save the last dance for me

Квартира Вай кажется пустой. Она даже не потрудилась закрыть шторы, когда село солнце. Неоновые огни окружающих зданий и магазинов на её неприметной улице Нижнего Города пробиваются внутрь, заливая её скудную мебель розовыми, синими и золотыми оттенками. Выглядит почти как картина — гиперреалистичная поп-артовая интерпретация её маленького мира, собранного по кусочкам за годы после тюрьмы. Обычно она любит свет. Ненавидит полную темноту — после тех лет за решёткой, когда никогда не знала, что скрывается за пределами камеры… или, хуже, внутри неё. Глухая тьма стала её врагом, а единственным оружием против неё были кулаки и разум. Годами она игнорировала нашептывания ночи, то, как бетонные стены твердили ей, что она — ничто, что её забыли, предали. К моменту освобождения всё стало настолько плохо, что, хотя Вандер и купил ей хорошие шторы, она всегда оставляла их приоткрытыми — просто чтобы напоминать себе: снаружи есть мир, который её ждёт. Сейчас же свет лишь подчёркивает, насколько всё здесь огромное. Пустое. Она раскинулась на кровати лицом вниз, лениво болтая ногами. Взгляд скользит к дивану, на котором любит спать Паудер, когда остаётся ночевать — иногда она, задыхаясь от кошмаров, перебирается к Вай, прижимаясь к ней. К поцарапанному белому холодильнику, который Вандер забивает домашней пастой и рагу, если замечает, что ей грустно. К полу — царапинам и следам от передвижения мебели на необработанном дереве, которые она оставляла просто чтобы напомнить себе: может. Из телефона тихо доносится музыка. У неё нет навороченных колонок или стереосистемы, в отличие от Экко или Майло. Она никогда не видела в них смысла — любая музыка, которая ей нужна, звучит в её телефоне, в наушниках или прямо в голове. Всё, что требуется для танца, у неё уже есть. Мелодия тянется монотонно, зацикленно, меланхолично. Слова звучат пусто. Безжизненно. В этой музыке для неё нет ничего, но выключить её она не может. Нет привычного позыва вскочить, двинуться, как бывает, когда она взвинчена, зла или измотана. Ритм не пульсирует в её венах, не заставляет выплёскивать эту тоску и борьбу через движение. Она просто лежит, оцепенев, и даёт музыке литься. Странное чувство — эта пустота. То, чего она давно не испытывала, и уж точно не готова копаться в этом сейчас. Ничего, за что можно было бы ухватиться, оттолкнуть или притянуть — что там окажется правильным. Просто… нечего делать. Вай смотрит на свои руки. Сегодня они не перемотаны рабочими бинтами, как обычно. Все мозоли и шрамы на виду — одни глубже, другие едва заметны. Это карта её жизни, рельеф Вайолет Вандер, который она очень, очень давно игнорировала. Руки, что разрушают. Руки, что создают. Руки, что любят. Вай стискивает зубы, и те же пальцы сжимаются в тугой, белый от напряжения кулак. Она перекатывается на скрипящей двуспальной кровати, пока не оказывается лицом к потолку — к трещинам, к пятнам от протечек, оставленных прошлым жильцом. Там же следы от дырок, которые Паудер насверлила, пытаясь повесить гобелен — говорила, что это «оживит комнату». Но он висел криво, и Вай в итоге всё равно его сорвала. В углах остались размазанные следы от прошлых граффити, которые Паудер выводила баллончиком. Вай как-то догадалась заклеить стены специальной плёнкой, чтобы та могла