Последний ангел Сеула

Хёнджин с детства рос в атмосфере, где воздух был густым от запаха дорогого виски, сигар и невысказанных угроз. Родиться в семье Хван Джиёна, серьёзного бизнесмена и жестокого альфы, чьё имя произносили шёпотом даже в их кругах, значило с первого вздоха понять простую истину: этот мир — джунгли, а ты в них — либо хищник, либо добыча. Его папа умер, рождая Хёнджина на свет. Иногда альфа думал, что это, наверное, была не самая жестокая смерть, которую мог бы придумать отец. Быстро и без лишних хлопот. Избавил себя от перспективы быть сломленным и выброшенным за ненадобностью, как это случилось бы неизбежно. Любви в этом доме не было. Не в том смысле, что её не хватало, — её не существовало как концепции, как физического закона. Её место занимали другие, более практичные понятия. Сила. Её измеряли в точности удара, в ледяной твердости взгляда, в способности предугадать удар соперника и нанести свой первым. Уроки начинались рано. Неудачно ответил на вопрос отца за завтраком? Столовый нож мог больно тыкнуться в тыльную сторону ладони, оставляя красную метку. Проявил слабость, заплакал от боли? Следовал новый удар, уже посерьёзнее, с разъяснением: «Слёзы — оружие слабаков. У слабаков нет места за этим столом». Ценность. Её определяли полезностью. В пять лет Хёнджин уже знал, как подать отцу сигару и не дрогнуть, когда тяжёлая пепельница со свистом пролетала в сантиметре от его головы, если он делал это недостаточно быстро. В десять — как читать цифры в отчётах и понимать, какая из статей отвлекает ресурсы. Его хвалили за это. Не тёплыми словами, а коротким кивком и отсутствием наказания в этот вечер. Это и была высшая похвала. Контроль. Над эмоциями. Над страхом. Над болью. Над другими. Джиён учил его этому с пелёнок. «Люди — инструменты, Хёнджин. Одни — острые, как бритва. Другие — тупые и бесполезные. Твоя задача — научиться отличать одних от других и пользоваться ими, пока они не затупились. И никогда не показывай, какой из них тебе дорог. Потому что это — твоё уязвимое место. А уязвимость наказывается болью». Другие дети играли в игрушки. Хёнджин учился держать равновесие на скользком паркете большого зала, пока отец с сигарой в зубах наблюдал, как он падает и снова поднимается, не издав ни звука. Другие мечтали о подарках на день рождения. Он получал новый урок — например, как провести всю ночь в тёмном, холодном подвале, чтобы «закалить характер». И он усвоил эти уроки. Идеально. Он научился не чувствовать боли. Научился скрывать страх под маской холодного безразличия. Научился видеть слабость в других и безжалостно нажимать на неё. Любовь? Нежность? Привязанность? Это были абстракции, сказки для глупцов, которые не понимали, как устроен настоящий мир. Мир, в котором выживает сильнейший. Мир, который он, Хван Хёнджин, однажды возглавит. И став главой, он построит его по своим правилам. Где всё будет просто, ясно и подконтрольно. Где у каждой вещи, у каждого человека будет своя цена и своё место. И где он больше никогда не будет тем мальчиком, который ночами прикусывал губу, чтобы не заплакать от страха и одиночества в своей огромной и пустой комнате.

***

Лунный свет серебрил краешек кровати, выхватывая из полумрака спящую фигуру. Феликс скинул с себя одеяло, и теперь он лежал, беззащитный и открытый, в луже холодного света. Хёнджин стоял в дверях, наблюдая. Его аналитический ум, вышколенный годами, безжалостно составлял отчёт. Бесполезный. Слово отпечаталось в сознании чётко и неоспоримо. Он рассматривал омегу, как рассматривал бы любой актив — оценивая его сильные и слабые стороны. И слабых было подавляющее большинство. В нём нет силы. Худые запястья, хрупкие ключицы, тонкие лодыжки. Один резкий толчок — и он сломается, как сухая ветка. Он не сможет постоять ни за себя, ни, уж тем более, за него. В мире Хёнджина, построенном на грубой мощи, это был критический недостаток. В нём нет ценности. Чему его учили? Этикету. Томным взглядам. Умению подать чашку чая и красиво покраснеть. Всё, что знал Феликс — это как быть украшением, «хорошим мужем». Навык, бесполезный в реальных джунглях, где правят стальные нервы и воля. Он не умел вести переговоры, не разбирался в цифрах, не мог принять жёсткое решение. Как инструмент, он был тупым и бесперспективным. В нём нет контроля. Он до сих пор огрызался. До сих пор плакал. До сих пор позволял эмоциям — гневу, страху, отчаянию править им. Его слова были остры, как осколки стекла, но невыносимо глупы, потому что вылетали без расчёта последствий. Он был открытой книгой, которую Хёнджин читал с одного взгляда, и книга эта была полна детских, неконтролируемых порывов. Вывод: