save the last dance for me

Вай привыкла к тому, насколько неудобны больничные кресла. Жёсткие, негнущиеся, на них невозможно уснуть. Они всегда слишком малы для неё, и приходится изворачиваться, чтобы хоть как-то устроиться поудобнее. Честно говоря, она сидела в тюрьме, но больничные кресла определённо входят в её личный топ самых неприятных предметов мебели. Этого достаточно, чтобы всю ночь сидеть с угрюмым лицом, но она будет здесь. Всегда будет. Даже при свете дня Вай ёрзает, наблюдая, как Паудер вяло ковыряет яблочное пюре в стаканчике. Та сидит на кровати, скрестив ноги, её синие косички уже почти растрепались у висков. Она смотрит на пюре так, будто оно лично её оскорбило, но, впрочем, Паудер на большинство вещей смотрит именно так. Всегда легко понять, когда что-то — или кто-то — ей не нравится. Вместе с косичками за челюсть уходит тонкая трубка телесного цвета, идущая от её узкого носа. Паудер время от времени морщит нос, будто пытаясь силой мысли заставить трубку выскользнуть. Вай следит за ней, как ястреб, глаза почти прожигают дыру в стаканчике с яблочным пюре. — Ей нужно есть мягкую пищу в дополнение к питательным веществам через трубку, — сказал врач ранее, быстро пролистывая историю болезни Паудер. — Это важно. Уровень сахара в крови должен стабилизироваться, прежде чем мы сможем обсуждать варианты. — Я смогу забрать её домой? — спросила Вай. Она не любит говорить тихо, но слова вырвались шёпотом. — Это будет зависеть от её сотрудничества. Больничная палата пахнет антисептиком. Вай ненавидит это место так же сильно, как и Паудер, но знает, что так лучше. Вай презирает это чувство беспомощности. Если бы она не была вечно борющимся взрослым, если бы была чуть стабильнее, не работала круглосуточно — может, тогда смогла бы помочь Паудер в восстановлении больше, чем сейчас. Может, будь у неё больше времени, больше усердия — всё это не повторялось бы снова и снова. Она понимает, что не стоит зацикливаться на этих мыслях, но не может остановиться. Пока она гнила в тюрьме, Пилтовер методично разрушал Паудер. Когда её наконец выпустили, Паудер было уже 15 — целый пласт её детства Вай пропустила — и урон уже был нанесён. Семена яда давно проросли. Пять лет ушло на то, чтобы обработать её, сломать её разум и самооценку. И всего один год — чтобы уничтожить окончательно. Это был самый тяжёлый год в жизни Вай. Было сложно заново привыкнуть к жизни на свободе, но видеть, как Паудер — теперь уже подросток — буквально тает на глазах? Наблюдать, как сестра превращается в призрака в доме Вандера, в ту самую девочку, которую она клялась защищать? Это был настоящий ад. И Вай не допустит повторения. — Пау, — осторожно говорит Вай, будто обращаясь к испуганному зверьку. — Я съем это, — тут же бросает Паудер, почти перебивая её. Вай приподнимает бровь. — До следующего Нового года? — Я съем это, ясно?! — взрывается Паудер. — Отстань! И снова демонстративно игнорирует пюре. Вай тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам. Они потеряли блеск, сальные от двухдневной грязи. Она не помнит, когда последний раз мылась — точно не вчерашним вечером, когда медсёстры выпроводили её домой. Тогда она просто сидела на диване, тупо уставившись в стену целый час, пока не отрубилась. Что ещё она могла сделать, честно? — Тебя посадят в тюрьму для анорексичек, — Вай пытается разрядить обстановку, но оставляет нотку серьёзности. Этот баланс между старшей сестрой и подругой даётся с трудом, особенно когда обе на взводе. — А я в тюрьме была, Паудер. Не рекомендую. — Да заткнись нахуй. — Неа. Пока не поешь. Паудер корчит рожу. Синяки под глазами, осунувшееся лицо — но хотя бы не вчерашний полутруп. Ну ладно, Вай знает, что до смерти было далеко, но ей-то так не