликс ахнул, беспомощно откинувшись спиной на мощный торс альфы. Он оказался в ловушке, зажатый между его телом и его руками. И тогда Хёнджин наклонился. Его губы, горячие и влажные, обжигающе коснулись кожи у самого основания его шеи сзади, в том чувствительном месте, где пульсирует кровь. Это не был поцелуй. Это была медленная, влажная метка, заставляющая Феликса вздрогнуть и бессильно откинуть голову ему на плечо. Одновременно с этим ладони Хёнджина плотно легли на его бёдра, пальцы впились в нежную кожу через тонкую ткань, грубо фиксируя его в этой позе полного подчинения. — Ты ворочался, — тихо прошептал Хёнджин ему в самое ухо, его голос был густым от невысказанного желания и утренней хрипоты. — И ты плакал. А под утро прижался ко мне, ища тепла. Так кто здесь жуткий, ангел? Я, который просто наблюдает? Или ты, чьё тело гораздо честнее твоего языка? Его губы снова скользнули по шее, оставляя новый влажный след, а пальцы на бёдрах сжались сильнее, не оставляя ни малейшего шанса на побег. Из груди Феликса вырвался низкий, протяжный стон, когда Хёнджин мощным движением бёдер прижал его ещё плотнее к себе. Через тонкие слои ткани — его футболку и штаны альфы, он отчётливо чувствовал твёрдое, пульсирующее возбуждение, упиравшееся в него. Это было грубо, откровенно и не оставляло никаких сомнений в намерениях Хёнджина. Стыд и вспыхнувшее вопреки всему возбуждение ударили в голову. Инстинктивно, пытаясь заглушить собственный предательский звук, Феликс поднял руку, чтобы прикрыть ладонью рот. Но Хёнджин был быстрее. Его пальцы, сильные и ловкие, в мгновение ока перехватили его запястье, мягко, но неумолимо отводя руку прочь. — Нет, — его голос прозвучал тихо, но с железной нотой, прямо у самого уха Феликса. — Я хочу слышать каждый твой звук. Каждый вздох. Каждый стон. Его губы снова обожгли кожу на шее, а бёдра совершили ещё один, короткий, давящий толчок, заставляя Феликса почувствовать всю длину и твёрдость его эрекции. Новый стон, уже более громкий и сдавленный, вырвался из его губ, теперь уже ничем не приглушённый. — Вот так, — одобрительно прошептал Хёнджин, и в его голосе прозвучала тёмная, довольная усмешка. — Твоё тело говорит со мной на чистейшем языке. И оно говорит, что хочет этого не меньше моего. Власть Хёнджина была абсолютной и неоспоримой. Пока Феликс был парализован стыдом и собственными звуками, альфа, всё ещё крепко держа его запястье, плавно завёл обе его руки за спину. Одной ладонью, огромной и сильной, он сомкнул её на обоих его запястьях, зафиксировав их в железной хватке. Попытка вырваться была не просто бесполезной — она была невозможной. — Тише, ангел, — его шёпот обжёг ухо Феликса, пока тот беспомощно извивался, чувствуя, как его руки скручены за спиной. — Прими это. Свободная рука Хёнджина скользнула вперёд. Грубые, тёплые пальцы без всякого предупреждения проникли под длинный подол футболки и легли на его обнажённые бёдра. Кожа под его ладонью вздыбилась мурашками. А затем пальцы альфы скользнули выше, к самому интимному месту, и Хёнджин издал низкий, одобрительный гул. — Вот же, — прошептал он, и в его голосе звучало почти что восхищение. Его пальцы провели по внутренней поверхности бедра Феликса, собирая обильную, тёплую и липкую смазку. — Уже готов для меня. Вся смазка от одного только трения. Феликс зажмурился, пытаясь спрятаться от жгучего стыда. Его собственное тело снова и снова предавало его, выдавая реакцию, которую он не мог контролировать. Естественная смазка, стекающая по его бёдрам, была безмолвным, но красноречивым признанием его возбуждения. Хёнджин не стал медлить. Его смазанные пальцы без церемоний нашли его растянутый, влажный вход и уверенно проникли внутрь. Феликс