save the last dance for me

Вай обожает преподавать. Правда. Есть что-то волшебное в том, чтобы вести людей за собой, помогать им становиться лучшей версией себя, лучшими артистами, какими они могут быть — это заставляет её душу светиться. Раньше она и представить не могла, что станет для кого-то примером. Единственный, на кого она хоть как-то влияла, была Паудер, и в юности она справлялась с этим, прямо скажем, хреново. Но, несмотря на все ошибки, со взрослыми учениками у неё получается куда лучше, а «Заун» — её гордость и радость. Но ничто не сравнится с фристайлом. Ни-че-го. Она смеётся, пока музыка гремит из новых колонок в Большом зале. Они с Экко двигаются в такт, дурачась в танцевальном блаженстве. Они даже включили сценический свет — разноцветные блики скользят по отполированному паркету. Калейдоскоп звуков и красок. Она редко танцует бугалу — по крайней мере, с детства не увлекалась, — но с Экко у неё получается неплохо. То ли он пробуждает в ней старые навыки, то ли она просто научилась копировать его ещё годы назад. Они скользят по залу, двигаясь вокруг друг друга в ритмичном притяжении-отталкивании. — Танец — это орбита, — всегда говорит она участникам «Зауна», особенно новичкам, которым сложно влиться в большую группу. — Всё работает, только если каждый притягивает и отталкивает с нужной силой. Если баланс нарушен — либо вас обоих выбросит в открытый космос, либо одного притянет к поверхности и размажет. Странная метафора, которую Вандер придумал годы назад. Говорить это всегда кажется глупым, и иногда она хочет выкинуть фразу из своего лексикона. Но именно такие моменты напоминают: как бы идиотски это ни звучало, Вандер был абсолютно прав. Со стороны их движения выглядят хаотичными. Для любого зрителя невозможно предугадать, какой будет следующее движение партнёра. В этом и суть. Они и правда не знают, каким будет следующий шаг партнёра или куда заведёт танец. Но когда танцор достигает определённого уровня, он уже настолько чувствует своё тело и пространство, что это не имеет значения. Они не столкнутся. Не поскользнутся, не выйдут за границы. Пока они сохраняют орбиту — неважно, что именно они делают. Главное, чтобы музыка говорила через них. Вай резкая, Экко — плавный. Это лёгкая, почти дурашливая импровизация: они корчат друг другу рожи, перекрикивают музыку, несут какой-то бред, от которого валятся на пол со смеху каждые пять минут, полностью разрушая поток. Но они всегда поднимаются. Поднимались раньше. Поднимутся и теперь. — Давно так не танцевали, — Вай выдыхает, запыхавшись. Трек сменяется, она упирается руками в колени, делая передышку, но Экко не останавливается. Он касается пальцами головы, пропуская движение через левую руку, и поворачивается к ней. — Ты чертовски занят, чувак. — Ну, — он пожимает плечами, вплетая этот жест в танец. — Университет — жесть. А я-то думал, первый курс будет легким. — Кто тебе это сказал? — Ты. Вай фыркает. — И зачем ты меня слушал? Я же сидела в тюрьме вместо универа. — Ну, я решил, что уголовница, которая старше и относится ко мне с уважением, заслуживает больше доверия, чем школьный куратор, — виновато усмехается Экко. — Миссис Шиэн была конченной стервой. — Это да. Так было всегда — она, Экко и Паудер в своём маленьком уголке вселенной, полные жизни и движения в этом безжалостном городе. Они ходили в переполненную, раздолбанную школу в Нижнем городе, где финансирования вечно не хватало. Ничего, кроме танца, у них не было — только он отвлекал от всей той грязи, через которую приходилось пробиваться, чтобы выжить. Грязи, которая в итоге и привела Вай за решётку. Иногда её поражает, как далеко они зашли. Сколько пережили, сколько преодолели. Она пропустила четыре года жизни Экко и Паудер, пока сидела в тюрьме. Теперь они все взрослые — или почти, — и если бы кто-то сказал маленькой Вай, что однажды она будет зарабатывать на жизнь, обучая танцам и поддерживая своих, она бы выбила из него дух ещё до слова «танцы». Ещё столько предстоит пройти, — думает она, проводя ладонью по лбу и стирая пот прежде, чем он скатится. — Кстати, о конченых стервах… — Вай нарочно обрывает фразу, изображая небрежность. Экко поворачивается к ней и поднимает густую бровь. — Кейтлин — не конченая стерва, так что давай сразу на этом и закончим. — Я не про Кейтлин! — возмущается Вай, но спор