Последний ангел Сеула

Вода была обжигающе горячей, почти до боли, но Феликс не убавлял напор. Он сидел на дне душевой кабины, поджав колени к груди, а мощные струи били ему в спину и затылок, словно пытаясь смыть не просто пот, а слой иной, чужой кожи. Пар густой пеленой заволакивал стеклянные стенки, скрывая его от внешнего мира, создавая иллюзию уединения, которую он так отчаянно искал. Прошла неделя. Всего семь дней. Но для Феликса время растянулось, потеряло привычные ориентиры, превратилось в вязкую, тягучую субстанцию, где не было ни вчера, ни завтра. Было только бесконечное, давящее «сейчас». «Обменял». Это слово, холодное и бездушное, эхом отдавалось в его сознании, каждый раз вызывая новую волну горькой иронии. Его не украли в порыве страсти или мести. Его продали. Как лот с аукциона, и это ранило глубже любого насилия. Его взгляд, пустой и отсутствующий, блуждал по кафельной плитке, запотевшим стеклам, пока наконец не упал на его собственное тело. И тогда дыхание застряло в груди. Вся кожа, от бедер до ключиц, была испещрена отметинами. Свежие, багровые засосы соседствовали с желтеющими синяками, которые остались от тех первых, яростных дней. На запястьях проступали бледные, но еще различимые следы от захватов. Но больше всего его взгляд притягивали тонкие, изящные линии — царапины от ногтей, его собственных или Хёнджина, он уже и не помнил. Они были похожи на тайные иероглифы, выведенные на его коже, рассказывающие безмолвную историю его падения. Он медленно провел пальцами по внутренней стороне бедра, где кожа была особенно нежной, а следы — особенно темными. Каждое пятно, каждый синяк был не просто следом прикосновения. Это была карта его нового существования. Карта, где не было ни одного клочка земли, который принадлежал бы только ему. Вода продолжала литься, смывая пену и стекая по этим отметинам, но они, казалось, въелись глубже эпидермиса. Они были выжжены на самом его нутре, на той части, что когда-то называлась Ли Феликс. Теперь эта часть умирала, а на ее месте возникало нечто другое. Нечто, что принадлежало Хван Хёнджину. Он закрыл глаза, прислонившись головой к прохладной стенке, и позволил воде затопить его лицо, смывая предательскую влагу, выступившую на ресницах. Горячие струи обжигали кожу, но внутри него оставалась ледяная, непроглядная пустота. Мысль, острая и неумолимая, как лезвие, вонзилась в его временное забытье. Он не сможет просидеть здесь вечность. Вода рано или поздно остынет, пар рассеется, и иллюзия уединения рухнет, обнажив голые стены его реальности. Хёнджин вернется. Его шаги, твердые и безразличные, прозвучат в коридоре. Дверь в спальню откроется, и его присутствие снова заполнит собой все пространство, вытесняя даже воздух. Одного этого предвкушения хватило, чтобы тело Феликса предательски дрогнуло. Не от страха — или не только от него. По спине, под струями почти обжигающей воды, пробежала мелкая, стыдная дрожь. Тепло, уже не от воды, а иное, глубокое и назойливое, начало разливаться по низу живота. Нет. Нет, нет, нет. Он с силой провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с себя не воду, а саму эту мысль, это предательство. Кожа на щеках загорелась от трения, но внутренний жар это не уняло. Он должен был ненавидеть эти прикосновения. Должен был сжиматься от отвращения при одном только воспоминании о весе альфы на себе, о грубых пальцах, впивающихся в его бедра, о низком голосе, отдающем приказы у самого уха. «Я не должен этого хотеть, — отчаянно твердил он сам себе, сжимая веки так, что в глазах встали звезды. — Это неправильно. Это больно. Это унизительно». Но его тело, казалось, жило по своим неумолимым законам. Оно помнило не только боль. Оно помнило и всепоглощающую волну принудительного наслаждения, которое стирало границы его «я». Помнило моменты, когда его воля растворялась под напором физиологии, и он, вопреки всему, кричал не от боли, а от чего-то иного, чего-то, в чем тонул и терялся. Он сжал кулаки, упираясь лбом в собственные колени. Вода продолжала литься на его затылок, словно пытаясь вымыть из него и эту память тоже. Но она была въевшейся грязью, частью тех самых отметин, что покрывали его кожу. Хёнджин не просто оставил на нем синяки. Он посеял внутри него этот конфликт, это ядовитое семя, которое прорастало стыдливым возбуждением каждый раз, когда Феликс думал о нем. Он не должен был этого хотеть. Но его тело, предательское и жаждущее, уже готовилось к возвращению хозяина. И в этом заключалось самое страшное унижение.