казалось. Должно быть, зонд всё же помогает. — Просто... — Паудер фыркает, отбрасывая синюю прядь от лица. Она дико жестикулирует в сторону трубки: — С этой хренью невозможно есть! Если бы они просто вытащили её, я бы— — Не-а. — Вай. Я серьёзно. — Я тоже. — Я могу есть! — заявляет Паудер. — Отлично могу, всю жизнь так делала. С самого рождения, как нормальный человек. — Вот только не в последнее время, судя по всему. — Я же сказала, — Паудер бросает на неё острый взгляд. — Я не падала в обморок из-за еды. Я ела. — М-м-м, — Вай поджимает губы. — Твой вес в 44 кило и уровень сахара 52 говорят об обратном. Она видит, как губы Паудер беззвучно шевелятся, повторяя «сорок четыре?», пока та уставилась в пюре. На её лице — растерянность. Грусть. Стыд. — Я ела, — повторяет она. Вай хмурится и придвигает стул. Скрип по линолеуму противный, но, оказавшись ближе, она наклоняется к кровати и берёт руку Паудер в свою. Паудер всегда была хрупкой, как птичка. Ни мышц, ни жира. Казалось, она вот-вот сломается — ещё за годы до того, как это случилось по-настоящему. — Я знаю, — тихо говорит Вай, не отрывая глаз от сестры. — Ты стараешься. Но со здоровьем могут случаться плохие вещи, даже если ты ешь. Ты ешь недостаточно, особенно с тех пор, как снова начала танцевать. — Это нечестно, — шипит Паудер. На глазах — слёзы, вот-вот прольются. Вай хочет стереть их, забрать её боль себе, но знает, что не может. Всё, что ей доступно — быть здесь. — Я знаю. — Я больше не ненавижу себя, как раньше. Всё изменилось. — Я знаю. — Я не понимаю, почему это всё равно происходит. — Я тоже, малышка, — Вай проводит грубой, забинтованной рукой по простыне и подталкивает стаканчик ближе. — Иногда плохое случается просто так. Нам остаётся только держать удар. Паудер шмыгает носом — звук между смешком и всхлипом. Одинокая слеза скатывается по щеке. — Легко тебе говорить. Ты всё решаешь кулаками. — Эй! — возмущается Вай. — Не всё. Паудер хватает стаканчик с пюре. На одном дыхании, будто опрокидывая текилу или противный сироп от кашля, она быстренько отправляет ложку за ложкой в рот, глотая так быстро, как только может. Трубка шевелится при каждом движении. На лице даже остаётся немного еды — Вай успевает стереть салфеткой, пока та не заметила. Паудер тут же суёт ей пустой стакан, торжествующая, но уставшая, и Вай швыряет его в мусорку. — Давай ещё, — Паудер вытирает рот. — Только в следующий раз не яблочное. Тёплое и противное. — Не было бы тёплым и противным, если бы ты не пялилась на него тридцать пять минут, — огрызается Вай. — Но я горжусь тобой. Первый шаг сделан. Паудер откидывается на подушку и цокает языком: — Чувствуется как тысячный. — Значит, тысяча первый. — Может быть. Наверное. В этот момент дверь палаты распахивается, и внутрь вваливается грузная фигура, вытирая пот со лба, будто только что бежала. Вандер всё ещё в рабочей одежде. Вай не знает, чем он сейчас занимается — она уже не живёт с ним, — но он всегда брался за любую работу, нужную обществу. Судя по тёмным пятнам на руках, лице и штанах, сегодня это что-то связанное с машинным маслом. Он выглядит совершенно расстроенным, его глаза мечутся между девочками. Сердце Вай падает, когда она видит его. В груди становится тесно. Она может держать удар, выдерживать всё на свете, но при виде приёмного отца все плотины рушатся. — Привет, Вандер, — хрипло говорит Паудер и слабо машет ему. — Девочки, — он задыхается, акцент гуще обычного от волнения. — Паудер. Что случилось? — Всё в порядке, — Вай встаёт и кладёт руку ему на спину. — Вчера ей стало плохо. Потребовалась помощь. — Я примчался, как только смог, — он берёт руки Паудер в свои ладони. — Не мог найти попутку в город. Пришлось кой-кого попросить. — Прости, что заставила тебя