бесполезен. Со всех точек зрения. Такой актив следовало бы продать, обменять или ликвидировать, чтобы не тратить ресурсы. Рациональная часть его мозга настаивала на этом с холодной, неумолимой логикой. И всё же. Ноги не поворачивались уйти. Взгляд не отрывался от бледной кожи, подсвеченной луной, от растрёпанных белых волос на подушке, от чёрного ремешка чокера на его шее, который вдруг казался не ошейником, а… оберегом. Глупость. Что-то цепляло. Что-то иррациональное, не поддающееся расчёту. Возможно, эта самая слабость. Та самая, которую он презирал. В её откровенности, в её наглой, безрассудной честности был какой-то извращённый наркотик. Рядом с Феликсом он чувствовал… что? Не спокойствие. Никогда не спокойствие. Но остроту. Напряжение. Как будто кто-то запустил в стерильную, вымеренную систему его мира живой, непредсказуемый вирус. И этот вирус был интересен. Хёнджин сделал шаг вперёд, его тень легла на спящего. Он не тронул его. Не стал натягивать обратно одеяло. Он просто стоял и смотрел на это воплощение собственной нелогичности. На свою слабость, которую он приручил, но не избавился от неё. Потому что избавляться не хотел. И в этом заключался самый тревожный и самый непреложный факт. Разум твердил одно. А нечто другое, глубокое и тёмное, рождённое в том самом, безлюбовном детстве, шептало, что эта бесполезная, слабая, неконтролируемая вещь — возможно, единственная, что имеет для него значение, не измеряемое в деньгах, силе или власти. И потому он останется. И потому он будет держать его при себе. Вопреки всякой логике.

***

Хёнджин в мельчайших подробностях помнит тот день, когда впервые увидел Феликса на танцполе собственного клуба. Это воспоминание было для альфы не смутным образом, а чёткой, отполированной голограммой, которую он мог вызвать в памяти в мельчайших деталях. Он помнил тот вечер с клинической точностью. Помнил, как его взгляд, скользящий по танцполу сквозь безразличное стекло, наткнулся на это. На белоснежные волосы, растрепанные в такт музыке. На тело, извивающееся не в порыве веселья, а в яростной, отчаянной агонии. На лицо, искаженное не болью, а экстазом освобождения, которое граничило с саморазрушением. Это был не просто омега. Это был падающий ангел, и он кружил в самом аду Хёнджина. Помнил каждое прикосновение в той вип-комнате. Как этот ангел прижимался к нему, не в нежности, а в отчаянной потребности. Как его тонкие пальцы впивались в плечи Хёнджина, а низкие, надорванные стоны сливались с грохотом басов. Помнил вкус его губ, запах его кожи — мёд и полевые цветы, смешанные с потом и грехом. И помнил всепоглощающую мысль, пронзившую его в самый пик наслаждения: «Я должен это иметь. Всё. Навсегда». Уже на следующее утро, едва смолкли отголоски той ночи, он поднял на уши всю свою организацию. План был безумным, дерзким, чудовищно рискованным — вырвать сына Ли Минхёка прямо из-под носа, да ещё и в день его помолвки. Джисон, сидя напротив него с неизменным виски, смотрел на него с тем выражением, которое Хёнджин ненавидел больше всего — с холодной, рациональной усмешкой предсказателя. — Ты уверен? — спросил Джисон, покручивая бокал. — Он просто омега. Красивый, да. Запретный плод, понятно. Но через неделю ты наиграешься, и он тебе осточертеет, как и все остальные. И что тогда? Вернешь папочке? Или в утиль? Мне нужно знать, как убирать за тобой. Хёнджин тогда лишь отмахнулся, раздражённый. Он не слушал. В его ушах всё ещё стояли бархатные, сдавленные стоны, а перед глазами плясал образ огромных, полных отчаяния и огня глаз, смотревших на него в полумраке комнаты. — Не твоё дело, — буркнул он, отворачиваясь к окну. Но внутри его бушевало нечто иррациональное. Это не было простым желанием. Это была навязчивая идея. Джисон думал, что это очередная прихоть, которую Хёнджин удовлетворит и выбросит из головы, как выкидывал надоевшие безделушки. Хёнджин и сам тогда так думал. «Неделя, — убеждал он себя. — Максимум месяц. Пока не изучу, не разберу по косточкам, не наиграюсь этой игрушкой». Но прошёл месяц. Пыль осела, границы были прочерчены кровью, слезами и семенем. Хёнджин, с его параноидальной потребностью в контроле, знал всё. Он знал, что в его отсутствие Феликс, сначала робко, а потом с осторожным любопытством, начал осваивать территорию. Сначала это были лишь тихие шаги за порог спальни. Потом — стояние у огромного окна в гостиной, за которым клубился туман над частным садом. Затем — осторожное прикосновение к корешкам книг в библиотеке, будто он боялся оставить след. Хёнджину докладывали о каждом движении. Он слушал, кивал, но не запрещал. Запрещать означало бы признать страх. А он ничего не боялся. Его