***

Дверь в спальню закрылась за Хёнджином с тихим, но чётким щелчком, оповещая о конце его рабочего дня и начале чего-то иного. Он замер на пороге, его тёмный, оценивающий взгляд скользнул по комнате, пока не нашёл то, что искал. Феликс. Он развалился в его кресле у камина, в позе, граничащей с вызывающей. Длинные ноги, бледные и изящные, были небрежно закинуты на подлокотник. В руке он держал книгу, но его взгляд, казалось, блуждал где-то далеко за её страницами. На нём была только одна его, Хёнджина, футболка — серая, мягкая от многочисленных стирок, и настолько большая, что она сползала с одного плеча, обнажая ключицу и гладкую кожу. Следы от зубов и губ альфы на том месте уже побледнели, но всё ещё были видны, как смутные тени былого. Уголок губ Хёнджина дрогнул в беззвучной, довольной полуулыбке. Прошла неделя. Всего семь дней, а его ядовитый, белоснежный ангел уже начал увядать в нужном направлении. Стал тише. Спокойнее. Похоже, он наконец-то начал усваивать простую истину: дерзость и острый язык — роскошь, которую он больше не мог себе позволить. Больше не было громких сцен, истерик, попыток ударить его или сбежать. Теперь была только эта тихая, почти отстранённая покорность. И всё же... кое-что оставалось. Твёрдое ядро, которое не желало размягчаться. Оно читалось в самой этой позе — в этой нарочитой, наглой расслабленности, в том, как он позволял себе занимать его кресло, его пространство, не спрашивая разрешения. В том, как его пальцы сжимали корешок книги чуть крепче, чем было нужно, когда он чувствовал на себе взгляд альфы. Это не было открытым неповиновением. Это было тихим, упрямым напоминанием: «Я всё ещё здесь. Я — не ты». Хёнджин медленно снял пиджак, откинул его на кровать и двинулся вглубь комнаты. Его шаги были бесшумными по толстому ковру. — Устроился поудобнее, я смотрю, — его голос прозвучал низко и спокойно, без намёка на упрёк, лишь с лёгкой, бархатной насмешкой. Феликс не вздрогнул и не бросился сразу менять позу. Он медленно, почти лениво, перевёл на него взгляд. Глаза, некогда полные яростного огня, теперь были похожи на затуманенные озёра. В них читалась усталость и глубокая, выстраданная покорность. Но не сломленность. Никогда — не сломленность. — Кресло твоё, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни вызова, ни страха. Лишь простая констатация факта. — А ждать тебя где-то надо. Это было почти дерзко. Почти. Но произнесено с таким ледяным, отстранённым спокойствием, что это звучало не как колкость, а как часть новых, негласных правил их сосуществования. Хёнджин остановился перед ним, заслонив собой свет от камина. Его тень накрыла Феликса. — И что же ты там нашёл? — он кивнул на книгу в его руках, не сводя с него тяжёлого, изучающего взгляда. — Утешение? Побег? Феликс опустил взгляд на страницы, его пальцы снова непроизвольно сжали переплёт. — Скорее... напоминание, — его голос прозвучал чуть слышно. — О чём? — настаивал Хёнджин, наклоняясь чуть ближе, вдыхая знакомый, сладковатый аромат омеги, смешанный с запахом его собственного шампуня на его коже. Феликс не ответил. Он просто запрокинул голову на спинку кресла, обнажая горло в жесте, который за неделю из вынужденной уловки превратился в нечто, граничащее с привычкой. Молчаливое признание иерархии. Признание его власти. И в этом жесте, в этой тихой покорности с остатками былой гордости, Хёнджин видел не поражение, а прогресс. Его ангел учился. Медленно, болезненно, но учился. И это зрелище было для него слаще любой сиюминутной победы. Хёнджин наклонился, и его влажные губы прикоснулись к обнажённой шее Феликса именно в том месте, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Мгновенная, предательская дрожь пробежала по телу омеги, выдав его вопреки всем попыткам сохранить маску равнодушия. Над ним раздался тихий, довольный смешок. И прежде чем Феликс успел что-либо понять, железные руки обхватили его талию, и он был резко поднят в воздух. На миг мир поплыл, а сердце ёкнуло, замирая в груди. В следующее мгновение он уже сидел, вернее, был посажен на твёрдые, мускулистые бёдра Хёнджина, который теперь занимал своё кресло, как трон. Феликс судорожно вздохнул, его пальцы впились в книгу, которую он всё ещё инстинктивно сжимал. Всё его существо напряглось. «Не поддавайся. Не плавься. Это просто сила, грубая сила, и ты не должен реагировать», — отчаянно твердил он сам себе, глядя в потухающие угли камина, стараясь не чувствовать тепло, исходящее от тела альфы сквозь тонкую ткань футболки. Но его тело уже начало его предавать. Знакомая, ненавистная теплота разливалась по низу живота, а кожа под губами Хёнджина, которые вновь приникли к его шее, уже не вздрагивала от одного лишь отвращения. В этом было что-то неумолимое — ощущение полного доминирования, которое его нервная система, вопреки воле разума, воспринимала не только как угрозу, но и как... вызов. Призыв. — Так-то лучше, — тихо прошептал Хёнджин прямо ему в ухо, его руки уже лежали на бёдрах Феликса, тяжёлые и неоспоримые, как кандалы. — Сиди смирно. И Феликс сидел. Застывший, с бешено колотящимся сердцем и сжатыми зубами, ведя тихую, отчаянную войну с самим собой. Он не должен был плавиться. Но он уже чувствовал, как лёд внутри него начинает таять под неумолимым жаром, исходящим от того, кто теперь был его тюремщиком, хозяином и, что было самым ужасным, единственной точкой опоры в этом перевёрнутом мире. Пальцы Хёнджина, сильные и ловкие, медленно обошли его костяшки. Без усилия, но с непререкаемым авторитетом, он вытащил книгу из ослабевших пальцев Феликса. Тяжёлый переплёт с глухим стуком упал на ковёр, затихший и безмолвный, как и всё в этой комнате. Альфа оторвался от его шеи, и Феликс почувствовал, как по коже пробежали мурашки от внезапной потери контакта. Тёмные глаза Хёнджина смотрели на него с затаённым, опасным огнём. — У меня для тебя подарок, — произнёс он, и его голос был низким и бархатным, словно он делился интимной тайной. Феликс замер, его собственное дыхание застряло где-то в горле. Настороженность, острая и холодная, мгновенно сменила смутное возбуждение. Его взгляд, полный немого вопроса, прилип к руке Хёнджина, которая тянулась в карман дорогих брюк. Время