волноваться, — голос Паудер искренний. Вай могла бы заплакать, если бы у неё ещё оставались слёзы. Но она израсходовала их все годы назад. — Нет, это я должен извиниться, — твёрдо говорит он. — Я должен был быть рядом. Думал, ты справишься неделю одна. — Я тоже так думала, — бормочет Паудер, отводя взгляд. — Это не твоя ответственность, — он гладит её по руке. — Моя. Я ошибся, но теперь мы все здесь, и с тобой всё в порядке. Это главное. Вандер поворачивается к Вай и тут же затягивает её в объятия, выдавливая душу. Она отвечает ему с той яростной нежностью, которую хранит только для отца. Сердце колотится, пока он прижимает её к груди. Внезапно она снова ребёнок — только что осиротевший, без дома, с младшей сестрёнкой на руках. Она чувствует всю ту любовь, что Вандер подарил ей тогда — она отзывается в ней эхом. Вандер был всегда. Был рядом, даже когда их родители ещё жили — учил их танцевать на рождественских вечеринках и барбекю в День независимости. Был дядей, прежде стал отцом, другом их семьи. Когда они остались одни, он взял их вместе с двумя другими приёмными мальчишками, у которых не было дома. Вместе они собрали семью из обрывков, а Вандер пахал как проклятый, чтобы дать им подобие жизни. Его яростная любовь никогда не ослабевала. Он как костёр в центре её мира, согревающий, как только может. — Ты поступила правильно, — шепчет он ей на ухо. — Ты всегда поступаешь правильно. Это моя девочка. Вай лишь кивает. Глаза закрываются — всего на мгновение, — и она может наконец отдохнуть.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин приходит на полчаса раньше от волнения. Она сидит одна в Большом зале, ожидая Мэл с дрожащими коленями и бешеным стуком сердца, надеясь, что её последние усилия не были напрасны. В ушах — наушники, в них играет успокаивающий Fleetwood Mac, но даже бархатный голос Стиви Никс не может усмирить её нервы. Всё решается сейчас, — думает она, растягивая ноги перед собой и складываясь пополам, чтобы корпус лег на колени. Либо это, либо ничего. Ровно 9 вечера. В Лейнс сегодня занят только один зал, и музыка едва доносится в холл из пустого проёма. Свой она не решается закрыть — всё ещё чувствует себя здесь чужой, поэтому оставляет дверь открытой, будто ей 13, и она ждёт первого свидания. Она замечает Мэл снаружи — та несёт фирменную спортивную сумку Пилтоверской школы, такую же, как у Кейтлин. Мэл замечает её ещё до входа в зал и машет, ускоряя шаг. Она вспотевшая, шпильки торчат из аккуратного пучка. — Рада, что ты пришла, Кейт, — Мэл плюхается напротив и тут же начинает вытаскивать шпильки из волос, запыхавшись, будто бежала сюда. — Можно звать тебя Кейт? — Кейт — нормально, — улыбается Кейтлин. Она протягивает ладонь, и Мэл благодарно шепчет «спасибо», освобождая волосы. Они рассыпаются по плечам диким, прекрасным ореолом, но повязка всё же удерживает пряди от лица. — Спасибо, что согласилась помочь. Правда. — Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания, — Мэл кокетливо улыбается. Кейтлин не понимает — в её тоне угроза или азарт. Она убирает назад шпильки и резинки, запихивает их в сумку. Копается внутри и наконец достаёт потрёпанные туфли на шпильках. Вблизи они не выглядят такими гламурными, да и не похожи на те, в которых Мэл выступала на показе. Может, это тренировочная пара? Мэл ловко надевает их, и Кейтлин бледнеет: — Я не взяла такую обувь, я не думала— — Расслабься, — смеётся Мэл. — Мы не начнём с каблуков. Вообще, возможно, тебе они и не понадобятся. Это пока только для меня. — А. — Кейтлин медленно выдыхает. — Поняла. Хорошо. — Первое правило работы со мной, — Мэл встаёт во весь свой амазонский рост и протягивает руку, — не что на тебе надето, а как ты себя чувствуешь. Кейтлин сглатывает и