особняк был крепостью, а Феликс — самым ценным и самым уязвимым трофеем в её центре. Что он мог сделать? Сбежать? Окна были бронированными, двери — с кодовыми замками, периметр патрулировали люди, для которых слово альфы было законом. Нет, он не боялся. Он... позволял. Это было частью процесса приручения. Клетка должна была стать привычной, чтобы пленник забыл о существовании воли. И странное дело — Феликс ещё не наскучил ему. Мысль сама по себе была необычной. Обычно всё и все вызывали в нём раздражение или холодное равнодушие довольно быстро. Люди были предсказуемы, их мотивы — прозрачны и жалки. Но Феликс... этот бесполезный, слабый, эмоциональный омега, был гвоздём, вбитым в отлаженный механизм его жизни. Он царапался, плакал, огрызался, а потом смотрел на него такими глазами, в которых смешивались ненависть, страх и та самая, предательская покорность, что заставляла кровь бежать быстрее. Были моменты, обычно после какой-нибудь очередной дерзкой выходки, когда Хёнджин смотрел на его хрупкую шею и думал, как легко было бы её сломать. Один резкий поворот — и всё. Тишина. Порядок. Возвращение к привычной, безвоздушной стерильности его существования. Но он не делал этого. Потому что в этой слабости, в этой нелогичности, в этой отчаянной, ядовитой жизненности была своя, извращённая прелесть. Феликс был его личным хаосом. Его личным грехом. Его живым напоминанием о том, что не всё в этом мире можно измерить прагматизмом и силой. И потому Хёнджин молча наблюдал, как его ангел медленно, но верно оплетает паутиной своего присутствия его холодное логово. Как он оставляет след — невидимый, но ощутимый запах своих духов на диване в библиотеке, крошечную вмятину на подушке у окна, лёгкое беспокойство у слуг, когда он надолго пропадал из виду. Он ещё не наскучил. И это было самым необъяснимым и самым непреложным фактом. А значит, всё остальное — его слабость, его бесполезность, его отсутствие контроля — не имело ровным счётом никакого значения.

***

Хёнджин знал. Он знал всё. Эта иллюзия свободы, которую он даровал Феликсу, была для него таким же развлечением, как наблюдение за птичкой в клетке, которая робко перепархивает с жёрдочки на жёрдочку, думая, что её не видят. Он чувствовал, как в его отсутствие омега, словно тень, скользит по коридорам. Как замирает у окон, касается вещей, а потом, заслышав приближение машины или получив от слуги тихий сигнал, стремглав бросается обратно в спальню, чтобы встретить его притворно-сонным или равнодушным видом. Хёнджина это забавляло. Эта маленькая игра в «невидимку» делала Феликса почти… милым. Позволять ему чувствовать себя хитрым, хоть на каплю контролирующим ситуацию, было частью плана. Частью приручения. Но сегодня что-то пошло не так. Щёлкнув замком, Хёнджин переступил порог особняка. Привычная гробовая тишина, нарушаемая лишь его шагами, на этот раз была иной. Из гостиной, приоткрытая дверь которой виднелась в конце холла, доносился тихий, но отчётливый звук. Не музыка. Не шум города из телевизора. Это был голос. Низкий, бархатный, уверенный голос диктора, произносящий чьё-то имя. Его имя. Хван Хёнджин. Альфа замер на месте, его пальцы застыли на пряжке ремня. Все его чувства мгновенно обострились. Интерес, острый и холодный, сменил привычную усталость. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, уставился на щель приоткрытой двери. «Что ты там смотришь, ангел? — пронеслось в его голове. — Ищешь информацию о своём тюремщике? Надеешься найти слабость?» Он отбросил портфель на ближайшее кресло. Его шаги по мраморному полу стали бесшумными, движения — плавными и грациозными, как у пантеры, идущей по следу. Он не спешил. Он наслаждался этим моментом — моментом, когда его маленькая птичка, сама того не зная, вылетела из клетки прямо в поле его зрения. Хёнджин представил себе картину за дверью: Феликс, скорчившись у дивана, с горящими глазами впивается в экран, ловя каждое слово, анализируя каждую запятую в речи диктора. Он ищет слабость. Лазейку. Любую зацепку, что поможет ему понять своего тюремщика, а значит, и бороться с ним. Эта мысль вызвала у Хёнджина едва заметную усмешку. Продолжай пытаться, ангел. Это делает тебя только интереснее. Он бесшумно толкнул дверь, готовясь к этой маленькой сцене пресечённого бунта, к испуганному или виноватому взгляду, к новой лжи. Но реальность оказалась иной. Тихий голос диктора действительно лился из телевизора, но комната была погружена в мягкий полумрак. И на огромном диване, подобрав под себя ноги, спал Феликс. Он был одет не в привычную, безразмерную футболку Хёнджина. На нём были мягкие, тёмно-серые кашемировые брюки и такая же тёмная, облегающая