затухает на её губах. — Но, раз уж ты её упомянул… — Вай. — Эй, я просто спрашиваю, продвинулись ли вы с Мэл, — она поднимает руки в защитном жесте. — Мир, чувак. — А, — Экко наконец останавливается и полностью включается в разговор. Ну, насколько «полностью» вообще возможно для него. Даже когда музыка играет, в его голове всегда крутятся какие-то ритмы, хоть он сам этого и не осознаёт. — Мы ещё не разговаривали с ней. У Мэл скоро премьера шоу, так что её тут не видно, а Кейтлин вряд ли подойдёт к ней в Пилтовере. Не думаю, что ей там будет комфортно это обсуждать. — Да, я бы тоже не стала, — Вай передергивает плечами. — Жутковатое место. — Кроме тебя так никто не думает. — Ничто не должно быть настолько белым. Холодным и дерьмовым. — Так или иначе, — Экко перебирается к колонкам, берёт телефон и листает Spotify в поисках следующего трека. — Не думаю, что она согласится. Она и так загружена по уши. Ты же знаешь Мэл. — Знаю, — вздыхает Вай, запрокидывая голову под искусственным светом. Мэл Медарда — дикая карта. Такой была с момента появления в Лейнс. Вай знала её историю: команда чирлидеров, потом классика, потом снова уличные стили. В общем, Мэл — самый универсальный танцор из всех, кого Вай встречала. Она легко перетекает из одного стиля в другой, из одной жизни в следующую. Она принимает эти перемены с величайшей грацией, но Вай видит, как тяжело ей даётся раздвоение между мирами. Мэл подстраивается под окружение каждый день, иногда — в рамках одного разговора, — просто чтобы сохранить лицо и не упустить возможности. Вай никогда не утруждала себя подобными церемониями, но ни за что не осудила бы Мэл за это. Так выживает большинство танцоров. Сама она не знала такой необходимости — и не станет притворяться, будто понимает. Вай хочет зарабатывать танцами. Честно. Просто не уверена, что у неё хватит сил на это — в отличие от Мэл. Пока что она получает скромные выплаты от Академии Лейнс, делит призовые с командой, подрабатывает тренером в дорогом спортзале в центре (который сама никогда не смогла бы себе позволить) и молится, чтобы арендодатель в следующем месяце не поднял ей цену. Она так погружена в мысли о своём шатком финансовом положении — которое сама же не спешит менять, — что первой замечает слабый звук падения где-то в здании. Она резко поднимает голову. — Ты слышал... Ещё один удар, на этот раз приглушённый. Экко уже у двери, распахивает её, а Вай следует за ним. Сердце колотится, гонит её вперёд, в пустое бетонное пространство в центре студии. Сегодня занятий нет, но несколько взрослых репетируют. Сид и Дэй, младшие участники «Зауна», выскакивают из зала. — Какого чёрта? — доносится от Сид, но они не останавливаются. Один из юниоров подбегает к двери бокового зала: — Эй, тут нужна помощь! Экко мягко оттягивает подростка назад, что-то говорит, но Вай не разбирает слов. Её взгляд прикован к дверному проёму, и когда она видит растрепанные синие волосы на полу, кровь в жилах буквально леденеет. Только не снова, — мелькает в голове, дыхание перехватывает. Она мгновенно оказывается рядом с Паудер. Сестра раскинулась на полу, руки беспомощно лежат по бокам — будто даже не успела выставить их, когда падала. Челюсть расслаблена, губы прижаты к грязному полу, и она не реагирует, когда Вай дотрагивается до неё. Знакомая сцена, к которой Вай не привыкать. Её тело знает, что делать, даже если мозг медлит, застыв при виде Паудер в таком состоянии — после месяцев относительного спокойствия. Экко опускается рядом. Его лицо напряжено, шокировано, но решительно. Вай предполагает, что выглядит так же. — Она дышит? Вай наклоняется, прижимаясь щекой к губам Паудер, пытаясь уловить хотя бы слабый поток воздуха. Тот сразу ощущается — сонные выдохи, — и Вай облегчённо выдыхает. — Да. Да, дышит. — Переносим её? — Нет, — Вай бросает взгляд на разбросанные по полу коробки. Вероятно, Паудер задела их, когда падала. — Возможно, ударилась головой. Просто вызывай скорую. — М-м... Вай замирает. Она чувствует, как сестра шевелится под её ладонями. Паудер кажется такой маленькой под её огрубевшими пальцами — всегда хрупкой, всегда тонкой. Они с сестрой физически абсолютно разные; Вай готова была бы отрезать себе мышцы по кусочкам и прирастить их к Паудер, поставить её на ноги, сказать: Всё в порядке. Я защищу тебя. Вот, займи