берёт её руку. Повторяет: — Хорошо? Мэл подключает телефон к колонке через Bluetooth и закрепляет его на плечевом ремне. Динамики оживают, начинает играть песня. Эта музыка совсем не похожа на ту, под которую танцует Экко. Та самая, которую ей запрещали слушать в подростковом возрасте, но которую она постоянно слышала от других девочек на перерывах в Пилтовере. Гипнотический, чувственный бит — ничего сложного, но как только он начинает играть, лицо Мэл смягчается, и она закрывает глаза. Она просто двигает руками. Они поднимаются вверх, как стебли подсолнухов, тянущиеся к свету. И даже это простое движение выглядит свободнее, чем всё, что Кейтлин когда-либо делала своим телом. Кейтлин снова сглатывает. Внезапно она чувствует себя очень маленькой и жутко зажатой. — Я не собираюсь разжёвывать тебе всё, как ребёнку, — говорит Мэл. — Полагаю, Экко действовал так же? — В общем-то, да, — соглашается Кейтлин, и её голос противно взвизгивает. — Я предлагаю другой подход, — Мэл открывает глаза. Она подводит Кейтлин к центру зала, её шаги плавные, будто она парит. — Я подумала об этом, особенно после нашего последнего разговора. Экко говорит, что ты двигаешься, как чемпион. Так что же мешает тебе раскрыться? Кейтлин чувствует лёгкое касание у виска. Поворачивается и видит Мэл рядом — та улыбается ободряюще. Её безупречные акриловые ногти касаются виска Кейтлин, пока она продолжает: — Всё в голове. Ты заперта в коробке. Дело не в безопасности знакомых движений, к которым ты привыкла. Ты боишься выглядеть глупо, пробуя что-то новое. Классическая психология конкурсного танца. Кейтлин не может с этим поспорить. — Начинаю думать, что ты права. — Конечно, я права, — Мэл подходит ближе и рассматривает её, как образец под микроскопом. Кейтлин съёживается — на каблуках Мэл как минимум на три дюйма выше. — Скажи мне, Кейтлин Кирамман, — Мэл говорит совершенно серьёзно, — когда ты в последний раз чувствовала себя сексуальной? — Я… — Лицо Кейтлин пылает. — Прости? — Ну знаешь, — Мэл выпрямляется, отступая, но Кейтлин всё равно чувствует себя подавленной, будто Мэл заполняет собой весь зал, не оставляя ей места для дыхания. — Женские чары. Уверенность. Сексуальная привлекательность. У тебя это есть, это точно. Когда ты последний раз ощущала это? — Я… э-э… — Голос Кейтлин затихает, она опускает взгляд на пол. Когда она последний раз чувствовала себя так? Ей всегда твердили, что танец — это изысканно. Танец — это искусство. Танец служит красоте и эстетике — любые нежелательные изгибы, волны и толчки были выдрессированы из неё. Контемпорари был единственным стилем, где допускались контракции и резкие движения, но даже они были утилитарны. Они служили цели, иначе их исключали. Так что во время танца она никогда не чувствовала себя сексуальной. Только красивой. А в остальное время? В жизни? Кейтлин не чужда своей сексуальности. Она «вне шкафа» с подросткового возраста, и родители не пытались это подавить. У неё было множество свиданий, так что она умеет очаровывать женщин, которые ею интересуются. Она и не девственница, это уж точно, но во взрослой жизни стресс и занятость оставили мало места для романов. Пара неловких интрижек в колледже — и её тело заменило сексуальность безжалостной механикой танца. Но, признавая свою сексуальность, понимает ли она её на самом деле? Не просто что ей нравится, но как ей это нравится? Как она это проживает? Как желает этого? Воспоминание всплывает прежде, чем она успевает подавить его. Свежий древесный аромат, виски, песня, которую Кейтлин не может вспомнить. Движение, спотыкание, хриплый неловкий смех. Жар, вкус джина на пальце, изгиб двух тел, вращающихся друг вокруг друга, как звёзды на грани коллапса. Серые глаза. Розовые волосы. Кривая