замедлилось. Сердце заколотилось где-то под рёбрами, отдаваясь глухим стуком в висках. Что это могло быть? Очередное унижение? Игрушка для его «воспитания»? Пальцы альфы сомкнулись на чём-то маленьком в его кармане. Когда он вытащил руку, в его ладони лежала тонкая полоска чёрной кожи, отливающая тусклым блеском металлической застёжки. Прежде чем Феликс успел понять, Хёнджин уже потянулся к его шее. Омега инстинктивно откинул голову назад, замирая. Он почувствовал прохладное прикосновение кожи к своей шее, услышал тихий, но отчётливый щелчок застёжки. И всё прояснилось. Чокер. Изящный, даже красивый в своей лаконичности, но от этого не менее однозначный. Ошейник. Горькая, ироничная усмешка, последний оплот его гордости, сорвалась с губ прежде, чем он успел подумать. — А поводок к нему прилагается? — его голос прозвучал хрипло, но язвительность в нём была отточенной годами. Ответ был мгновенным и безжалостным. Хёнджин резко дёрнул за только что надетый чокер, и кожаная полоска впилась в горло, перекрывая дыхание. Феликс захрипел, его глаза широко распахнулись от шока и паники, пальцы судорожно схватились за мускулистые предплечья альфы. — Куплю, — тихо и чётко произнёс Хёнджин, его лицо было так близко, что Феликс чувствовал его дыхание на своих губах. Его хватка ослабла ровно настолько, чтобы омега мог глотнуть воздух. — Если будешь плохо себя вести. Пристегну его к этому ошейнику, и ты будешь везде ползать за мной на четвереньках. Понял? Он не ждал ответа. Его взгляд, тяжёлый и обещающий, скользнул по бледному, испуганному лицу Феликса, по его приоткрытому в попытке дышать рту. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием омеги и тихим шуршанием кожи, когда Хёнджин медленно, почти ласково, провёл пальцем по ободу чокера на его шее. Это было одновременно и обещание, и приговор. И Феликс с ужасом понимал, что это — не метафора. Хёнджин медленно отпустил чокер, и Феликс судорожно вдохнул, воздух обжёг его перехваченное горло. Пальцы альфы не ушли далеко — они скользнули выше, в волосы на его затылке, жестко фиксируя голову, пока губы Хёнджина прижимались к коже над тёмной полоской кожи. — Когда же ты поймёшь, — его шёпот был горячим и опасным прямо у самого уха. — Что грубить мне — себе дороже? Ты же уже меняешься. Становишься тише. Послушнее. Но всё равно продолжаешь выёбываться. Феликс глухо вздохнул, когда губы сменились зубами, оставляющими новый, влажный и жгучий засос прямо над ошейником. Боль была острой, заставляя его ёрзать на коленях альфы, но железная хватка в волосах не позволяла отстраниться. Хёнджин наблюдал за этой реакцией — за сжавшимися веками, за дрожью в плечах, за тем, как тело бессознательно подалось вперёд, а не назад. И тихо, с ледяной насмешкой, констатировал: — Ты послушный только в двух случаях: когда тебя ласкают... или когда тебя трахают, — его свободная рука легла на его бедро, а пальцы впились в мышцу. — Может, это и есть ответ? Мне стоит просто не переставать это делать? Сделать из тебя свою личную, живую игрушку, которую я буду заводить, когда мне захочется? Феликс всхлипнул, пытаясь отвернуться, но хватка в волосах лишь усилилась. — Или... — Хёнджин наклонился ещё ближе, его губы почти касались его виска, а голос упал до интимного, чудовищного шёпота. — Или подождать твоей течки. Привязать тебя к этой кровати и не выпускать, пока не свяжемся узлом. Таким узлом, после которого ты точно забеременеешь. Феликс замер, его дыхание прервалось. Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем любой физический страх, сковал его изнутри. — Интересно, — продолжал альфа, его слова обжигали сознание, как раскалённые иглы, — Как ты тогда будешь жить? Зная, что носишь во чреве моих наследников. Что твоё тело, твоя кровь, твоя жизнь теперь навсегда принадлежат не только мне, но и будущему моей семьи. «Нет», — пронеслось в голове Феликса, но звук не шёл через перехваченное рыданием горло. Он мог только беззвучно трясти головой, слёзы текли по его вискам, смешиваясь с потом на коже Хёнджина. — Пожалуйста... — наконец вырвалось у него, хрипло, надорвано, это была уже не колкость, а настоящая, детская мольба. — Остановись... Просто остановись. Это была не просьба прекратить прикосновения. Это была мольба остановить этот поток, эти слова, которые вскрывали его будущее и показывали самую суть его нового существования — полное, тотальное порабощение, простирающееся дальше его собственного тела. Хёнджин резко разжал пальцы, впившиеся в волосы Феликса, и оттолкнул его от себя — несильно, но с таким внезапным пренебрежением, что омега, потеряв точку опоры, едва не рухнул с его коленей на пол. Он успел инстинктивно выставить руку, ударившись ладонью о мягкий ковёр, и на мгновение замер, униженный и обескураженный, с горящими щеками и предательски колотящимся сердцем. — Иди в кровать. Спать, — прозвучал приказ. Голос Хёнджина был ровным и безразличным, будто он просто отчитывал слугу. Феликс, не поднимая глаз, с трудом поднялся на ноги. Всё его тело дрожало — то ли от шока, то ли от остаточного, постыдного возбуждения, которое не успело остыть после жестоких слов альфы. Он чувствовал, как холодный воздух касается влажных следов от слёз на его лице, и как жжёт на шее свежий засос и тугой ремешок чокера. Молча, подавляя предательскую дрожь в коленях, он направился к массивной кровати. Каждый шаг отдавался в его ушах оглушительной тишиной, в которой пульсировал лишь стук его собственного сердца. Он уже почти дошёл до края матраса, когда сзади, из темноты комнаты, снова раздался тот голос — спокойный, но несущий в себе стальную угрозу. — И Феликс. Омега замер на месте, не оборачиваясь. — Мой подарок, — напомнил Хёнджин, и в его интонации сквозила лёгкая, хищная улыбка. — Не снимай его. Феликс сглотнул ком в горле. Он молча кивнул, зная, что альфа видит этот жест. Мысль о том, чтобы ослушаться, даже не возникла — лишь ледяной ужас при одном представлении последствий. Он потянул одеяло и устроился на краю кровати, лёжа на боку спиной к комнате. Кожаный ремешок давил на шею, постоянное, неумолимое напоминание о том, чьим он стал. Чокер был подарком. И он был клеткой. И снять его он теперь действительно не смел никогда.