место. Пожалуйста, Паудер. Пожалуйста. — Нет... — её сестра бормочет, и это едва похоже на слово. Она пытается оторвать лицо от пола, но не может. — Не надо скорую... — Это не обсуждается, — рычит Вай. — Экко, 911. Экко смотрит то на Паудер, то на неё, в его широких глазах борьба. — Вай, ты уверена... — Сейчас же, Экко! — Вай скрежещет зубами так, что кажется, вот-вот треснет эмаль. — Не заставляй меня повторять! Экко подчиняется. Он достаёт телефон, быстро набирает номер. Вай слышит приглушённые гудки, и с каждой секундой, пока оператор не берёт трубку, её сердце бьётся всё чаще. Она уже почти не чувствует его, когда щёлкает пальцами перед глазами Паудер, пытаясь не дать ей снова отключиться. — Эй, эй, эй, — Вай мягко говорит сестре. Теперь у них есть зрители — все тренеры, которые были в студии, столпились в дверях, беспокойно наблюдая за происходящим. Экко разговаривает с оператором и отмахивается от них, пытаясь сохранить авторитет одним лишь твёрдым выражением лица. — Паудер. Останься со мной. Та с трудом поднимает глаза. — Вай? — Что-то болит? Голова в порядке? — Всё норм, — упрямо твердит Паудер. Учитывая, что она едва может поднять голову, Вай не особо верит. — Не пытайся вставать, — Вай придерживает её, когда та пробует опереться на руки. — Ты сильно упала. Мы вызываем помощь. Паудер кривится. — Я сказала нет. Вай изучает сестру. Под глазами — синяки, кожа неестественно бледная. Она вспоминает последние дни, как редко видела Паудер из-за своего графика. Листает в памяти потрёпанный картотечный шкаф в голове, пытаясь понять, что упустила, что ещё могла — должна была — сделать. — Пау, — Вай понижает голос до шёпота. — Что ты ела сегодня? Паудер молчит. Уставилась в пол, и на её слишком юном лице застыла гримаса раздражения. — Никаких врачей. — Паудер. — Никаких, блядь, врачей! — выкрикивает она и слабыми пальцами вцепляется в собственные волосы, вырывая пряди из кос. — Только не снова. Нет. — Это не обсуждается, — Вай говорит, собрав в голосе всю твёрдость Вандера. Это тонкий слой поверх страха, и она надеется, что не звучит как дура. — Ты получишь помощь, поняла? Так или иначе. — Я в порядке! — Паудер наконец приподнимается на локтях. Выглядит, как Атла́нт, пытающийся удержать непостижимую тяжесть. — Мне не нужна ничья помощь, ясно? Мне становится лучше, разве это уже ничего не значит? Ты хоть представляешь, как я стараюсь? Её прорывает на рыдания. Словно куски души вырываются из груди вместе с плачем. Экко выпроваживает последних заглядывающих танцоров, и Вай даже слышит, как он кричит. Она вздрагивает, будто её ударили — Экко никогда не кричит. — Я стараюсь, — хрипит Паудер, вцепляясь пальцами в пол. — Я правда стараюсь. Вай слышит сирены, но знает — они не для них. Скорая добирается до Нижнего города минимум за десять минут. Врачи, медики, копы — всем плевать на таких, как они. Даже если они больны. Даже если умирают. Даже если сами себя губят. Она стискивает зубы, прижимая ладонь к худой спине сестры. Вай могла бы измерять свою жизнь сиренами, вспышками красного и синего. Они не умолкают десятилетиями, и она устала. Устала от наручников и больничных коек, от надзирателей и педиатров, от смерти и жизни, жизни, жизни. Порочный круг, и она была дура, если думала, что сможет его разорвать — особенно когда удача, кажется, давно отвернулась от их семьи. — Всё будет хорошо, — обещает Вай, хотя сама едва верит в это. — Я здесь. Всё в порядке.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин всю неделю избегает Мэл Медарду. Ну, не то чтобы намеренно... Просто их графики совпали так, что теперь она обедает с Джейсом в другом конце лаунжа, шустро перебегает между классами и замирает за углом при любом намёке на звук «-эл»... В общем, никто ничего не заподозрил. Дело не в том, что она не хочет просить Мэл о тренировках. Хочет. Боже, даже сильнее, чем могла представить. С тех пор как Экко заговорил об этом, она не может думать ни о чём другом. Вспоминает об этом вечерами, отрабатывая движения в своей комнате — уставшая, в полумраке, жаждущая вдохновения. Витает в облаках на занятиях, представляя, как Мэл могла бы её учить, и краснеет, когда подруги тычками возвращают её в реальность. И правда — почему она раньше об этом не подумала? Она была так очарована Мэл на том показе, а потом это вылетело из головы из-за последовавшего знакомства