водолазка из тонкой шерсти. Вещи, которые пару недель назад по приказу Хёнджина сшили для него и безмолвно развесили в их общем гардеробе. Одежда сидела на нём идеально, подчёркивая хрупкую линию плеч и тонкую талию, но при этом выглядела... своей. Как будто он носил её всегда. Одна рука была подложена под щёку, другая бессильно свешивалась с подлокотника. Белые волосы растрепались по тёмной ткани дивана, словно серебристый ореол. Дыхание было ровным и глубоким. На экране мелькало лицо Хёнджина, произносящего что-то о новых рынках, но Феликс не слушал. Он спал. Крепко. Безмятежно. Как будто этот голос, голос человека, разрушившего его жизнь, был для него не угрозой, а... фоном. Привычным звуком этого нового мира. Всё острое, хищное ожидание внутри Хёнджина разом схлынуло, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Он стоял на пороге, глядя на эту картину, и его разум, всегда такой быстрый и аналитичный, на мгновение отказался работать. Это была не попытка бунта. Это было... обустройство. Притирание. Феликс не рыскал в поисках информации. Он просто жил. В его пространстве. В его одежде. Под звук его голоса из телевизора. И в этом не было ни вызова, ни покорности. Была какая-то третья, неуловимая вещь, которая заставила сердце Хёнджина сжаться с новой, незнакомой силой. Его ангел не просто находился в клетке. Он начал вить в ней гнездо. И самое шокирующее было в том, что вид этого «гнезда» вызывал у альфы не гнев, а нечто, отдалённо напоминающее... удовлетворение. Резким движением головы Хёнджин словно стряхнул с себя это странное оцепенение. Наваждение рассеялось, уступая место привычной, холодной ясности. Он сделал несколько твёрдых шагов вперёд, его пальцы нашли пульт на столике и резко щёлкнули, обрубив голос диктора на полуслове. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Он наклонился над диваном. Спящий Феликс показался ему невыносимо хрупким и беззащитным в этих новых, идеально сидящих на нём вещах. Без лишних раздумий, движением, отработанным до автоматизма, Хёнджин просунул одну руку ему под спину, другую — под колени и легко поднял его. Феликс лишь тихо, невнятно пробормотал что-то во сне, его веки даже не дрогнули. Но его тело, тёплое и расслабленное, инстинктивно искало опору. Его голова бессильно откинулась, а нос уткнулся в складку дорогой рубашки на груди Хёнджина. Тихий, сонный выдох обжёг кожу альфы через ткань. Хёнджин на мгновение застыл, чувствуя это тепло. Затем он развернулся и тем же беззвучным, решительным шагом понёс свою ношу обратно в спальню. Вверх по лестнице, по тёмному коридору, в царство, где правил только он. И где этот бесполезный, слабый омега теперь вёл себя так, будто ему здесь самое место. Добравшись до спальни, Хёнджин уложил Феликса на матрас. Тело омеги мягко погрузилось в шелк, белые волосы растрепались по подушке. Всё ещё погружённый в сон, он повернулся на бок, приняв позу, полную безмятежного доверия, которого совершенно не заслуживал этот мир и уж тем более — этот человек, стоявший над ним. Разум Хёнджина, холодный и расчётливый, уже выстраивал план. Разбудить. Прижать к стене. Задать вопросы тем тихим, опасным тоном, от которого стынет кровь. Заставить его объяснить этот маленький побег, этот просмотр телевизора. Выжать из него страх, признание, слезы. Это было бы правильно. Рационально. Соответствовало бы всем законам его вселенной, где непослушание карается немедленно и жестоко. Его пальцы даже непроизвольно сжались, готовые впиться в хрупкое плечо и встряхнуть его. Но он не сделал этого. Вместо этого он наблюдал, как грудь Феликса мерно поднимается и опускается, как его ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. Гнев, ярость, жажда контроля — всё это было живым и настоящим где-то внутри. Но поверх этого нарастало другое, более сильное чувство — предвкушение. Уголки его губ дрогнули в тени улыбки, лишённой всякой теплоты. Это была улыбка хищника, знающего, что добыча никуда не денется. «Завтра», — пронеслось в его голове, и мысль эта была сладка, как яд. Он позволит своему ангелу выспаться. Позволит ему проснуться в относительном спокойствии, возможно, даже с ощущением, что он избежал наказания. И тогда, когда Феликс будет меньше всего этого ожидать, Хёнджин предъявит ему счёт. Он устроит такой спектакль, такой изощрённый и унизительный допрос, что одно лишь воспоминание о сегодняшнем вечере будет вызывать у омеги дрожь. Он получит своё представление сполна. И насладится каждой его секундой. Повернувшись, он вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой. Тишина за его спиной была обманчивой. Она была лишь антрактом перед главным действием.