***

Феликс провёл ночь в беспокойном полусне, ворочаясь и вздрагивая, отчего наутро его лицо казалось бледным и помятым, с синевой под глазами, которую не скрыть. С первыми лучами солнца, едва различая очертания комнаты, он уже сидел на краю кровати, пытаясь стряхнуть с себя остатки тяжёлых сновидений. Он двинулся в ванную на автомате, отточенным за эти дни маршрутом. Мысль о том, что Хёнджин не терпит опозданий к завтраку, особенно по его вине, заставляла двигаться быстрее, несмотря на свинцовую усталость. Холодная вода, плеснутая на лицо, ненадолго вернула ощущение реальности. И тут, поднимая голову к зеркалу, он позволил себе на мгновение задержаться. Не на своём бледном отражении, не на синяках под глазами, а на том, что теперь красовалось на его шее. Чёрный кожаный ремешок, мягкий на ощупь, но неумолимый в своём символическом значении. Серебряные кольца-украшения, холодные и гладкие, и несколько мелких, но идеально огранённых бриллиантов, искрящихся в утреннем свете. Он был красивым. Изящным. Дорогим. Как и всё, что окружало Хёнджина. Но как бы ни старался ювелир, как бы ни отливал металл и ни огранивал камни, это всё равно был ошейник. Напоминание, вытесненное в кожу и кость. Феликс провёл пальцем по прохладной коже, чувствуя, как под ней пульсирует его собственная кровь. Красота этого предмета не делала его менее ужасным. Она лишь подчёркивала, в какой роскошной клетке он теперь оказался. Резко отведя руку, он глупо вздохнул и потянулся к полотенцу. Завтрак ждать не будет. А его новое «украшение» — тем более. Вскоре Феликс рывком распахнул свою часть гардероба — несколько вешалок, великодушно выделенных Хёнджином в его необъятном шкафу. Его пальцы, всё ещё слегка дрожащие, схватили первую попавшуюся вещь — мягкую белую футболку с едва заметным логотипом. Она была невероятно широкой, свисала с его плеч бесформенным мешком, безжалостно скрывая все линии тела и доходя почти до колен. На фоне этой белизны чёрный кожаный чокер на его шее смотрелся особенно вызывающе — ярким, неоспоримым клеймом. Он не стал смотреть на себя в зеркало. Не было времени. Каждая секунда промедления грозила тем, что Хёнджин будет ждать. А заставлять себя ждать альфа не любил. Феликс почти побежал к лестнице, его босые ноги бесшумно заскользили по прохладному паркету. Он спускался вниз, в просторную, залитую утренним светом столовую, где уже должен был сидеть Хёнджин. Где тот, вероятно, в очередной раз с холодным раздражением поглядывал на часы. Мысль об этом ледяном, оценивающем взгляде заставляла сердце биться чаще, а шаги — ускоряться. Он ненавидел эту спешку, эту необходимость подстраиваться под чужой распорядок. Но ещё сильнее он ненавидел последствия неподчинения. И потому бежал, как послушная собачка на зов хозяина, в слишком большой футболке и с ошейником на шее. Феликс замер перед тяжёлыми дубовыми дверями столовой, ладонь уже сжалась на холодной бронзовой ручке. Сердце глухо и часто стучало где-то в горле. Он сделал короткий, прерывистый вдох, пытаясь вобрать в себя немного уверенности, немного того дерзкого равнодушия, что когда-то было его второй кожей. Но всё, что он чувствовал, — это давящая тяжесть чёрного кожаного ремешка на шее и оглушительную тишину особняка, нарушаемую лишь бьющимся о рёбра сердцем. Просто зайди. Просто сядь. Не смотри ему в глаза. Он толкнул дверь. Столовая, залитая холодным утренним светом, пахла свежесваренным кофе и дорогим деревом. И в центре этого пространства, во главе длинного стола из тёмного дерева, сидел Хёнджин. Он откинулся на спинку стула, держа в руке массивную фарфоровую чашку. В его позе была привычная, хищная расслабленность. На нём — тёмная рубашка с расстёгнутым воротом, и Феликс на мгновение с иррациональной яростью подумал, как несправедливо, что на его собственной шее теперь намертво впился этот символ собственности, в то время как шея альфы была свободна. Шаги Феликса по паркету прозвучали оглушительно громко. Он чувствовал, как взгляд Хёнджина медленно поднимается от планшета, лежащего рядом на столе, и скользит по нему. Он шёл, глядя прямо перед собой, на свой стул, стараясь дышать ровно, но каждый мускул был напряжён до дрожи. Взгляд альфы был физическим прикосновением. Он скользнул по его взъерошенным белым волосам, по бледному, невыспавшемуся лицу, по безразмерной футболке, бесформенно свисающей с худых плеч. И затем — остановился. Натянулся, как струна. Феликс почувствовал это, даже не глядя. Он почувствовал, как тяжёлое, оценивающее внимание Хёнджина прилипло к его шее. К чёрной полоске кожи, украшенной холодным блеском металла и бриллиантов. Воздух застыл. Феликс замер у своего стула, не решаясь сесть, не решаясь пошевелиться, ожидая колкости, насмешки, очередного урока. Он сглотнул, и кожаный ремешок слегка сдвинулся на его горле, напоминая о своём присутствии. Но ничего не последовало. Ни слова. Лишь короткий, кивок. Едва заметное движение подбородка в сторону стула. Садись. Это молчаливое принятие, это отсутствие комментариев было хуже любой насмешки. Это значило, что всё предрешено. Очевидно. Чокер на его шее был такой же неотъемлемой частью утреннего ритуала, как и кофе в чашке Хёнджина. Он не заслуживал обсуждения. Феликс молча отодвинул стул и опустился на него. Спина его была прямая и неестественно жёсткая. Он уставился в пустую тарелку перед собой, чувствуя, как жар стыда и горького облегчения разливается по его щекам. Он прошёл проверку. Он был одет соответственно своему статусу. И его статус теперь был закреплён не синяками, скрытыми под тканью, а изящным, красивым, ужасающим ошейником, который он не смел снять. Никогда. Слуги появились беззвучно, как тени. На бесшумной колеснице они прикатили к столу серебряные подносы, и вскоре перед Феликсом возникла тарелка с идеальным, золотистым омлетом. Рядом поставили фарфоровую чашку, в которую