вскрикнул, его тело напряглось в тщетной попытке сопротивления, но руки, зажатые за спиной, и мощь альфы, прижимавшей его к себе, не оставляли выбора. — Видишь? — Хёнджин дышал ему в шею, его голос был хриплым от нарастающего желания. Его пальцы двигались внутри с уверенностью собственника. — Никакой лжи. Только правда. А правда в том, что ты создан для этого. Для меня. Сначала Феликс дёрнулся, когда пальцы Хёнджина нашли внутри него чувствительный узел. Резкий, электрический разряд удовольствия пронзил его, заставив выгнуться и подавить новый стон. Но на этот раз он не стал бороться. Его тело, уставшее от сопротивления, отчаяния и внутреннего конфликта, наконец, начало сдаваться. Он замер, позволив волне сладостного огня захлестнуть себя, и тихий, сдавленный стон вырвался из его губ. Хёнджин почувствовал это мгновенное изменение, эту крошечную капитуляцию. Его губы, до этого оставлявшие влажные следы на шее, смягчились. Теперь это был почти нежный поцелуй в то место, где пульсировала кровь. И тогда он вспомнил. Вспомнил, как всего сутки назад тело омеги судорожно сжалось вокруг его пальцев от простого слова «молодец». Новое оружие, более тонкое и острое, чем грубая сила, оказалось в его распоряжении. — Вот так, — его шёпот стал бархатным, обволакивающим, он вторил ритмичным движениям его пальцев внутри. — Вот так, ангел. Принимаешь так хорошо. Словно именно для этого и был создан. Феликс вздрогнул, но на этот раз не от попытки вырваться. Его тело, предательское и отзывчивое, само потянулось навстречу похвале, как растение к солнцу. — Ты так прекрасен вот так, — продолжил Хёнджин, его губы скользнули к самому уху, а пальцы внутри ускорили свой натиск, неумолимо стимулируя ту самую точку. — Разрушенный. Податливый. Искренний. Никакой лжи, никаких масок. Только ты... и твоя правда. Каждое слово было точным ударом, разбивающим последние остатки его психической защиты. Похвала, смешанная с невыносимым наслаждением, проникала прямо в самую душу, усугубляя стыд и в то же время заставляя его жаждать ещё. — Кончай, — приказал Хёнджин, но на этот раз в его голосе не было холодного приказа. Это была тёмная, ласковая мольба. — Кончай для меня. Покажи мне, каким ты можешь быть, когда перестаёшь бороться с самим собой. И этого оказалось достаточно. С гулким, надорванным стоном, в котором смешались боль, стыд и бездонное, всепоглощающее наслаждение, Феликс кончил. Его тело затряслось в серии судорожных спазмов, бессильно обвившись вокруг пальцев альфы, вцепившись в них, как в единственную опору в этом водовороте. Он лежал, разбитый и опустошённый, его запястья всё ещё были зажаты за спиной, а по внутренней стороне бёдер стекала его собственная смазка, смешанная с семенем. Эйфория быстро сменилась острым, щемящим чувством неудовлетворённости. Он снова кончил. От одних лишь пальцев. И этого было мало. До жути, до боли мало. Мысль пронзила его сознание, как раскалённая игла, и он попытался тут же отогнать её, зарыться лицом в подушку и притвориться, что его нет. В любой другой ситуации он бы так и поступил. Сжался бы в комок, запер свои желания на самый глубинный замок и ни за что не показал бы свою уязвимость. Но сейчас... сейчас всё было иначе. Его воля была сломлена не только физически, но и морально. Его тело, разнеженное теплом Хёнджина, его низким голосом и этими проклятыми, точными пальцами, требовало большего. Оно жаждало полноты, той же, что он чувствовал в ту первую ночь — грубой, всепоглощающей, стирающей границы. Стыд горел на его щеках, но желание было сильнее. Оно подкатывало к горлу комом, выжигая изнутри всё, кроме этой одной, унизительной потребности. Он не сказал этого. Слова не шли. Вместо этого из