***

Феликс проснулся с неясным, тяжёлым чувством дезориентации. Солнечный свет резко бил в глаза, и он сонно потянулся, уткнувшись лицом в прохладную шёлковую подушку. Мозг, ещё затуманенный сном, лениво пытался восстановить цепочку событий. Вечер... гостиная... телевизор... И тут его будто окатило ледяной водой. Он резко сел на кровати, а сердце заколотилось где-то в горле. Он не помнил, как Хёнджин вернулся. Не помнил, как поднялся в спальню. Последнее, что отчётливо стояло у него в памяти — это он сам, сидящий на диване в гостиной, и голос альфы, доносящийся с телевизора. Две недели. Целых две недели он вёл свою тайную, осторожную жизнь, пока альфы не было дома. Он изучал коридоры, как карту сокровищ. Трогал корешки книг в библиотеке, вдыхая запах старой бумаги. Сидел на разных диванах, пытаясь найти самый удобный. Он был тенью, призраком, скользящим по лабиринту чужого логова, и ему это почти удавалось. Он чувствовал призрачную, хрупкую иллюзию контроля. И всё это он уничтожил в один миг. Так глупо. Так по-детски нелепо. Он просто... заснул. Его собственная усталость и обманчивое чувство безопасности предали его. По спине пробежали ледяные мурашки. Он представил себе лицо Хёнджина, его холодные, всевидящие глаза. Что он сделает? Каким будет наказание за эту дерзость? За эту попытку украсть кусочек свободы? — Нашёл что-то интересное для себя в моём доме? Голос прозвучал так тихо и так близко, что Феликс вздрогнул всем телом и с испуганным писком отпрянул к изголовью. Хёнджин стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нём был тёмный халат, а в руке он держал чашку с дымящимся кофе. Омега не нашёл слов. Он мог только сидеть, сжимая в белых пальцах одеяло, и смотреть на альфу широко раскрытыми от ужаса глазами. Его маленькая тайная жизнь только что рухнула с оглушительным грохотом, и теперь ему предстояло дать ответ. Однако Хёнджин не выглядел... злым. В его позе не было привычной грозной напряженности, а во взгляде — ледяной ярости, которую Феликс научился читать как предвестник бури. Вместо этого в его глазах читалось нечто иное — спокойное, почти аналитическое любопытство, приправленное едва заметной тенью... чего? Разочарования? И именно это — эта тень, а не ярость пронзила Феликса острее любого крика. Что-то внутри него сжалось в тугой, болезненный узел. Знакомая волна страха отступила, уступая место чему-то новому, более горькому и неприятному. Вина. Тихий, ядовитый голос зашептал у него в сознании, пробиваясь сквозь панику. Смотри на него. Он не кричит. Он не бьет тебя. Он просто смотрит. И он разочарован. Разочарован тобой. Мысль была абсурдной, извращенной. Он должен был радоваться, что избежал наказания. Должен был ненавидеть этого человека, который украл его жизнь. Но вместо этого он сидел, сжимая одеяло, и чувствовал, как по его щекам разливается жгучий стыд. Он дал тебе пространство. Позволил тебе дышать. А ты... ты ползал за его спиной, как таракан, думая, что обманываешь его. И теперь он знает. Он видит, насколько ты мелок и жалок. Феликс опустил взгляд, не в силах больше выдерживать этот тяжёлый, оценивающий взгляд. Его собственная измена — не альфе, а тому хрупкому, негласному перемирию, что установилось между ними, внезапно показалась ему самым ужасным проступком. Он украл не свободу. Он разрушил что-то другое. Что-то, что он даже не мог назвать, но чьё отсутствие сейчас жгло его изнутри позором. Хёнджин тем временем бесшумно подошёл к кровати и поставил чашку с кофе на прикроватную тумбу с тихим стуком. Он не спеша навис над Феликсом, его тень снова поглотила омегу, но на этот раз в ней не было прямой угрозы. Было нечто более изощренное — холодный, хищный интерес. Он решил поиграть. Его губы коснулись губ Феликса — легко, почти невесомо, без привычной грубой требовательности. Это был обманчиво нежный поцелуй, приглашение расслабиться. Одновременно его руки, тёплые и уверенные, скользнули под одеяло. Пальцы медленно провели по ребрам Феликса, ладонь легла на его живот, заставляя каждый мускул под кожей напрячься и задрожать. Феликс замер, его разум пронёсся между стыдом, страхом и предательским ответным трепетом на это внезапное ласковое прикосновение. — Я тут подумал, — тихо начал Хёнджин, его губы скользнули к уголку рта омеги, а пальцы продолжали своё медленное, гипнотическое движение по его телу. — Ты уже почти месяц здесь. Должно быть, скучно в четырёх стенах. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, затуманенное прикосновениями. — Наверное, ты уже вдоль и поперёк изучил нашу спальню, — его голос прозвучал бархатно и невинно, идеально разыгрывая неведение. — Но интересно... Насколько хорошо ты успел изучить остальные территории? Сердце Феликса бешено заколотилось, а в горле встал ком. Вопрос висел в воздухе, обёрнутый в фальшивую нежность. Ладони Хёнджина, блуждающие по его телу, были одновременно и пыткой, и поощрением. Они словно говорили: «Лги мне. Попробуй. Посмотрим, что из этого выйдет». Феликс издал тихий, прерывистый стон, когда губы Хёнджина сменили нежность на влажное, жгучее прикосновение. Зубы альфы прижались к коже на его шее, оставляя багровый след, и всё тело омеги выгнулось в немом, противоречивом согласии. Он подался вперёд, когда сильные пальцы потянули за мягкую ткань водолазки, позволяя стянуть её через голову. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, но его тут же сменило тепло ладоней Хёнджина, скользящих по его рёбрам, груди, животу. Эти ласки были ядовитым бальзамом. Они уговаривали, соблазняли, обещали прощение за любую, самую наглую ложь. «Скажи, что не выходил, — шептало ему тело, плавясь под прикосновениями. — Скажи, что просто заснул здесь, в спальне. Он хочет поверить. Он хочет, чтобы ты солгал». Это была ловушка, сладкая и удушающая, и Феликс чувствовал, как его воля тает, как воск от пламени. Хёнджин, чувствуя эту внутреннюю борьбу, губами коснулся его ключицы, а пальцем медленно провёл по соску, заставляя Феликса вздрогнуть и прошептать его имя. — Ну? — альфа выдохнул прямо на его кожу, его голос был низким и обволакивающим. — Ты был хорошим мальчиком и не покидал нашу комнату, пока меня не было? Губы Феликса дрогнули. Слова лжи, отточенные страхом, уже готовы были сорваться. «Да. Я был здесь. Все время». Но вместо этого из его пересохшего горла вырвался сдавленный, надтреснутый шёпот, полный стыдливого признания: — Я... я был в гостиной... — он зажмурился, не в силах смотреть на реакцию альфы, его голос почти утонул в тишине комнаты. — И в библиотеке... И... смотрел в окно в холле... Он выдохнул это признание, чувствуя, как по его щекам катятся предательские слёзы. Он сказал правду. Не потому, что был храбрым. А потому, что под этим воздействием ласк, под тяжестью того самого, необъяснимого чувства вины, ложь показалась ему большим предательством, чем сам проступок. Он сломался, но сломался честно. И в этом была его последняя, жалкая попытка сохранить что-то, что ещё оставалось между ними, даже если это «что-то» было лишь игрой кошки с мышкой. Хёнджин замер на мгновение, его тело стало неподвижным и напряжённым. Тёмные глаза, пристальные и нечитаемые, изучали лицо Феликса, залитое слезами и краской стыда. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами омеги. Затем альфа медленно наклонился. Его губы, тёплые и удивительно мягкие, коснулись влажной кожи на щеке Феликса. Он не целовал, а скорее стирал слёзы, медленно двигаясь к виску. — Ну-ну, ангел, — его шёпот был бархатным и обманчиво ласковым. — Отчего же слёзы? Ты же поступил правильно. Решил не врать. Разве это не повод для гордости? Пока его губы совершали свою тихую работу, его руки не бездействовали. Ловкие пальцы нашли пряжку на брюках Феликса. Тихий щелчок, шелест ткани — и ладони Хёнджина скользнули внутрь, тёплые и властные, легли на оголённые бёдра. Феликс вздрогнул, пытаясь отстраниться, но было поздно. Его тело уже предательски откликалось на прикосновение, а разум затуманивался от противоречия между унижением и наслаждением. — Я... виноват... — выдохнул он, пытаясь поймать взгляд Хёнджина, но видя лишь его тёмные волосы и чувствуя его губы на своей коже. — Я не должен был... выходить... — В чём именно ты виноват, милый? — Хёнджин оторвался от его щеки, чтобы посмотреть ему в глаза. Его пальцы медленно, почти невесомо, задвигались по внутренней поверхности бедра, вызывая новую дрожь. — В том, что изучал свой новый дом? Или в том, что у тебя хватило глупости уснуть и попасться? Или, может быть, — его голос стал тише, интимнее, — В том, что ты сказал мне правду, когда я дал тебе все шансы солгать? Он не ждал ответа. Его вопрос был риторическим, частью пытки, которая заключалась не