рисовать прямо на ней — ведь в своей комнате у Вандера она уже исписала все стены. Единственное правило: цвета должны быть приглушённее её обычного неонового кошмара. Но иногда Паудер всё равно промахивалась, и краска ложилась прямо на стену. Теперь эти места отмечены чёткими границами — где старую плёнку оторвали и наклеили новую, похоронив любые шансы Вай когда-либо вернуть залог за квартиру. Среди всей этой истории, всего этого оцепеневшего воспоминания, Вай может думать только об одном: Кейтлин никогда этого не увидит. Мысль бьёт её как поезд. Дни, когда она бродила как зомби, отменяла тренировки Зауна, еле таскалась на работе, вымещая свою боль на ближайшей боксёрской груше — всё это обрушивается на неё сейчас, давит, будто трещина в потолке разверзлась и сбросила на неё соседей сверху — вместе с мебелью и всем остальным. Грудь сжимается, словно она снова в камере. Она в ловушке. Напугана. И хуже всего — она ничего не может с этим поделать. Дыхание учащается. Горячая паника накатывает, и она снова застревает в этом цикле — перед глазами, как закольцованная плёнка, мелькает голова Кейтлин в машине Кассандры Кирамман. Хотела бы она вырвать эти кадры, один за другим. Сжечь их, если бы могла — пусть вся память сгорит, как ферротипный снимок, не оставив ни тлеющего следа. Она пытается применить те немногие техники, которым её научили за короткий срок терапии, но прошло так много времени с тех пор, что все эти инструменты кажутся проржавевшими и бесполезными. Она просто смотрит, как трещины на потолке извиваются в темноте — как и всё, что едва различимо, — и сглатывает ком в горле. Если бы она могла просто принять всё как есть. Может, будь она таким человеком, этой ситуации вообще бы не случилось. Если бы она послушала свой чертов мозг и оставила Кейтлин в покое, поняв, насколько их миры разные... Если бы не ныряла как идиотка на мелководье, если бы не отстёгивала парашют, прежде чем броситься вниз... Она стискивает зубы до боли. Что-то мокрое капает в изгиб шеи, но она не делает движения, чтобы стереть это. Будь она чуть умнее — поняла бы, как это ужасно — любить Кирамман.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин не появляется на работе две недели. Она договорилась о замене в понедельник после той ночи в Последней капле. Проснувшись утром, она чувствовала руки и ноги свинцовыми — будто чужими, каменными. Простыни стали путами, спутанными верёвками, опутавшими её ноги. Она с трудом подняла телефон к уху, чтобы набрать номер. Позвала Джорджию, свою подругу по йоге, и та согласилась закрыть её смены до конца недели. Через два часа мать уже ломилась в её дверь. Не ворвалась внутрь — за что Кейтлин была благодарна, — но отчитала её через дверь в полной мере. Кейтлин не сказала ей уйти, но и не ответила. Единственный бунт, на который её сломленное тело ещё было способно.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Пять дней пролетают в тумане. Солнце встаёт и садится. Автоматические лампы в квартире Кейтлин включаются и гаснут. Она заказывает еду, но не выносит мусор — не может заставить себя выйти из квартиры, с кровати, больше чем на пару минут. Кожа будто зудит, словно ей в ней тесно, будто внутри что-то умоляет выпустить его наружу. Но что она может с этим поделать, если свобода лишь привела её снова сюда?