с Вай. Вот ирония — стоит Вай появиться, как Кейтлин слепнет настолько, что забывает даже о плавных движениях Мэл, её завораживающем стиле, её сияющем присутствии. Тренировки с Экко не были ошибкой. Они были необходимы. Настолько необходимы, что Кейтлин впервые в жизни по-настоящему ощутила себя неумехой. Не просто «неидеальной» — а откровенно плохой. И это оказалось тем самым толчком, который ей был нужен. Потребовалось падать, злиться и выслушивать критику от пугающе привлекательной девушки с розовыми волосами, чтобы это осознать. И именно поэтому разговор с Мэл так пугает. Теперь Кейтлин знает — она может быть ужасной. Просто... не хочет быть ею снова. — Ты не сможешь вечно её избегать, — говорил Джейс, когда они в третий раз за неделю покупали обед в кафе. — Лучше бы просто сорвала пластырь одним движением. Его слова эхом звучат в голове, пока она спускается на первый этаж Школы танцев Пилтовера. Кейтлин сжимает ремень сумки так, что костяшки пальцев белеют. Двойные двери в главный театр никогда не казались такими огромными, такими... монументальными. Давно уже Пилтовер не ощущался для неё таким большим. В детстве он казался дворцом — искусства, утончённости. Тогда всё казалось огромным: небо за арочными окнами, бесконечные коридоры, ведущие в другие бесконечные коридоры, ожидания, возложенные на её хрупкие плечи другими людьми, которых звали Кирамман. Это было место, где сбывались мечты — потому что мечтать о чём-то другом ей не позволяли. Теперь же в нём что-то стало холодным. Может, это её сердце разрослось слишком сильно для этих стен. — Ах, Кейтлин, дорогая. Кейтлин замирает. Даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Она выдавливает улыбку. — Мама. Добрый день. Кассандра Кирамман сегодня одета просто, но элегантно. Когда Кейтлин наконец поворачивается, та держит в руках iPad с заблокированным экраном. Очки для чтения взгромоздились на переносице, а её пронзительно-голубые глаза — точная копия Кейтлин, или наоборот — смотрят с вежливым интересом и где-то глубоко — материнской нежностью. — Мы ждали тебя на собрании акционеров сегодня утром, — говорит она. Даже в каблуках Кассандра на дюйм ниже дочери — та унаследовала рост отца. — Надеюсь, всё в порядке? — Всё хорошо, мам, — Кейтлин сжимает ремень сумки. Надеется, что голос не выдаёт нервозности. — Вчера допоздна репетировала сольный номер. Мне нужно было больше времени на отдых. Мать не пропускает ни секунды и отвечает: — Ну, ты очень усердно работаешь. Иногда отдых не помешает. Главное, чтобы документы были в порядке — отдыхай сколько нужно. — Спасибо. — Твой отец хочет устроить семейный ужин на этой неделе, — продолжает Кассандра. На её iPad всплывает уведомление. Она разблокирует экран и отвечает, даже не глядя вниз. — Как насчёт среды? — Должно быть нормально, если только мой продвинутый класс не задержится, — говорит Кейтлин. — Хм, — Кассандра отправляет сообщение. — Постарайся прийти до того, как еда остынет. Рената готовит фо. — У неё действительно отличное фо, — соглашается Кейтлин. Её язык кажется сухим и тяжёлым, будто она сама не верит, что произносит такие банальные слова. Когда разговоры с матерью стали такими утомительными? Сегодня Кассандра ведёт себя исключительно мягко — совсем не так, как обычно в начале сезона выступлений. — Я постараюсь. — Пригласи и Джейса, если он свободен. — Джейсу не нужно присутствовать на всех наших семейных ужинах, — вздыхает Кейтлин. — Серьёзно. — Ну, если ты не собираешься в ближайшее время привести домой достойную девушку, мне придётся пока продолжать приглашать твоего лучшего друга, — бурчит Кассандра. — Честное слово, Кейтлин, тебе уже двадцать пять. — Мам! — аж взвизгивает Кейтлин. Две девушки, проходящие мимо с балетками LaDuca, болтающимися на согнутых пальцах, удивлённо утыкаются в неё взглядами. Она краснеет и понижает голос: — Это не тема для разговора на работе. Кассандра цокает языком. — Работа. Если уж на то пошло, это моя работа, а твоя игровая площадка. Всю свою настоящую работу ты делаешь дома. — Это несправедливо и неправда. — Я уважаю твои труды, дорогая, но называть это "работой" — сильное преувеличение. — Я здесь впахиваю, день за днём, — шипит Кейтлин. — Преподаю, репетирую, никогда не жалуюсь. Не обесценивай мои усилия. — Ты даже не в основном составе в этом сезоне, — замечает Кассандра