его груди вырвался тихий, надтреснутый звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Он бессознательно потёрся задом о бёдра альфы, всё ещё чувствуя его твёрдое возбуждение у себя в ногах. Хёнджин замер. Его пальцы внутри Феликса перестали двигаться. Он почувствовал это крошечное, инстинктивное движение. Услышал этот жалобный, немой вопрос. — Что такое, ангел? — его шёпот прозвучал прямо у уха, нарочито мягко, будто он и вправду не понимал. И тогда Феликс сломался окончательно. Слёзы снова выступили на его глазах, но на этот раз не от отчаяния, а от стыда и невозможности совладать с собственной похотью. — Пожалуйста... — его голос был хриплым, плаксивым, совершенно детским. Он запрокинул голову на плечо Хёнджина, подставляя шею, в немой мольбе. — Просто... трахни меня. Пожалуйста. Он выдохнул эти слова, и ему показалось, что с ними из него ушли последние остатки гордости. Он лежал, развратный и покорный, моля о том, от чего бежал всего несколько дней назад. И самое ужасное было в том, что в этот момент он не хотел ничего другого. Победа была сладкой, особенно когда её вручали на блюдечке с такой откровенной, плаксивой мольбой. Хёнджин не скрывал своей улыбки, прижимаясь губами к горячей, влажной коже на шее Феликса. — Какой же ты ненасытный, — прошептал он, и в его голосе звучала тёплая, почти ласковая насмешка, смешанная с неподдельным восхищением. — Только что кончил, а уже снова хочешь. Ненасытный маленький ангел. Он медленно, почти нехотя, вытащил свои пальцы. Феликс ответил на это жалобным, прерывистым стоном, его тело инстинктивно потянулось вслед за уходящим ощущением наполненности. Эта немедленная, откровенная реакция заставила Хёнджина тихо усмехнуться. Одной рукой он всё ещё крепко держал его запястья за спиной, демонстрируя, кто здесь главный. Другой рукой он стащил с себя спортивные штаны, наконец-то освобождая своё возбуждение. Тяжёлый, горячий член упёрся в промежность Феликса, между его дрожащих, смазанных бёдер. Феликс замер, чувствуя новую, куда более внушительную и реальную угрозу. Но это была та самая угроза, о которой он только что умолял. Его дыхание перехватило, и он бессильно обмяк в этой хватке, его спина плотно прижалась к груди альфы. Хёнджин не стал заставлять себя ждать. Направляя член одной рукой, он медленно, но неумолимо начал входить в него. Не спереди, а так, как они лежали — сзади, в той же интимной позе, что и всё утро. Это было поразительно глубокое, почти шокирующее проникновение, заставляющее Феликса выгнуться и издать длинный, сдавленный стон, когда его внутренности медленно, но верно растягивались, принимая в себя всю его длину. — Вот... вот так, — прохрипел Хёнджин, его голос дрогнул от наслаждения, когда он, наконец, вошёл до конца. Его руки крепче сомкнулись на запястьях Феликса и на его бедре, полностью контролируя каждое его движение. — Теперь ты доволен? Теперь ты чувствуешь то, о чём просил? Феликс не мог ответить. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как его тело, уже разгорячённое и подготовленное, с жадностью обхватывает альфу, будто и вправду было создано только для этого. Для него. И в этом унизительном, всепоглощающем сексе он с ужасом понимал, что да. Он был доволен. И это было самым страшным во всём этом утре. Этот секс был другим. Совершенно другим. После той первой, яростной ночи в клубе и жёсткого обладания прошлым вечером, Феликс ожидал той же грубой силы. Но Хёнджин двигался внутри него медленно, почти лениво. Каждый толчок был выверенным, глубоким и неспешным, растягивая удовольствие до бесконечности. И от этого, парадоксальным образом, Феликс сходил с ума сильнее, чем от любой ярости. Не было резких, болезненных ударов. Было