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Проходит шесть дней, и к ней заявляется Джейс. Кейтлин наливает ему чай с двойной порцией сливок — именно так он любит. Он отхлебывает глоток, сидя на краю её дивана с выпрямленной спиной, а она поджимает под себя ноги и поправляет завязки пижамных штанов. Даже волосы не успела расчесать — его стук в дверь стал невыносимым. Но, несмотря на раздражение, она рада его видеть. — Ты в порядке? — первое, что он говорит после того, как садится. Она замирает, уставившись в свою нетронутую чашку чая, янтарного и колеблющегося. — Совсем нет. Джейс надувает губы, изучая её неподвижную фигуру. Взгляд скользит по синякам под глазами, растрёпанным волосам, дырке на носке. Он ставит чашку и спрашивает: — Я могу что-то сделать? Она смотрит на его брюки. Та же марка, что носит её отец, Тобиас. Он — идеальный образ Пилтовера, их золотой мальчик: здоровье, богатство и возможности. — Нет, — отвечает она. — Не можешь.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

На восьмой день ей снится Вай. Кейтлин тонет в розоватых тонах. Пальцы рассекают океан закатного света, оставляя рябь на его поверхности. Безоблачное небо, переливается неземными оттенками. Она понимает, что это сон — столько дней она не чувствовала такого тепла, — но ей всё равно. Сон или нет, трава зелёная. Ветер ласковый. Где-то вдалеке, кажется, играет музыка, но мелодия глухая, будто из другого мира. У подножия холма стоит Вай, засунув руки в карманы. Она смотрит вверх на Кейтлин, одетая в ту же рубашку, что и в последний раз, когда они виделись, только теперь она белая. Ветер треплет её волосы, она что-то кричит Кейтлин, но холм такой огромный, что слова не долетают. Вай — всего лишь крошечная точка внизу, становящаяся всё меньше и меньше, и Кейтлин осознаёт, как далеко они друг от друга. Её крики становятся пронзительными, отчаянными. По крайней мере, её лицо выглядит именно так. Но слова теряются в порывах ветра — ветра, который в реальной жизни никогда не смог бы заглушить её голос. Кейтлин хочет спуститься к ней, но боится, что может случиться с её белым платьем, если она упадёт на этом травянистом склоне.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

На двенадцатый день она наконец позволяет себе заплакать. Она рыдает, как ребёнок — так, как не позволяла себе с тех пор, как переросла определённый возраст, зная, что её тоска и тревоги бессмысленны. Она рыдает, будто кто-то умер, хотя все вокруг пугающе, непостижимо живы. Она плачет без конца. Срывает плотину внутри себя, кричит до хрипоты — так, что соседи наверняка вызовут полицию, чтобы проверить, всё ли в порядке. И она уже представляет, как придётся смотреть им в глаза и убеждать офицеров, что с ней всё хорошо, в то время как её череп будто раскалывается пополам. Так выглядит настоящее безумие? Это тот самый срыв, о котором она в детстве молилась, — момент, который можно вставить в рамку и показать родителям, когда они спросят, как прошёл её день? Это её настоящий ответ?

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Пятнадцатый день приносит с собой потребность выйти, но она не может заставить себя пойти куда-либо, кроме Пилтовера. Ее руки работают на автопилоте, почти против ее воли доставляя ее на машине к школе. Она смотрит на город глазами чужого человека, и он кажется ярче, чем был, переэкспонированным. На него больно смотреть. Теперь она и заключенная, и надзиратель — сама надевает на себя наручники и затягивает их потуже. Она не совсем понимает, почему, знает только, что у ее сердца нет сил выбирать между побегом и властью. Она проводит уроки в тумане. Давит на девочек, чтобы компенсировать свою рассеянность и отсутствие, и никто не говорит ни слова. Она включает ту самую улыбку Пилтовера — победный настрой великих танцовщиц, тренирующих следующее поколение великих танцовщиц. Они отрабатывают комбинации, обсуждают Рахманинова, пьют воду на перерывах. Они рады видеть ее снова после двухнедельного перерыва. Одна девочка из ее промежуточного класса балета даже приносит контейнер с арахисовыми батончиками, которые испекла ее мама, говорит, что надеется, ей стало лучше. Кейтлин изо всех сил старается не рассыпаться.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