с ледяной отстранённостью и налётом профессионализма, от которого у Кейтлин сводит зубы. — Я уже сто раз объясняла тебе причины. — Ах, да. Конечно, — поджимает губы Кассандра. — Твои причины. Кейтлин стискивает зубы. С матерью любой разговор может пойти только одним из двух путей: вверх или вниз. В этот раз она надеялась на хоть какое-то смягчение. Глупая мысль. — Я не хочу обсуждать это сейчас. — Тебя вообще сложно застать в последнее время, — парирует Кассандра. — Ты пропадаешь в студии до ночи, у Джейса. Ужинаешь у него так часто, что в прошлый раз, когда я зашла к тебе, тебя даже не было дома. Прости, если я хочу хоть какой-то честности от собственной дочери. В груди Кейтлин застревает дыхание. То самое чувство незначительности, странное ощущение сжатия, возвращается с удвоенной силой. Она знает, что Джейс — ужасный лгун, удивительно, как он вообще выдерживает этот крахмальный взгляд Кассандры, допрашивающей его о причинах её частых визитов в «его квартиру». Кассандра не глупа — рано или поздно она всё равно выяснит, чем на самом деле занята её дочь. Может, просто сдаться? Оставить Лейнс в прошлом, списать это как краткую, но провалившуюся попытку творческого роста — и похоронить всё это на территории Пилтовера вместе со всеми надеждами на танцевальную карьеру. Это было бы проще, чем унижаться перед родителями, разрушая их представление о её безупречном артистичном образе. Её плечи бессильно опускаются. Она чувствует себя опустошённой — усталость, которую не знала за все годы тренировок, творчества, борьбы. Насколько дальше я могу зайти? — размышляет она, отводя взгляд от материнского. Насколько дальше мне стоит пытаться? — Привет, Кейтлин. Услышав имя дочери, Кассандра заглядывает за её плечо. Кейтлин оборачивается и видит Мэл Медарду — ту самую женщину, которую она всё это время избегала — стоящую в только что открытых дверях театра. Её золотистые глаза скользят между Кирамман, и между бровей появляется лёгкая складка. — Я как раз искала тебя, — говорит Мэл. Она кивает, приглашая внутрь. — Зайди, пожалуйста. — Здравствуй, Мэл, — произносит Кассандра. — Мы с дочерью как раз обсуждаем кое-что важное. — О, я бы не хотела прерывать, — улыбается Мэл, и Кейтлин в жизни не видела, чтобы кто-то лгал так убедительно. Ну ладно, если не считать Джейса, но он вообще не в счёт. — Кейтлин как раз собиралась помочь мне с одной постановкой. У меня жёсткий график, но если вам нужно ещё минутку... — Нет-нет, — машет рукой Кассандра. — Всё в порядке. Спасибо за твою инициативность, Мэл. Она поворачивается к Кейтлин и поправляет безупречный воротник своей блузки. Её выражение лица не читается. — Тогда увидимся в среду. — Позвоню, если что-то изменится, — бормочет Кейтлин. Кассандра проходит мимо, словно прохладный ветерок в длинном мраморном коридоре. Кейтлин даже не оборачивается к Мэл, пока стук каблуков матери не стихает вдали. — Фух, — Мел наклоняет голову, опираясь плечом о дверной косяк. Кейтлин подходит к ней и вздыхает: — Не говори. — Моя мать тоже своего рода… несгибаемый бастион, — говорит Мэл. — Поэтому ты и соврала для меня? Мэл пожимает плечами. Из-за её спины в главном зале раздаются голоса. — Возможно. Но я ещё и знаю, что ты хороший человек, и… ну знаешь. Женская солидарность. — Я ценю это, — Кейтлин вкладывает в слова всю искренность, на какую способна. — Хотя я не совсем врала, — Мэл отталкивается от косяка и снова жестом приглашает Кейтлин внутрь. При полном освещении зала видны ряды привычных бархатных кресел. — Я бы хотела, чтобы ты сегодня поучаствовала, если есть время. Я слишком долго смотрю на эту чёртову постановку — мне нужен свежий взгляд эксперта. Кейтлин кивает и почти бежит за ней, шагая под своды театра. Это место, где она провела полжизни. Она выросла в этих проходах, годами засыпала в креслах, пока техники выставляли свет. Она отдала столько энергии и вдохновения этому залу с его синеватым куполом, высокими балконами и ниспадающими алыми занавесами. Водила экскурсии для будущих студентов, ходила с планшетом, отмечая трещины в полу, пряталась за кулисами от своего заботливого отца. Это место сформировало её. Его не вырвать из неё — и теперь она чувствует себя предательницей, возвращаясь сюда. На сцене разминаются пять танцоров, ещё дюжина ждёт за кулисами. Они наклоняются, садятся, встают, крутятся — лишь бы скоротать время до возвращения их обожаемого хореографа. Кейтлин знает это чувство с обеих сторон. Она слышит характерный гул сценических сплетен, весело долетающий до подиума, где техники проверяют свет и регулируют ролики. Ей немного не хватает этого — камерности профессионального танца. Как бы пугающе ни было осознавать, что как солистка ты постоянно на виду — в хорошем и плохом смысле, — всё же приятно знать, что эти глаза есть. Они принадлежат людям, подготовленным людям, которые вместе с тобой в этом мире. Даже спустя всё это время она не уверена, как к этому относиться. Мэл проскальзывает в ряд, расположенный примерно на трети пути к выходу. Идеальное место для хореографа — не так близко, чтобы приходилось задирать голову, но и не так далеко, чтобы терять детали. Кейтлин и сама не выбрала бы лучше. В подстаканнике стоит остывший кофе, а на спинке стула аккуратно сложены пиджак и блокнот. Несколько танцовщиц — нет, большинство — узнают Кейтлин и машут ей, оживлённо перешёптываясь. Она улыбается и отвечает тем же, прежде чем устроиться на месте. — Ах, уважение танцевального сообщества, — вздыхает Мэл. — Как наркотик. — Да, — усмехается Кейтлин. — Вредный. — Но вызывающий привыкание, — поправляет Мэл. Она засовывает пиджак ещё глубже под себя, достаёт блокнот и открывает последнюю запись. — На места, народ! Начинаем с самого начала. Танцовщицы ловко рассыпаются по заранее определённым точкам, и через мгновение начинает играть музыка. Пятеро на сцене движутся синхронно, используя широкие, пульсирующие движения, чтобы подчеркнуть хореографию. Здесь много контракций — танцоры изгибаются в роскошных С-образных позах, перетекают в круговые движения. Довольно стандартная контемпорари-постановка, что уж точно не похоже на привычный стиль Мэл. Но примерно через минуту происходит резкий переворот. Движения становятся жёстче, менее плавными. Как будто группа друзей яростно плещется в бассейне, создавая как можно больше волн. Топоты, хлопки, резкие выпады пересекаются с плавными линиями, превращая танец в какофонию размытых движений и перемещений по сцене. Они движутся как амёба. Не как отдельные солисты, а как единый организм. В музыке, конечно, есть нарастание, но основной вес идёт именно от хореографии. Это смелая грань между яростью и спокойствием — тот момент холодной собранности перед тем, как окончательно сорваться. — Впечатляет, — говорит Кейтлин, и это мягко сказано. Мэл задумчиво гудит, не отрывая взгляда от группы. — Чего-то не хватает. — Почему ты так думаешь? — Слишком... плоско, — бормочет Мэл. — Нет того самого блеска. — Блеска? — Ну ты знаешь, — Мэл пожимает плечами. — То, что отличает хороший танец от великого. Эта je ne sais quoi. Та самая изюминка. — Разве это не мастерство? — спрашивает Кейтлин, пока танцовщицы плавно переходят в поддержку, отправляющую всю группу в эффектное падение, скрывающее исчезновение одной из них в воздухе. Мэл морщит нос. — С чего ты так решила? — Ну, я имею в виду, — тихо говорит Кейтлин, — самые техничные танцовщицы обычно и выступают лучше всех. Мэл фыркает. — Сколько ты уже преподаёшь балет, Кирамман? — Чтобы ты знала, я руковожу всеми продвинутыми курсами контемпорари в Пилтовере, — заявляет Кейтлин. И чуть тише добавляет: — Помимо начального и среднего балета. — Прости тогда, — смеётся Мэл, но в её тоне нет осуждения. Нет и защитной реакции. Просто констатация. Кейтлин молча наблюдает за танцовщицами, но что-то гложет её, и она не выдерживает: — А что… унизительного в преподавании балета? — Нет, Кейтлин, это была просто шутка, — объясняет Мэл. — Но это любопытный феномен среди классически обученных танцоров. Тех, кого растили и тренировали с конкретной целью. — Как возврат инвестиций, — вздыхает Кейтлин, чуть проседая в кресле. Мэл долго смотрит на неё краем глаза, затем коротко выдыхает: — Да. Именно. Танцовщицы теперь движутся к финалу, впервые отползая друг от друга. Они заползают в углы сцены, в самые тёмные уголки, оставляя одну девушку в центре — она сжалась, обхватив плечи, будто пытаясь утешить себя в темноте. Она кажется такой маленькой, прижатой к полу. Кейтлин осеняет: это та самая девушка, которую поднимали, — из парящей фигуры она превратилась в жалкую скорлупку на тёмной сцене. — Мэл, — Кейтлин говорит, будто помимо своей воли. — Мне нужно, чтобы ты меня