ухмылка... Кейтлин прижимает руку к груди — не столько чтобы проверить её обжигающее тепло, сколько по рефлексу. Точно так же она сделала, когда впервые увидела, как танцует Вай, и от этой мысли ей становится ещё более неловко. — Я бы не хотела обсуждать детали, но... — шепчет Кейтлин. — Недавно. — И как ты себя чувствовала? Кейтлин ищет слова. — Неуклюжей. Смущённой. Как будто мне не хватало алкоголя. — И? — подталкивает Мэл. Кейтлин вспоминает момент, когда наконец раскрепостилась, позволила себе показать интерес и расслабиться, с джином и возбуждением в крови. Вспоминает, как Вай подстраивалась под её ритм — распускалась, когда распускалась она, наклонялась, когда наклонялась она, наблюдала, когда наблюдала она. Что бы она отдала, чтобы снова увидеть этот взгляд. — Впервые я точно знала, чего хочу, — вздыхает Кейтлин. — Наконец-то. Мэл кивает, и Кейтлин замечает, как та сдерживает улыбку. — Думаешь, сможешь немного потанцевать со мной? — Могу попробовать. — Думай о том, чтобы брать то, что хочешь, — говорит Мэл, переводя вес с ноги на ногу, разогреваясь. — Всё в твоей голове, Кейт. Чтобы танцевать, как я, нужно думать, как я. Всё, что ты хочешь, уже твоё. Зрители — твои. Внимание — твоё. Мэл ждёт следующего бита и начинает двигаться. Кейтлин не знает, это постановка или она импровизирует, но Мэл вливается в ритм безупречно. Вместо зеркала она смотрит на Кейтлин, и этот контакт глаз заставляет её краснеть. Танец проще, чем на показе. Намного. Но не менее уверенный, наполненный харизмой, требующей особой осанки. Он не дикий. Нет, это что-то новое — необузданное, но всё же чёткое, бесшовное. Она прыгает и опускается на колени, голова ниже бёдер — чувственное движение, даже не поправляя волосы, когда они падают на лицо. Каким-то образом ей удаётся даже трясти задницей и выглядеть элегантно — талант, который кажется невозможно повторить. — Я повторю это снова, — говорит Мэл, закончив. — Тебе даже не нужно точно попадать в движения. Просто попробуй повторить, будто уже умеешь. Во рту у Кейтлин пересыхает. — Но— — Давай, — Мэл делает паузу, ожидая начала следующего куплета. Кейтлин наблюдает за ней. Замечает, как та двигается между заученными элементами — будто вся студия принадлежит ей. Позволяет телу делать то, что ему нужно. И внезапно Кейтлин понимает: она абсолютно права. Уверенность — не в идеальном исполнении. Не в том, чтобы впечатлять. Не в том, чтобы обойти других и занять верхнюю строчку, преуспеть там, где другие провалились. Уверенность — в знании, чего ты хочешь. Мэл озвучивает это, когда скрипки уходят вниз: — У тебя уже есть всё, что ты хочешь. И вдруг, без предупреждения, Кейтлин начинает танцевать. У неё не всё получается идеально. Она никогда так не двигалась в жизни, но, чёрт возьми, она же танцовщица. Если не может повторить хореографию, то на что тогда годится? Она следует за изгибом бёдер Мэл, за углом движения, который превращает «двойку» в «десятку». Их бёдра работают по-разному, но Кейтлин всё равно пробует — берёт то, что знает из контемпорари, и адаптирует здесь. Контракции и поток одинаковы в любом стиле, верно? Не может быть такой уж большой разницы. Мэл оставляет песню на повторе. Припев возвращается снова и снова, и с каждым разом Кейтлин пытается погрузиться глубже, точнее повторяет изгибы шеи Мэл. Её волосы свободно раскачиваются по плечам — сначала это раздражает, но через пятнадцать минут она перестаёт замечать. Она вспоминает тот жар, что делила с Вай в баре. Вспоминает уверенность, которую излучала, даже если сама не верила в это, пока Вай не начала отвечать взаимностью. Всё, что требовалось — поверить, что Вай хочет её, и она могла бы её получить. Но дело не только в Вай. Она вспоминает свой первый поход в бар в