На девятнадцатый день звонит её отец. Она не берёт трубку.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Он звонит снова. Она снова не берет трубку.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Она позволяет почтовому ящику переполниться.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Сердце Вай не в тренировке, и это становится смехотворно очевидным. Meek Mill — «Millidelphia» — гремит из динамиков, и к этому моменту вечера трек начинает её бесить своей бесконечной повторяемостью. Быстрее всего возненавидеть песню — поставить на неё хореографию. Но сегодня дело не только в этом — что-то глубже заставляет её кровь кипеть, а кожу — покрываться мурашками. — Подтягивайтесь! — орёт она, вкладывая всю громкость в это слово. — Да ёб вашу мать, соберитесь уже! Перед ней выкладывается команда Заун — измотанные, но упёртые. Они гоняют номер для регионального этапа до полного изнеможения (колени, локти, трапеции — всё уже отказывает), но что-то в нём всё равно не так. На прослушивании они были великолепны, но тогда тоже чего-то не хватало. За прошедший месяц Вай так и не смогла понять, чего именно. И дело не только в том, что с момента последней встречи с Кейтлин её сердце вообще не лежит ни к чему. Она проходит все долбанные стадии горя задом наперёд. Принятие? Уже было. Депрессия, торги? Тоже. Теперь застряла на гневе — и это ей не к лицу. Вай злится на всё. На музыку — за то, что не зажигает. На Паудер — за постоянные звонки и вопросы «ты в порядке?», хотя она уже четыреста раз ответила (иногда — что нет). На арендодателя — за внезапное повышение цены посреди года, хотя должен быть контракт. На торговый автомат — за украденный доллар и недополученный Gatorade. На Кассандру Кирамман — за миллион гребаных причин. Но больше всего она злится на своё тупое сердце. Думала, что уже перестала переживать из-за Кейтлин — но нет. Каждый раз, когда закрывает глаза, видит её улыбку, глаза, тот момент, когда её рука обхватила её талию в машине Паудер. Слышит её смех везде, даже когда вокруг хихикают люди, которые звучат совсем не так. За каждым углом в Лейнс ей чудится её тёмная прядь волос — и каждый раз, обернувшись, она чувствует пустоту, потому что это не она. На днях даже уловила её духи на прохожей по дороге в Лейнс — и сердце сжалось так, будто её ударили. Она чувствует себя жалкой. Не только из-за этой дурацкой тоски, но и из-за того, что вообще позволила Кейтлин приблизиться. Она знала. Знала, что начинать что-то с Кейтлин — ужасная идея, даже если этим «что-то» была просто дружба. Сближение с ней шло против всего, во что она верила, всех её принципов. Если бы она вернулась в прошлое и сказала себе прежней, что без ума влюблена в Кирамман, та точно бы дала себе настоящей в лицо. И была бы права. Она потерялась в ней. В том, как она двигается, говорит, как относилась к Вай — раньше относилась. Она не смотрела на неё с жалостью. Она смотрела на неё так, будто она заслуживала уважения. Понимания. Заботы. Вай стискивает зубы и останавливает музыку. Ракель падает на пол в первом ряду, задыхаясь. Сид и Дэ сразу хватаются за бутылки с водой, жадно глоткая, прежде чем Вай успевает что-то сказать. Все выглядят так, будто их переехал грузовик. — Серьёзно, ребята, — Вай проводит рукой по лицу, всё ещё липкому от рабочей пыли. Она даже не успела принять душ перед тренировкой — знала, сколько дополнительных минут им сегодня понадобится. — Я понимаю, что вы вымотаны, но у нас уже несколько дней ни одной чистой прогонки. Мы не уйдём отсюда, пока это не будет выглядеть хотя бы сносно. Она делает большой глоток из своей бутылки, вытирает рот тыльной стороной ладони и встаёт в первый ряд. Танцоры тут же расступаются, освобождая ей место. Она снова включает музыку, возвращаясь к самому началу. — Давайте, — говорит она. — В этот раз я с вами. Они начинают отточенную хореографию. Резкие движения — именно такие, какими она их задумывала. Группа синхронно взрывается чередой взмахов рук и чётких шагов. Никто не спотыкается и не задевает друг друга, но до идеала всё равно далеко. Вай кричит правки, и их тут же исправляют, но