тренировала. Мэл замирает. Она не смотрит на неё, и её лицо не меняется. Она взмахивает рукой, останавливая музыку, и песня затихает. Танцовщицы медленно поднимаются с пола, собираются в центре, чтобы тихо обсудить постановку и потянуть стопы и плечи. За кулисами снова начинается движение — музыка смолкла, а хореограф невербально дала понять, что перерыв. — Нет, — отвечает Мэл. Всю грудь Кейтлин заполняет жар, и она чувствует, как знакомое пламя стыда поднимается к шее. — Почему? Мэл что-то записывает в блокнот, затем объявляет перерыв. Танцовщицы рассыпаются по залу — кто-то спускается по ступенькам, кто-то переваливается через край сцены, хватая сумки, фиксаторы для суставов, эспандеры и бутылки с водой. Шум нарастает, но его недостаточно, чтобы заглушить тягостное молчание между Мэл и Кейтлин. Наконец Мэл произносит: — Тебе не понравится причина. — Попробуй, — бросает вызов Кейтлин. Мэл закрывает блокнот и вздыхает, на секунду прикрыв глаза. Кейтлин неотрывно смотрит на неё, всем телом развернувшись в тесном кресле. — Кейтлин, что было не так в том выступлении? Это не причина, — недовольно думает Кейтлин, но вслух говорит: — Ничего. Оно было гениальным. — Нет. — Было. — Я же сказала — чего-то не хватает. — Я не заметила. — Правда? — Мэл приподнимает бровь. — Правда, — Кейтлин указывает на сцену, которую танцовщицы уже покинули. — Танец был про опустошённость, про ощущение, будто с тебя содрали кожу в новой ситуации, поэтому ты выбрала идеальную солистку. Музыка же — про окрыляющую новизну, и это создаёт идеальный контраст. Ни у кого не дрогнул даже палец, и они прожили каждый момент. Я бы не изменила ничего. Мэл изучает её, взгляд скользит по решительному лицу Кейтлин. — Я не согласна. — В каком смысле? Мэл окидывает взглядом танцовщиц. Они переговариваются, делятся батончиками, обсуждают и повторяют движения — будто, ступив в театр, уже не способны ни на что иное. Кейтлин знает это чувство, эту павловскую реакцию. Даже в кинотеатре её ноги сами тянутся к растяжке в проходе. Мэл наклоняется ближе, словно делится секретом: — Они все — это ты. Кейтлин застывает. Словно Мэл просунула руки ей в горло и вырвала воздух из лёгких. Вокруг продолжается шум, но она чувствует, будто кресло выдернули у неё из-под ног. Она не знает, что сказать. Слишком занята, вытаскивая тяжёлые камни из ямы в животе. В итоге выдавливает: — Что? — Все здесь, — Мэл указывает пальцем, едва заметно, — такие же, как ты. Они добились почти идеального исполнения, сломав себя годами конкуренции, карабкаясь друг по другу, чтобы оказаться здесь. Единственная разница между ними и тобой — ты стартовала с середины этой кучи. Это восхитительно, через что вы себя пропускаете. И может принести плоды, если достаточно пахать. — Но это никогда не станет чем-то большим, — Мэл сжимает губы. — Формулу нельзя изменить — ни убрать, ни добавить элементы — без времени, исследований и полной отдачи. И никто здесь не готов отдаться настолько, чтобы изменить её. Даже ради самого востребованного хореографа в мире. Они никогда не станцуют так, как мне нужно, потому что я не танцую так, как танцуют они. — И что, это приговор? — голос Кейтлин становится густым от накатившего жара. — Никто не может переступить эту черту, научиться чему-то новому? Мы все навеки застряли в своих рамках? — Вовсе нет, — Мэл пожимает плечами. — Я же смогла. Просто ты недооцениваешь, насколько глубоко Пилтовер вцепился в тебя когтями. Кейтлин откидывается назад и моргает. Она кусает внутреннюю сторону щеки, и слово «Пилтовер» звенит у неё в голове, как шальной шарик пинбола. Она оглядывает танцовщиц — так же, как до этого Мэл. Они снова собираются на сцене, возобновляя те же сплетни и разминку, что и до начала репетиции. Кейтлин видит незнакомую девушку из осеннего состава, отрабатывающую подъём ноги, — и её партнёра, Жозефа, с которым они танцевали дуэт прошлой весной. Он двумя пальцами корректирует её голень, поднимая выше, выше, пока нога не начинает дрожать, а тело не вытягивается в идеальную линию, почти перпендикулярную полу. И всё же, даже при такой безупречной технике — о которой мечтает любой танцор, включая саму Кейтлин — лицо девушки искажается, будто её ударили. Кейтлин знает это выражение. Будь лучше, Кейтлин. Выпрями спину. Ты называешь это à la seconde? Никто не берёт полных танцовщиц, Кейт. Если