плавное, неумолимое скольжение, которое задевало самые чувствительные точки и заставляло его всё тело сладко ныть. Казалось, альфа знал каждый сантиметр его изнутри, и медленно доводил каждый нерв до исступления. И при этом... при этом он целовал его. Не кусал, не метил грубыми засосами. Его губы были тёплыми и удивительно мягкими. Они касались обнажённой кожи его плеча, где футболка сползла, и шеи, оставляя не жгучие следы, а лишь призрачные, ласковые прикосновения. Этот контраст сводил с ума — абсолютная физическая власть, обездвижившая его в железных объятиях, и эта почти... нежность в прикосновениях. Феликс медленно сгорал заживо. Его стоны стали не надрывными криками, а тихими, прерывистыми выдохами, которые он не мог сдержать. Он пытался бороться с этим чувством, с этой размягчающей слабостью, но его тело, обманутое этой мягкой, наркотической лаской, предавало его снова и снова. Он бессильно обмяк в руках Хёнджина, позволяя тому делать с ним всё, что угодно, и тайно, в глубине души, жаждая, чтобы это никогда не заканчивалось. — Видишь? — тихо прошептал Хёнджин, его губы скользнули по его уху. — Можно и так. Можно просто... чувствовать. И в этих словах не было насмешки. Было что-то другое. Нечто более опасное, чем грубая сила. Потому что от боли и унижения можно ожесточиться. А от этой обволакивающей, развращающей нежности... от неё не было защиты. Она проникала в самые потаённые уголки, заставляя забыть, кто он, где он и что этот человек сделал с ним. Заставляя помнить только тепло его тела, глубину его проникновения и шёпот у самого уха, который звучал как единственная правда в этом сломанном мире. Хёнджин не ускорялся. Он продолжал свои медленные, выматывающие толчки, доводя Феликса до грани терпения и сознания. Казалось, он наслаждался каждой секундой этой пытки-ласки, каждым сдавленным стоном, который вырывался из груди омеги. И когда Феликс уже был на самом пике, его тело напряжённое и трепещущее, Хёнджин наконец разжал свою железную хватку на его запястьях. Это было похоже на щелчок. Последний замок, сдерживающий его, открылся. С глухим, надорванным криком Феликс кончил, его тело бурно затряслось в конвульсиях, бессильно обвиваясь вокруг члена альфы. Высвобожденные руки судорожно впились в простыни, и он почувствовал, как по его животу разливается тёплая волна его собственного семени. Вслед за ним, с низким, хриплым рыком, кончил и Хёнджин. Феликс почувствовал знакомую пульсацию внутри себя, заполняющую его теплом. Но на этот раз всё было иначе. Едва последняя судорога удовольствия прошла по телу альфы, он без церемоний вышел из него. Резко, оставив после себя пустоту и щемящее, неприятное ощущение покинутости. Совершенно разбитый Феликс без сил завалился на живот, уткнувшись лицом в прохладную шелковую подушку. Он тяжело дышал, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекают их смешанные жидкости. Стыд, наслаждение и опустошение боролись в нём. Над ним раздался спокойный, ровный голос. — Я бываю разным, — произнёс Хёнджин. Его рука легла на его влажную спину, не лаская, а просто утверждая своё присутствие. — Не только жестоким. Как видишь. Он сделал паузу, давая словам просочиться в его измученное сознание. — Просто тебе стоит быть послушнее, ангел. И тогда утро может начинаться именно так. С этими словами он поднялся с кровати. Феликс лежал, не двигаясь, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. В воздухе витал густой, сладкий запах секса и власти. И теперь, помимо страха и ненависти, в душе Феликса зародилось нечто новое — опасное, щемящее понимание. У альфы было множество лиц. И сегодня он показал ему лишь одно из них. Самое обманчивое. И, возможно, самое страшное.