в боли, а в абсолютном, безжалостном понимании. Он видел Феликса насквозь. Видел его борьбу, его стыд, его предательскую честность. И это зрелище было для него слаще любой лжи. Хёнджин медленно отстранился, разрывая близость. Он откинулся назад, чтобы рассмотреть Феликса целиком — раздетого, взволнованного, с заплаканным лицом и глазами, полными страха и стыда. Взгляд альфы скользнул по его телу, отмечая учащённое дыхание, напряжённые мышцы живота, тремор в бёдрах, а после так же медленно поднялся к его лицу. Он протянул руку. Указательный палец мягко, почти нежно, зацепил за чёрный кожаный ремешок чокера на шее Феликса. Он не сжимал, не тянул. Просто чувствовал подушечкой пальца пульсацию крови под тонкой кожей и хрупкость хрящей гортани. — Ты выбрал правильный вариант, — произнёс Хёнджин, и его голос был на удивление ровным, почти деловым. В нём не было ни гнева, ни одобрения. Лишь констатация факта. — Я не буду наказывать тебя. Ни за изучение дома. Ни за то, что уснул. Ни за эту... трогательную честность. Его палец слегка пошевелил ремешок, заставив металлическую застёжку тихо звякнуть. — Но запомни, ангел, — его голос приобрёл лёгкую, опасную бархатистость, а взгляд стал пронзительным, как лезвие. — Если в другой раз ты решишь мне солгать... Мне ничего не стоит придушить тебя этим самым ошейником. Он не повышал тон. Не угрожал. Он просто сообщал, словно говорил о погоде. И от этой спокойной, абсолютной уверенности по спине Феликса пробежали ледяные мурашки, куда более страшные, чем от любой ярости. — Понял? — тихо спросил Хёнджин, и его палец на мгновение слегка надавил на ремешок, не перекрывая дыхание, но давая почувствовать, насколько легко это можно сделать. Феликс лишь кивнул, коротко и резко, словно боясь, что малейшая задержка будет воспринята как неповиновение. Голова его была пуста от мыслей, тело — напряжённой струной, натянутой между стыдом и ожиданием. Он понял. Понял всё. Цену правды. Цену лжи. Цену этого ошейника на своей шее. И тут же его сдавленное дыхание вырвалось громким, прерывистым стоном, когда Хёнджин другой рукой, тёплой и уверенной, обхватил его возбуждённый член. Прикосновение было властным, лишённым нежности, но от этого — только более оглушительным по воздействию. Где-то в глубине, в самых потаённых уголках его сознания, зазвучал тихий, ядовитый шёпот. Смотри, какой он благородный. Он мог бы сделать больно. Мог бы унизить. А он... он касается тебя. Он дарит тебе это. После твоего непослушания. И Феликс сдался. Не потому, что хотел, а потому, что не было сил бороться с этим напором, с этим мастерским, безжалостным прикосновением, которое знало каждую его эрогенную зону, каждый секрет его тела лучше, чем он сам. Его бёдра сами собой дёрнулись навстречу пальцам Хёнджина, а голова запрокинулась на подушку, обнажая уязвимую линию горла, всё ещё отмеченную свежим следом от зубов альфы. Второй стон, уже громче, отчаяннее, вырвался из его груди и повис в тишине спальни. Затем третий, переходящий в серию коротких, прерывистых всхлипов. Звуки наполняли комнату, густея в воздухе, словно тягучий мёд, — звуки стыдливого, постыдного, неконтролируемого наслаждения. Они были музыкой его капитуляции. И для ушей Хёнджина — самой сладкой симфонией. Хёнджин медленно, почти лениво проводил большим пальцем по вздрагивающей головке, размазывая прозрачные капли, выступившие на прорези. Его движения были отточенными, ритмичными — вверх, вниз, с лёгким нажимом у основания, заставляя бёдра Феликса непроизвольно дёргаться. Губы альфы тем временем вернулись к шее омеги, не к свежему укусу, а к нежной, пульсирующей коже под челюстью. — Такая честность... заслуживает поощрения, — его голос был низким, густым, словно мёд, и он вкладывал его прямо в кожу Феликса, между влажными, открытыми поцелуями. Ладонь ускорила движение, став влажной и жгучей. — Если ты и дальше будешь таким хорошим, таким откровенным со мной... я не остановлюсь на этом. Он прикусил мочку уха, заставив Феликса взвыть, прежде чем продолжить, его слова плетясь в такт неумолимым движениям руки. — Ты же, наверное, хочешь снова выбраться в город? Погулять... подышать воздухом... купить себе что-нибудь красивое, — он выдохнул это как соблазнительную сказку, как обещание, от которого перехватывало дух. — Всё это может быть твоим, ангел. Всё, что захочешь. Нужно