день 21-летия, как перепила и впервые танцевала с девушкой, позволив алкоголю диктовать движения. Вспоминает первый поцелуй с девушкой в своей спальне, украдкой, пока родители готовили ужин внизу. Перебирает все моменты, когда чувствовала себя красивой в чьих-то глазах — будто ничто в мире не могло поколебать её. Её первый сольный номер в труппе. Выпускной вечер в колледже, где родители смотрели на неё, произносящую речь в бальном зале, с гордостью, которую она больше не видела. Первый секс, когда она впервые почувствовала себя увиденной и прикосновения девушки, которую больше не встретит. У неё уже есть это. Оно всегда было в ней. В какой-то момент Кейтлин доходит до того движения, которое никак не получается — прыжок, колени подкашиваются, и она оказывается на полу, запыхавшаяся. Дыхание сбивчивое, прерывистое. Люминесцентные лампы над головой плывут, музыка продолжает играть, но в груди поднимается что-то другое. Смех. Господи, она смеётся. Мэл наклоняется над ней, дико ухмыляясь. — Твою мать. — Да, — только и может выдавить Кейтлин. — Кирамман, да ты огонь, — Мэл качает головой. — Это было потрясающе! Почему остановилась? Кейтлин невнятно машет рукой, пьяная от усталости. — Не смогла… эту штуку. — Какую штуку? — Прыжок-тряска. И что было после. Я просто не поняла. Мэл моргает, переваривая её слова. Когда до неё доходит, она заливается хохотом. Так сильно, что хватается за бока, и Кейтлин смеётся вместе с ней. Не может остановиться. Вся эта ситуация абсурдна — но в лучшем смысле. — Кейтлин Кирамман, — давится от смеха Мэл. — Ты хочешь сказать, что после всего этого споткнулась из-за того, что не смогла потрясти задницей? Кейтлин прикрывает рот, пытаясь сдержать смех, но тщетно. Он вырывается наружу — лишь наполовину нежеланный — и они обе хохочут, две взрослые женщины в пустой студии. Кейтлин никогда не чувствовала себя так. Не в танце. Никогда. Мэл приходит в себя первой и вытирает глаза. — Вставай, Кейт. Похоже, мне придётся научить тебя основам тряски задом. Смех Кейтлин постепенно стихает. Она снова берёт протянутую руку, чувствуя себя лёгкой, как воздушный шар. Вскакивает на ноги, отряхивается и говорит: — Всё что угодно, лишь бы повторить. Мэл достаёт телефон из чехла и ставит новую песню. Звучит Beyoncé, пока она разминает руки, не отрывая от Кейтлин восхищённого взгляда — будто не может поверить в то, что только что увидела. Кейтлин тоже не совсем верит, поэтому добавляет: — Будем повторять, пока не получится правильно. Договорились? Мэл кивает, и они наконец — наконец — поворачиваются к зеркалу. — Но «правильно» — для тебя. Только для тебя. Не для других. — Знаешь что? Да, — Кейтлин улыбается отражению Мэл. — Правильно для меня.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Паудер провела пять дней в больнице, пока её уровень сахара не стабилизировался, а калорийность питания не увеличилась благодаря назогастральному зонду. Вай была рада видеть её на ногах так скоро, как и врачи. Трубку придётся оставить на какое-то время, пока вес не придёт в норму, но Вай уверенно заверили, что это временно и лишь дополнение к обычному рациону. Паудер ненавидела это, но не настолько, чтобы скрывать. Уже через пару дней после возвращения домой к Вандеру она потребовала, чтобы Вай отвезла её в Лейнс, ссылаясь на смертельную, невыносимую скуку. — Паудер, — Вай схватилась за голову, пока та упорно втискивалась на пассажирское сиденье её раздолбанной машины и отказывалась вылезать. — Тебе нужно отдыхать. — А ты учитывала вот этот фактор? — Паудер щёлкнула ремнём безопасности. «Фактором» оказалось её шутливое копание в кармане с последующим демонстрацией среднего пальца. Так что они поехали в Лейнс, будто ничего и не случилось. Но кое-что всё-таки