налили душистый чай цвета мёда. Воздух наполнился тёплыми, съедобными запахами, которые казались издевательски нормальными на фоне того, что творилось у него внутри. Механически, почти как робот, Феликс взял нож. Лезвие холодно блеснуло в утреннем свете. Он упёр вилку в нежный омлет и начал резать. Ровные, аккуратные кусочки. Раз. Два. Но его взгляд не следил за едой. Он был прикован к ножу. К длинному, отполированному до зеркального блеска лезвию. К острому, смертоносному кончику. Мысль пришла не как порыв отчаяния, а как холодная, отстранённая констатация возможности. «Как легко, — подумал он, глядя, как сталь рассекает пышную яичную массу. — Как просто было бы взять и повернуть его. Нажать посильнее. Провести по собственной шее, прямо под этим дурацким кожаным ошейником. Один точный, глубокий разрез — и всё это закончится. Весь этот ужас. Весь этот стыд. Вся эта невыносимая тяжесть». Он почувствовал, как под кожей на запястье пульсирует жилка. Всего один резкий рывок, и тёплая алая струя хлынет на белоснежную скатерть, на этот идеальный омлет, на его дрожащие руки. Это был бы его последний, самый главный протест. Последнее, что принадлежало бы только ему. А потом его взгляд, всё ещё заворожённый блеском стали, медленно, против его воли, скользнул через стол. К сильным, уверенным рукам Хёнджина, которые не спеша помешивали ложечкой свой кофе. К его горлу, обнажённому и беззащитному. И тут мысль совершила новый, ещё более опасный виток. А его? Феликс представил это с пугающей чёткостью. Рывок через стол. Быстро, пока альфа не опомнился. Вонзить этот изящный столовый нож в смуглую кожу на его шее. В яремную вену. В гортань. Услышать хрип. Увидеть, как эти тёмные, всевидящие глаза расширятся от шока, а потом потухнут навсегда. Но тут же, прежде чем даже успела родиться фантазия о мести, в его сознании всплыла ледяная, неоспоримая правда. Он не сможет. И дело было не в том, что Хёнджин в сотню раз сильнее, быстрее и опаснее. Хотя, конечно, и это тоже. Одного его взгляда, полного презрительного предупреждения, вероятно, было бы достаточно, чтобы парализовать Феликса на месте. Нет. Причина была глубже. Примитивнее. Феликс не был убийцей. Он мог бунтовать. Мог огрызаться. Мог ненавидеть всем своим существом. Но мысль о том, чтобы намеренно, своими руками, оборвать чью-то жизнь, даже жизнь этого монстра, вызывала в нём физическое отвращение. Это было не в его природе. Он был испорченным, сломленным, но не чудовищем. Не таким, как Хёнджин. Эта мысль была одновременно и утешительной, и ужасающей. Он был слишком слаб даже для того, чтобы по-настоящему возненавидеть. Слишком человечен для этого ада, в который его бросили. За своими мрачными раздумьями Феликс и не заметил, как его пальцы сжали рукоять ножа с такой силой, что костяшки побелели. Дыхание замерло, взгляд, остекленевший от внутренних образов, был прикован к холодному блеску стали. Тишину разорвал спокойный, бархатный голос, прозвучавший с другого конца стола. — Настолько невкусно? — Хёнджин отпил глоток кофе, его глаза, тёмные и всевидящие, с лёгкой, ядовитой усмешкой изучали Феликса. — Или тебе моя посуда нравится больше, чем еда? Феликс вздрогнул, как от удара током. Его пальцы разжались, и нож с глухим лязгом упал на тарелку, загрязнив идеальный омлет. Он поднял голову и встретился с взглядом Хёнджина. Взглядом, который видел всё. Слишком много. — Я... — голос сорвался на хриплый шёпот. Он не мог вымолвить ни слова. — Я спрашиваю, о чём ты так задумался, — повторил Хёнджин, его тон был ровным, почти дружелюбным, но от этого лишь более опасным. Он отставил чашку и сложил руки на столе. — Твоё лицо было таким выразительным. Тоска? Отчаяние? Или нечто более... решительное? Феликс молчал, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки. Он пытался отвести взгляд, но не мог, загипнотизированный спокойной жестокостью в глазах альфы. — Ну же, ангел, поделись, — Хёнджин наклонился чуть вперёд, и его шёпот пронзил тишину, как лезвие. — Ты представлял, как этот изящный нож вскрывает твои вены? Как тёплая кровь заливает эту белоснежную скатерть? Это была бы картина, достойная кисти... Жалкая, но эффектная. Феликс сглотнул, пытаясь протолкнуть воздух в перехваченное ужасом горло. Он потянулся к чашке с чаем, но рука дрожала так, что жидкость расплёскивалась, оставляя тёмные пятна на скатерти. — Или, — продолжил Хёнджин, и его голос приобрёл задумчивые, мечтательные нотки. — Твои мысли были более амбициозными? Ты смотрел на меня и думал: «А что, если?» Вскакиваешь. Один рывок. Целишься в горло. Или в глаз. Глаз — интересный выбор. Мягкие ткани, глубокая рана, мгновенный шок... Он говорил тихо, отчётливо, вырисовывая словами картину, от которой стыла кровь. Феликс сидел, парализованный, его широко раскрытые глаза были полны ужаса. Он пытался закрыть уши, спрятаться, но мог только бессильно слушать. — Ты представлял, как я хриплю? Как падаю? Как держусь за шею, а кровь сочится сквозь пальцы? — Хёнджин улыбнулся, холодно и безжизненно. Резкий, сухой стук ладони о полированную поверхность стола заставил Феликса вздрогнуть всем телом. — Я жду ответа, Феликс, — голос Хёнджина потерял всю свою искусственную игривость и стал низким, как предгрозовой гул. — Не заставляй меня повторять. — Я... я не... — попытался выдавить из себя Феликс, но слова застревали в пересохшем горле, превращаясь в бессвязный шёпот. Этого оказалось достаточно. Стул Хёнджина с громким скрежетом отъехал назад. Два шага — быстрых, бесшумных, хищных, и он уже стоял за его спиной. Его тень накрыла Феликса, а присутствие вдавило в кресло. Прежде чем омега успел опомниться, холодная, сильная ладонь легла сверху на его дрожащую руку, всё ещё лежавшую на столе рядом с ножом. — Нет, — вырвался у Феликса короткий, панический вздох, когда пальцы Хёнджина сомкнулись вокруг его запястья с