лишь... продолжать быть честным. Всегда. Слова доносились до Феликса сквозь густую, огненную пелену, окутавшую его сознание. Они тонули в гуле крови в висках, в спазмах наслаждения, сводивших живот. Он слышал их чужим, далёким голосом, но их смысл проникал глубже страха, глубже стыда. Чужая, уверенная ладонь продолжала своё дело, неумолимо доводя его до края, и с каждым движением обещание Хёнджина казалось всё более реальным, всё более желанным. В его голове, затуманенной и беззащитной, застучала одна-единственная, навязчивая мысль, отбивающая такт в унисон с пульсом: «Буду хорошим. Буду самым хорошим. Буду послушным. Буду честным». Это была не стратегия, не расчёт. Это был лишь инстинктивный порыв. Если правда и покорность дарят не только избавление от боли, но и это — этот всепоглощающий огонь, и то — призрачный шанс на глоток свободы, тогда он отдаст всё. Он отдаст себя всего. — Да... — вырвался у него сдавленный, надтреснутый стон, больше похожий на мольбу. — Я... я буду... Он не успел договорить. Волна накрыла его с головой, белая, ослепляющая, вырывая из груди немой крик и заставляя всё тело содрогнуться в немой судороге блаженства. И в последнем проблеске ясности, прежде чем сознание уплыло в тёмную, умиротворённую пустоту, он видел не лицо Хёнджина, а солнечный свет в парке и витрину далёкого магазина — призрачные миражи, которые теперь имели цену. Цену его правды. Цену его покорности. Хёнджин медленно приподнялся, убирая липкую, запачканную ладонь с вздрагивающего члена Феликса. Он не спешил вытирать её, позволив белому следу остаться на своей коже — ещё одно метафорическое клеймо собственности. Он откинулся на спинку кровати, наблюдая. А перед ним разворачивалось зрелище, достойное восхищения. Феликс лежал, беспомощный и прекрасный в своей полной капитуляции. Его тело выгибалось в немой судороге, грудь вздымалась в отчаянной попытке поймать воздух, а на бледной коже проступали багровые следы от зубов и пальцев. Воздух в комнате густо пах сексом, солью и его победой. И на губах альфы играла довольная, хищная улыбка. Не радостная, не счастливая — довольная. Улыбка садовника, наблюдающего, как распускается выведенный им ядовитый цветок. Улыбка скульптора, видящего, как глина наконец принимает нужную ему форму. «Отлично, — пронеслось в его голове, холодно и ясно. — Идеально». Это был не просто секс. Это был акт перековки. Он ломал старые, ненужные связи — с прошлым Феликса, с его волей, с его наивными представлениями о свободе. И на обломках возводил новую, прочную конструкцию, фундаментом которой были простые, незыблемые истины: правда вознаграждается, покорность дарит наслаждение, а его воля — единственный закон. Он переучит его. День за днём, лаской и угрозой, болью и обещанием. Он выжжет из него всё лишнее — дерзость, неповиновение, глупые мечты о независимости. И на месте выжженной земли взрастит то, что было ему нужно. Безусловную преданность. Животную, инстинктивную зависимость. «Я сделаю его своим, — с холодной уверенностью подумал Хёнджин, его взгляд скользнул по измождённому, залитому слезами лицу Феликса. — Самым преданным существом в этом мире. Единственным, кто будет принадлежать мне без остатка». Его аналитический ум, уже отбросивший эмоции, принялся за работу. Феликс был бесполезен в его мире? Не умел вести переговоры, не разбирался в цифрах, не мог принять жёсткое решение? Что ж. Хёнджин и не нуждался в нём для этого. Он посмотрел на него с новой, леденящей ясностью. Феликс умел быть «хорошим мужем». Умел быть украшением. Умел вызывать желание и, как он только что доказал, отвечать полной самоотдачей. Это было его единственным навыком. И Хёнджин собирался отточить этот навык до совершенства. Он не просто сделает его хорошим. Он сделает его лучшим. Идеальным спутником, чьё существование будет вращаться исключительно вокруг него. Чьё единственное предназначение — быть его отражением, его утешением, его самой ценной и самой послушной собственностью. Той, что не предаст, не ослушается, и будет благодарна за каждый проблеск внимания. Хёнджин медленно вытер ладонь о шелковую простыню, его взгляд не отрывался от омеги. Процесс был запущен. И он не остановится, пока не добьётся своего. Пока этот хрупкий, бесполезный ангел не станет самым безупречным и самым преданным ему человеком в этом мире. Его личным шедевром.