будешь так халтурить — приходи на репетиции раньше и отрабатывай. Лень, сплошная лень. Возвращайся, когда будешь готова называться танцовщицей. Кейтлин чувствует, как её тошнит. Голова кружится, будто она вот-вот упадёт в обморок. Она вцепляется в подлокотники, пока костяшки не белеют, а дерево не впивается в ладони. Боль жжёт, как сотня ледяных ванн, как сорванные мозоли на ногах, как кровь, запрятанная в пуантах. Как сжатые зубы на гала-концертах, на бесконечных пробах, как улыбка сквозь порванные связки, стрессовые переломы и разбитое сердце. Боже правый, Кейтлин, если уж ты решила себя уничтожить, хоть сделай это красиво. — Кейт? Когда Кейтлин поднимает на Мэл взгляд — с полуоткрытым ртом, измождённая, — та смотрит на неё широко раскрытыми глазами. Брови сведены вместе, и Кейтлин не может понять, почему Мэл выглядит так удивлённо, пока не чувствует, как горячая слеза скатывается по её щеке. Затем вторая. И ещё одна. — Прости, — Кейтлин смахивает слёзы с лица, не веря себе. Она даже не знает, за что извиняется — за просьбу, за спор, за своё поведение, за то, что расплакалась перед взрослой женщиной, как ребёнок. Несколько танцовщиц на сцене уже смотрят на неё. Она видит, как они перешёптываются, их выражения меняются. Она хочет перестать плакать, правда хочет, но когда пытается нащупать "краник" за глазами — там не за что ухватиться. Только зияющая, мокрая пустота, которая льётся и льётся без конца. — Не стоило просить, — Кейтлин давится словами, пряча лицо от остальных танцовщиц, пока те не обратили внимания. — Ты права. Во всём была права. Она вскакивает, но Мэл тут же поднимается ей наперерез. — Нет, Кейт, я не это имела в виду— — Просто забудь. Пожалуйста, — Кейтлин пятится назад, едва удерживая равновесие на бетонном полу. Дрожащими руками накидывает сумку на плечо. — Извини. Я и так всех достала, нечего вести себя как ребёнок. Просто… мне нужно идти. — Кейтлин. Она останавливается только в конце прохода, прежде чем обернуться. Сама не понимает, что заставляет её это сделать. Может, эта нота грусти в голосе Мэл — та, которую она никогда раньше не слышала за всеми их осторожными разговорами. Мэл стоит там, выглядя куда менее величественно, чем казалось Кейтлин минуту назад. Она слегка сгорблена, будто решает — догонять ли её и хватит ли скорости. Кейтлин могла бы ответить ей сразу. — Если это то, кто я есть… то я не хочу быть собой, — шепчет Кейтлин так тихо, что сомневается, слышит ли её Мэл, прежде чем разворачивается и уходит, оставив театр и последние надежды позади.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин лежит в постели. Она не шевелится часами. Закат приходит и уходит, растягивая свет и тени по паркету. Она наблюдает, как день сменяется ночью, но не делает ни малейшей попытки встать. Джейс звонит ей восемь раз, и вот уже раздаётся девятый, но она даже не утруждает себя нажать на красную кнопку. Просто позволяет звонку идти, гадая, что ещё он может втиснуть в голосовое сообщение на этот раз. Она не чувствует голода. Привыкла к пустоте в животе. Нет, сейчас она просто онемела, слилась с тенями, которые наползают из углов, пока не заполняют всю комнату — и только свет от кухонной лампы да вывеска соседней кофейни пробиваются сквозь темноту. Она ни о чём не думает. Обычно в постели она прокручивает хореографию или планирует завтрашний день. В голове всегда жужжит что-то неотложное — но только не сегодня. Ей стыдно в этом признаться, но она думает о Вай. Она даже не понимает, почему. Из-за всей этой истории с Мэл у неё не было времени думать ни о чём другом, а теперь, когда всё кончено, в голове не осталось и пары мыслей — она просто лежит, размякшая, погружённая в стыд и поражение. И всё же перед глазами — розовое. Она вспоминает лицо Вай: кокетливое и злое, в танце и в противостоянии. В этих воспоминаниях есть что-то окончательное, будто она смотрит на картину в музее, зная, что больше никогда её не увидит. Тупая грусть о чём-то, чего не было — и теперь уж точно не будет. Но пока она мысленно проводит по линии носа Вай, её высоким скулам и полным губам, экран телефона рядом на кровати вдруг загорается. Она не берёт его в руки, но глаза сами скользят вбок, выхватывая одно-единственное сообщение, висящее поверх всех пропущенных звонков: Мэл Медарда: Лейнс. Пятница, 9 вечера. Не опаздывай.