железной хваткой. — Отстань... Но его сопротивление было таким же жалким и бесполезным, как и его слова. Рука Хёнджина была неумолима. Он с лёгкостью, почти без усилия, заставил пальцы Феликса снова сомкнуться на рукояти столового ножа. Металл снова оказался холодным и чужим в его ладони. — Вот так, — прошептал Хёнджин у него над ухом, и его дыхание обожгло кожу. Он начал двигать рукой Феликса, направляя её. Острый кончик ножа медленно, неотвратимо пополз вверх, к его собственной шее. К тому месту, где пульсировала жила, прижимаясь к чёрной коже чокера. Феликс замер, глаза его были по-оленьи широки, а дыхание перехватывало. Лезвие остановилось в сантиметре от кожи. Он чувствовал его холодное дыхание на своей шее. — Это ты представлял? — голос Хёнджина был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как раскалённая игла. — Вот так? Один быстрый, точный взмах? Или медленнее? С чувством? Феликс пытался вырваться, но его рука была зажата в стальных тисках. Он мог только сидеть, парализованный ужасом, глядя, как его собственная рука, ведомая волей другого, держит остриё у его горла. — Ну? — настойчиво прошептал Хёнджин, и его губы почти коснулись его уха. — Это был твой план? Твой великий побег? И тут что-то в Феликсе надломилось. Тихий, сдавленный всхлип вырвался из его груди, за ним — другой. Губы задрожали, а по бледным щекам, обжигая кожу, покатились первые предательские слёзы. Он закрыл глаза, но это не помогло — тяжёлые, солёные капли просачивались сквозь ресницы, оставляя влажные следы. Он плакал бесшумно, его плечи слегка вздрагивали, а рука, всё ещё зажатая в руке Хёнджина, безвольно обмякла. Вся его ярость, всё отчаяние, вся накопленная за эти дни боль нашли выход в этом молчаливом, горьком плаче. Он не мог больше сдерживаться. Не мог бороться. Не мог даже думать о смерти, потому что эта мысль теперь принадлежала не ему. Хёнджин наблюдал за этим несколько секунд, его тяжёлый взгляд был прикован к мокрым ресницам и дрожащему подбородку омеги. Затем его хватка на запястье Феликса ослабла. Он медленно опустил его руку с ножом обратно на стол. Лезвие с глухим стуком легло на скатерть. Дыхание Хёнджина обожгло его мокрую от слёз кожу на шее, горячее и влажное, словно прикосновение раскалённого металла. — Ну-ну, ангел, — его голос прозвучал прямо у уха, ядовитый и насмешливый. — Что это на тебя нашло? Неужели тебе не понравилась моя... художественная композиция? Я думал, ты оценишь. Феликс бессильно тряхнул головой, пытаясь стряхнуть и эти слова, и это дыхание, и собственные слёзы. Но они лились сами, горячие и горькие, оставляя солёные дорожки на его щеках. — А знаешь, — продолжил Хёнджин, и его тон стал задумчивым, почти обиженным, отчего становилось только страшнее, — Плакать здесь должен я. Понимаешь? Я. Его рука всё ещё лежала на запястье Феликса, но хватка ослабла, превратившись в простое, тяжёлое напоминание о контроле. — Я выдернул тебя из той позолоченной помойки, что твоя семья называет домом. Я спас тебя от брака с тем безликим ублюдком Со, которого тебе подобрали, как аксессуар к костюму, — каждое слово было ударом хлыста, отточенным и безжалостным. — Я даю тебе кров. Одеваю. Кормлю. А ты... — он сделал паузу, давая ей просочиться в самое нутро, — А ты в ответ думаешь о том, как перерезать себе горло. Или мне. Какой неблагодарный ангел. «Нет, — отчаянно кричало что-то внутри Феликса, — Это не спасение! Это одна клетка на смену другой!» Но голос в его голове, тихий и предательский, нашептывал другое. А ведь он прав. Отец продал тебя. Чанбин смотрел на тебя, как на вещь. А здесь... здесь ты хотя бы желанная вещь. Разве не так? — Я... — попытался возразить Феликс, но голос снова подвёл его, сорвавшись на хриплый, беспомощный шёпот. — Молчи, — отрезал Хёнджин, и его пальцы слегка сжались, не причиняя боли, но заставляя замолкнуть. — Не оправдывайся. Ты сам знаешь, что я говорю правду. Ты не хочешь этого признавать, потому что тогда придётся признать и другое. Что твой «бунт» был детской истерикой. А я... я дал тебе настоящее спасение. «Какой ценой? — отчаянно билось в висках Феликса. — Какую цену я заплатил за это «спасение»?» И ответ приходил сам, жгучий и унизительный: его тело. Его достоинство. Его воля. Всё, что делало его Ли Феликсом, было стёрто, переплавлено, обменяно на эту «защиту». Хёнджин не предложил ему свободу. Он предложил нового хозяина. Более сильного. Более жестокого. Более... откровенного в своих желаниях. Слёзы текли по его лицу, но теперь в них была не только боль, но и горькое, ядовитое прозрение. Он был спасён. И это спасение оказалось самой изощрённой пыткой, потому что заставляло его благодарить палача. И самое ужасное — где-то в глубине, под всеми слоями ненависти и страха, он начинал понимать, что альфа... прав. Его старый мир был ложью. А этот новый, ужасный мир — был чудовищно, невыносимо честен. Судорожный, прерывистый вздох вырвался из груди Феликса, разрывая тишину, наполненную лишь звуком его собственных рыданий. Он пытался сдержать их, сжать губы, но слова, тихие и разбитые, всё же вырвались наружу, словно их вытолкнула наружу вся накопившаяся боль и опустошение. — Про-прости... — выдохнул он, и голос его был хриплым, полным слёз. Он даже не понимал, за что просит прощения. За свои мысли? За слёзы? За то, что посмел усомниться в «спасении»? — Прости... я не... я не хотел... Он не смог договорить, снова захлёбываясь тихими, беспомощными всхлипами. Его плечи вздрагивали, а пальцы бессильно сжались в кулаки на коленях. Хёнджин наблюдал. Молча. Его тяжёлый, пронзительный взгляд скользил по дрожащей спине омеги, по влажным от слёз вискам, по обнажённой шее, на которой алел свежий засос. И на его губах играла едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка — улыбка удовлетворённого хищника, видящего полную капитуляцию своей добычи. Он медленно