произошло. Паудер повезло, что её снова не положили в стационар. Врачи согласились на интенсивную амбулаторную терапию только потому, что технически она не отказывалась от еды. Вандер подтвердил — её рацион, хоть и скудный, не был опасным, пока он и Вай рядом. Она не была на грани смерти, по крайней мере, не так, как в шестнадцать. Несмотря на оптимизм сестры, Вай напряжена, как гитарная струна. Она не уходила от Вандера с момента возвращения Паудер, спала на диване или на полу — где придётся. Это самый долгий срок, который она провела дома со времён переезда. Она едет в Лейнс, чтобы забыться. И Паудер права — для её психики лучше быть во втором доме, чем взаперти против воли. Что плохого в том, чтобы взять её с собой? Когда они приезжают в Академию Лейнс, кажется, будто время не прошло. На самом деле прошло не так много, но Вай привыкла проводить здесь четыре-пять дней в неделю. Было мучительно отсутствовать так долго, но Паудер важнее. Паудер всегда важнее. Вторник. Днём занятий немного, но вечером студия заполняется, так что Вай надеется урвать немного времени для сольных репетиций до групповых, которые будут позже. Они с Паудер машут знакомым, поднимаясь по лестнице, как делали тысячу раз, и, когда оказываются в главном зале, Вай глубоко вдыхает, наслаждаясь возвращением. — Королева драмы, — подталкивает её Паудер. — Не прошло и недели. — Тсс, — Вай прикладывает палец к её носу, осторожно, чтобы не задеть трубку. Паудер заклеила её синим пластырем с черепами и костями. — Ты портишь момент. — Паудер! Вай открывает глаза и ухмыляется, видя, как Экко бежит к ним. Он рассеянно машет через его плечо детям, отпуская их на перерыв — те только рады. Его дреды собраны в короткий хвост, он уже вспотел от преподавания. Глаза широко раскрыты — выглядит совсем как ребёнок. — Привет, Экко, — машет Паудер своим особым способом. — Смотри! Не сдохла! Экко хрипло смеётся, и он искренне рад видеть Паудер в хорошей форме. Ну, не в хорошей. В приемлемой. Пока придётся довольствоваться этим. — И правда не сдохла. Хочешь посидеть на занятии? — Не, сегодня привязана к сестре, — закатывает глаза Паудер. — Приказ врача. — Ну, то есть, — Экко чешет затылок. — Я мог бы присмотреть за тобой? Если хочешь. Ну, чтобы дать Вай передышку. Вай ухмыляется, толкая его плечом, пока проходит мимо. Подмигивает с пониманием: — В следующий раз повезёт, Коротышка. — Пока, Экко, — Паудер провожает его взглядом, снова машет — теперь уже за спиной. — Может, в другой раз! Чудики, — думает Вай, но не винит их. Когда-нибудь они сами всё поймут. — Проверь, свободен ли Большой зал, — просит Вай, указывая на доску с записями о бронировании. Некоторые слоты заняты постоянными классами, остальное — по принципу «кто первый». Если время свободно, можно просто взять его себе. Система неидеальная, но работает. — Не хочу расстраивать, — говорит Паудер, — но отсюда видно — occupato. — Ну так посмотри, когда освободится, — Вай стряхивает сумку на бетонную скамью. Разминает плечи, пытаясь растянуть зажатость. Сегодня работа её вымотала. Днём она тренер по кикбоксингу в городском спортзале, поэтому часто приходит в Лейнс уже разбитой. Но она привыкла — в тюрьме научилась терпеть боль. Вообще, боль — её любимое времяпрепровождение, хоть она и не афиширует это. Разве что шутит с Паудер, когда рядом нет терапевтов, готовых упечь её в психушку. Боксом она занялась как раз в тюрьме, когда танцы в камере стали невыносимы. Бокс можно было практиковать даже в одиночке, и он не заставлял так тосковать по дому. После освобождения ей потребовалось много времени, чтобы вернуться в танец, но она смогла. Не могла не вернуться — это всё, что у неё было. Кроме семьи. Танец спас её. — Не светит — занято до вечера! — кричит