протянул руку, и теплые, сильные пальцы коснулись щеки Феликса, грубо стирая слёзы. Омега вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Не смог. Не было сил даже на это простое движение сопротивления. — Тихо, — прошептал Хёнджин, и его голос прозвучал обманчиво мягко. — Всё уже позади. Его палец медленно провёл по линии скулы, затем под подбородком, заставляя Феликса слегка запрокинуть голову. И тогда альфа наклонился. Его губы прикоснулись к щеке Феликса в том месте, где ещё секунду назад были слёзы. Это не был поцелуй страсти или нежности. Это была метка. Спокойное, властное утверждение своего права. Права на это тело. На эти слёзы. На эту покорность. Феликс замер. Веки сомкнулись, скрывая пустоту и боль в глазах. Всё его тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным. Он не потянулся навстречу, но и не сопротивлялся. Он просто... позволил. Позволил губам Хёнджина скользить по его влажной коже, оставляя за собой не жгучие следы, а странное, леденящее ощущение принятой судьбы. Губы Хёнджина, скользившие по его щеке, были тёплыми и влажными. Они стирали следы слёз, оставляя вместо них жгучее ощущение чужого владения. Феликс замер, его дыхание стало прерывистым, когда эти поцелуи приблизились к уголку его рта. Он знал, что сейчас произойдёт. И он не сопротивлялся. Не было сил. Не было даже желания. Их губы встретились. Сначала это было просто прикосновение, мягкое, невесомое. Но этого оказалось достаточно, чтобы Феликс разомкнул губы, позволив альфе углубить поцелуй. Он издал тихий, сдавленный звук, когда язык Хёнджина проник в его рот — настойчивый, влажный, безраздельно имеющий его. Вкус кофе и власти заполнил его, оттесняя горечь слёз. Его собственные руки бессильно повисли вдоль тела, пальцы судорожно сжались. Затем Хёнджин оторвался от его губ, но лишь для того, чтобы действовать дальше. Сильные руки обхватили его под грудью, и прежде чем Феликс успел понять, что происходит, он был поднят на ноги. Его собственный стул с глухим скрежетом отъехал в сторону, уступая место. Хёнджин прижался к его спине всем телом, прижимая его к краю стола. Феликс ахнул, его пальцы инстинктивно впились в грубую ткань скатерти, сминая её в белых, напряжённых кулаках. Он почувствовал, как твердая столешница упирается ему в низ живота, заставляя его выгнуться. Голова закружилась от резкой смены положения, от этого всепоглощающего присутствия за спиной. Он был прижат. Пойман. И в этом не было ничего, кроме жуткого принятия. Его тело обмякло, предательски откликаясь на грубую ладонь, легшую на его живот и тянущую его ещё ближе. Он упирался в стол, вцепившись в скатерть, как в последнюю ниточку реальности, в то время как Хёнджин начинал свой медленный, неумолимый танец позади него, и стол вместе с посудой начинал мелко позванивать в такт их движениям. Стону, низкому и предательски гулкому, не было суждено затеряться в тишине столовой. Он вырвался из груди Феликса, когда рука Хёнджина, грубая и тёплая, скользнула под бесформенную белую футболку. Пальцы альфы обожгли оголённую кожу на его животе, и всё его тело вздрогнуло, а пальцы, вцепившиеся в скатерть, сжались ещё сильнее. — Тише, ангел, — прошептал Хёнджин ему в самое ухо, но в его голосе слышалась лишь довольная насмешка. Его ладонь поползла вверх, по ребрам, к груди, заставляя каждый нерв трепетать под этим властным прикосновением. А потом его губы нашли заднюю сторону его шеи, что была так уязвима и открыта. Феликс вскрикнул, когда зубы альфы слегка сомкнулись на его коже, оставляя первый багровый след. Он выгнулся, пытаясь отстраниться от боли, но это движение лишь сильнее прижало его к Хёнджину. И тогда он почувствовал это — твёрдое, безошибочное давление в районе своей поясницы. Возбуждение альфы, явственное и требовательное, упиралось в него. Волна стыда и чего-то тёмного, запретного, накатила на него, затуманивая разум. Вместо того чтобы отпрянуть, его тело, преданное и жаждущее, ответило своим собственным движением. С ещё одним сдавленным стоном Феликс бессознательно выпятил задницу назад, навстречу этому давлению. Это был не осознанный вызов, не попытка соблазнить. Это была глубокая, инстинктивная реакция его природы омеги на доминирующего альфу. Позор пылал на его щеках, но он не мог остановиться. Его спина выгнулась изящной дугой, а бёдра сами искали более тесного контакта, пока Хёнджин покрывал его шею новыми влажными отметинами, безмолвно закрепляя свою власть над каждым сантиметром его тела и каждой предательской реакцией. Ладони Хёнджина, тяжёлые и тёплые, скользнули с его талии вниз, к бёдрам. Пальцы впились в нежную кожу через тонкую ткань футболки, сжимая с такой силой, что обещали синяки. Феликс вздохнул, его тело напряглось в ожидании, а сердце заколотилось где-то в горле. — Шире, — прозвучал тихий, но не терпящий возражений приказ у самого уха. Феликс повиновался, бессознательно раздвинув ноги чуть шире, упираясь руками в стол. Предательское тепло разливалось по его низу живота, а между ног уже было влажно от его же собственной, естественной смазки. Стыд горел на его щеках, но тело, уже наученное и жаждущее, предавало его снова. Хёнджин не стал медлить. Одна рука осталась на его бедре, крепко удерживая его на месте, а пальцы другой нашли его растянутый, влажный вход. Не было ни подготовки, ни нежностей. Два пальца, уверенные и требовательные, легко, почти без усилия, проскользнули внутрь. Феликс издал глухой, надорванный стон и опустил голову, уткнувшись лбом в прохладную деревянную столешницу. Его тело, уже привыкшее к вторжению, жадным спазмом обхватило чужие пальцы, принимая их глубже. Влажность была постыдной и безошибочной — его собственная природа омеги сдалась без боя, готовя его к тому, чтобы его взяли. Позор и наслаждение сплелись в тугой узел где-то внизу живота, заставляя его бессильно обмякнуть на столе, в то время как пальцы Хёнджина начинали свой размеренный, выматывающий ритм. Пальцы Хёнджина двигались внутри него с выверенной, безжалостной точностью — не просто трахали, а растягивали, раздвигая упругие, мягкие стенки, готовя его к чему-то большему. И Феликс, позабыв о стыде, подавался бёдрами навстречу каждому толчку. Его низкое, непрерывное постанывание сливалось со звонким дребезжанием посуды на столе, который слабо, но заметно вздрагивал в такт их движениям. Над его ухом раздалась тихая, довольная усмешка. — Как же сладко ты поёшь, ангел, — прошептал Хёнджин, его губы коснулись уха, а голос был густым от наслаждения. — Просто заслушаться можно. И в этот самый момент его пальцы, скользившие внутри, изменили угол. Целенаправленно, они нажали на тот самый маленький, спрятанный узелок нервов. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Всё тело Феликса выгнулось в неестественной, напряжённой дуге. Из его горла вырвался не стон, а высокий, надрывный крик, который он сам не узнал. Дрожь пробежала по нему не только от похабной похвалы, которая заставила его внутренности сладостно сжаться, но и от самого удара — ослепительной, белой молнии удовольствия, выжигающей изнутри всё, кроме этого ощущения. Он затрясся, его пальцы сорвали скатерть со стола, и несколько столовых приборов с грохотом полетели на пол. Но он уже ничего не слышал. Он мог только чувствовать — как его тело, преданное и развращённое, конвульсивно обхватывает пальцы альфы, умоляя о продолжении этой пытки, ставшей для него высшей наградой. Хёнджин сделал ещё несколько пробных, глубоких толчков пальцами, заставляя Феликса выгибаться и хрипло стонать в скатерть, а затем так же внезапно, как и начал, вытащил их. Омега бессильно ахнул, чувствуя пустоту и неприличную влажность, стекающую по его внутренней стороне бедра. Тишину комнаты на секунду разрезал резкий, отчётливый звук — шипение расстёгивающейся молнии. Сердце Феликса ёкнуло, предчувствуя неминуемое. Он почувствовал, как к его растянутому, всё ещё сжимающемуся от недавних спазмов входу, прижалось что-то новое. Гораздо большее. Горячее и пульсирующее. Головка члена Хёнджина. Он инстинктивно попытался сжаться, приготовиться, но не успел. Хёнджин не стал церемониться. Одним мощным, безжалостным толчком он вошёл в него до самого основания. Боль от резкого растяжения смешалась с шоком от всепоглощающей полноты. Из груди Феликса вырвался не стон, а короткий, оглушительный крик, который тут же замер в горле, когда альфа, не давая опомниться, начал двигаться, задавая новый, яростный ритм, от которого весь стол заходил ходуном, а в ушах зазвенело. Каждый мощный толчок Хёнджина выбивал из Феликса громкие, надрывные стоны. Воздух в столовой был густым от запаха пота, секса и разбитой посуды. И тут пальцы альфы, до этого впивавшиеся в его бёдра, сменили дислокацию — они сомкнулись на кожаном чокере на его шее. Хёнджин не душил его, но сжал достаточно сильно, чтобы кожаный ремешок впился в горло, перекрывая поток воздуха. Феликс захрипел, его глаза широко распахнулись от шока, а тело на мгновение застыло в напряжении. И тогда случилось нечто, удивившее их обоих. Эта грубая, почти удушающая хватка, этот явный знак абсолютного доминирования, подействовала на Феликса сильнее любой словесной похвалы. Волна огненного, постыдного возбуждения, куда более мощная, чем всё, что он чувствовал до этого, накрыла его с головой. Его внутренние мышцы судорожно, почти болезненно сжались вокруг члена Хёнджина, яростно обхватывая его. Всё его тело напряглось в одной дуге, мышцы поджались, а внизу живота закипел знакомый, невыносимый жар — тело само по себе готовилось к оргазму. Хёнджин почувствовал это мгновенное, конвульсивное сжатие и издал низкое, одобрительное рычание. Он видел, как дрожит спина омеги, как его пальцы бессильно скользят по полированной столешнице. И он, будто специально растягивая наслаждение, сделал паузу. Затем, с хищной точностью, он нанёс несколько коротких, выверенных толчков, безошибочно попадая по чувствительной простате. Феликс закричал, его крик сорвался в хриплый, безумный вопль. Он уже был на грани, его тело умоляло о разрядке. И только тогда, увидев эту полную, безоговорочную капитуляцию, Хёнджин прошептал ему в самое ухо, его голос был хриплым от собственного наслаждения: — Кончай. Это было не приказание, а разрешение. И Феликс рухнул в пучину оргазма с таким сильным, сокрушительным криком, будто его разрывали на части. Его тело затряслось в беспомощных конвульсиях, а Хёнджин, чувствуя эти жаркие, судорожные спазмы, с низким стоном достиг своего пика, заполняя его пульсирующей волной тепла. Тёплая сперма Феликса забрызгала его собственный живот, холодную столешницу и оставшуюся на столе посуду. С последним, прерывистым стоном он рухнул вперёд, упираясь лбом в собственные ладони, пока Хёнджин делал последние, ленивые толчки, выжимая из себя остатки наслаждения. Альфа замер, тяжёлый и влажный, всё ещё внутри него. Он не спешил выходить, но и не стал формировать узел, оставив Феликсу лишь ощущение распирающей полноты и стекающей по ногам жидкости. — Какой же ты грешный ангел, — прохрипел Хёнджин ему в спину, его голос был густым от удовлетворения и усталости. — До чего же я тебя довёл. Феликс, тяжело дыша, не ответил. Но в его голове, затуманенной оргазмом и опустошением, прозвучал тихий, ясный ответ. Да. Грешный. И это было самой страшной правдой из всех. Потому что в этом падении, в этой грязи и унижении, он наконец-то начал понимать контуры своей новой жизни. И с леденящим душу ужасом осознал, что вряд ли сможет от неё отказаться. Потому что эта жизнь, уродливая и порочная, давала ему нечто, чего ему не хватало прежде — ощущение жгучей, всепоглощающей реальности. И цена за эту реальность, как он с ужасом понимал, уже была заплачена. Его телом. Его волей. И теперь — его душой.