Паудер, тыча пальцем в список. — Что? — Вай хмурится. — Кто вообще бронирует на столько во вторник? Какой кретин— Она делает несколько шагов вперёд, хватает сумку и вытягивает шею, чтобы разглядеть, кто внутри. Может, участники «Зауна» собрались отрабатывать хореографию перед репетицией, но она не настолько верит в трудолюбие своих танцоров. Да и у всех есть дневная работа. Дверь закрыта, но Вай слышит музыку изнутри. Знакомый мотив — Bills Bills Bills Destiny’s Child, дерьмо, на котором её растил Вандер. Она щурится на одинокую фигуру, пытаясь понять, кто это, стоя спиной, когда вдруг осознаёт. Длинные ноги и занавес тёмных волос — и она узнаёт. Вай должна бы отвернуться. Она всё ещё злится на Кейтлин Кирамман, точно знает. Эта женщина только и делала, что вторгалась в её жизнь, а история с Паудер стала мрачным напоминанием о том, что забрал у них Пилтовер. Но Вай не может оторвать взгляд — и сама не понимает, почему. Её мысли возвращаются к тем записям выступлений, которые заставляла смотреть Паудер. Это единственный раз, когда она видела, как танцует Кейтлин — та, безусловно, талантлива, но она полная противоположность Лейнс. Нет никакого шанса, что она сможет двигаться так, как они, освободить себя так, как это делают они. И всё же Кейтлин творит какую-то танцевальную магию, которую Вай не может постичь, и повторяет это снова и снова. Ноги Вай внезапно становятся свинцовыми. Она смутно осознаёт, что Паудер вернулась к ней, но всё её внимание приковано к узкому стеклу в двери, сквозь которое мелькает Кейтлин в движении. Это совершенно новая Кейтлин, и Вай ошеломлена. Она не знает, что, чёрт возьми, случилось за ту неделю, что её не было, но результат налицо — Кейтлин научилась прогибаться, извиваться и скользить так, как раньше не умела. Вай точно знает, что с хип-хопом у Кейтлин полный провал — Экко же говорил! А Экко всегда честен. Добр, но честен. — Мэл, — выдыхает Вай, и это звучит скорее как стон, чем как слово. Она в ступоре. Мэл Медарда, которая никого не тренирует, согласилась работать с Кейтлин Кирамман. Почему? Вай наблюдает за движениями Кейтлин, ища ответы в её извивающемся теле. Она всё ещё неуклюжа, конечно, но это не идёт ни в какое сравнение с тем спотыкающимся жирафом, которого тренировал Экко две недели назад. Кейтлин идёт в ритме уверенно, с достоинством. Отрабатывает движения бёдрами, повторяя, пока не получится, затем переходит к следующему шагу. Она разбирает всё до микроскопических деталей, но не чтобы контролировать. Нет, Кейтлин учится. Она учит не шаги, а музыку. Учит стиль, харизму, притягательность. Она послушала Мэл. Кейтлин опускается в широкую стойку — точь-в-точь как Мэл — и замирает на мгновение, подвешенная музыкой и ритмом. Со спины она выглядит как статуя, воплощение женских форм, и Вай чувствует, как у неё подкашиваются ноги. Похожее на вожделение чувство поднимается из глубин её живота — пугающе знакомое, как в ту первую ночь с Кейтлин. Она хочет подавить его, правда хочет, но ничего не может поделать. Она чувствует себя вуайеристкой, наблюдая за движениями Кейтлин издалека, но не может оторвать взгляд. Глаза скользят вверх-вниз, отмечая изгиб её ягодиц, длину ног, силу корпуса. Всё в её мире окрашено в цвета Кейтлин, и она сдаётся этому. Она чувствует лёгкое давление под подбородком. Паудер подталкивает её пальцем и закрывает ей рот. Вай отмахивается от неё, сгорая от стыда, и проводит рукой по челюсти. Наблюдает, как Кейтлин скользит на пол, чтобы передохнуть, покачивая головой в такт, не подозревая о кризисе, который переживает Вай за дверью. Она выглядит почти счастливой — насколько это возможно для такой техничной танцовщицы, как она. Почти свободной. — Ну, — замечает Паудер. — Это что-то новенькое.