что-то всё равно не так. Челюсть Вай напрягается. Музыка продолжается, но это ощущение неправильности не исчезает. Единственное, о чём она может думать — как ей не хватает Кейтлин, сидящей у зеркала, её острого взгляда, который замечает то, что Вай упускает. Она сбивается с шага. Спотыкается, мозг затуманен и медлителен. Пытается восстановиться, сделать вид, что ничего не случилось, но двое танцоров позади уже остановились. Прогон испорчен. Стиснув зубы, она издаёт хриплый рык, подходит к своей сумке и бьёт по ней изо всех сил. Сумка пролетает через весь зал, но она даже не оборачивается посмотреть, где та приземлилась. Просто впивается пальцами в волосы, костяшки белеют от напряжения. — Блядь! — вырывается у неё, и на этом всё. Тишина, нарушаемая только продолжающим играть битом. Вай даже не останавливает музыку. Просто опускает голову, лихорадочно пытаясь собрать мысли в кучу. — Вай? Она оборачивается — Портер вышел вперёд, подняв руки в жесте перемирия. — Да, Порт? — Слушай, — он осторожно делает шаг ближе. — Мы знаем, что тебе сейчас непросто. Может, просто сделаем перерыв и разберёмся? Вай тяжело выдыхает через нос, ноздри раздуваются, как у быка, понемногу остывающего после ярости. — У нас нет времени. До региональных меньше трёх недель. — Это куча времени! — подхватывает Сид. — Мы и не с такими дедлайнами справлялись. — Хуже, чем на чемпионате в 2019-м, точно нет, — бурчит Ингрид, накручивая хвост на палец. Вай зажмуривается, прижимая ладони к вискам. — Ребята, я обожаю ваш оптимизм. Правда. Но для нас это важно. Если выйдем с чем-то менее чем идеальным — нас сожрут заживо. Даже в призёры не выйдем. — В прошлом году мы и так еле-еле победили, — замечает Дэ. Сид бьёт его локтем, и он морщится. — Не время. — Нет, он прав, — Вай проводит рукой по лицу. — Это наш шанс вписать Лейнс в историю как команду, а не просто сольников. Слишком долго всё держалось на отдельных танцорах, а ведь уважение на этих соревнованиях — только у команд. Мы — главное событие. — Как мы можем быть главным событием, если к тому моменту все просто сдохнем? — хмурится Ракель, скрестив руки, сидя на полу. — Мы ничего не добьёмся, если будем гнать этот номер до полного изнеможения. — У меня нет других номеров, Рак, — резко бросает Вай. — Мы не можем выступать с пустотой, а я уже недели не могу нормально думать! У меня кончились идеи, окей? Это то, что ты хотела услышать? Ракель отшатывается, широко раскрыв глаза. Остальные участники Зауна смотрят на Вай — два десятка пар глаз, полных беспокойства, — и она чувствует, как сжимается. Плечи опускаются, лицо падает. Ей больше нечего дать. — Нахуй это, — провозглашает Дэ, решительно вышагивая из заднего ряда. Он проходит мимо сидящей Ракель, хватает хрипящую колонку со стола. — Всё, интервенция. Тренировка окончена. Сейчас будем тусить. Вай бросает на него взгляд, которым можно прожечь дыру. — Ты не имеешь права так решать. — Ты права, — Сид подходит к ней, кладёт руку на плечо. Улыбается — мягко, с пониманием. — Мы так решили. Все. — О да! — Лоуренс подхватывает, стаскивая стонущую Ракель с пола. — Валим отсюда. Вай даже не успевает возразить, как Дэ уже тянет её к двери — в его тощем теле скрывается неожиданная сила. Заун окружает её, лишая возможности сбежать или остановить их, и вот они уже валят вниз по лестнице — беспорядочной толпой, нарушая все правила построения. Они вырываются из лестничной клетки в душную ночную мглу. Лето вступает в свои права, и улицы пропитаны влажным теплом. Солнца нет, но его жар всё ещё живёт в асфальте под ногами. Они вываливаются на проезжую часть, не заботясь о машинах или прохожих — любой в Нижнем Городе знает, что перемещаться здесь после полуночи всё равно что подписать себе смертный приговор. Но с их количеством? Ни у кого не хватит дури попробовать. Вай крутится на месте, наблюдая за своей командой, пока Дэ колотит по колонке, пока та наконец не хрипло оживает. «I Wanna Dance with Somebody» Уитни Хьюстон разливается вокруг — мелодия знакомая, уютная. Песня, под которую они танцевали с Паудер в гостиной Вандера, которую он напевал им, когда они разбивали коленки, приносили плохие оценки или их обирали до нитки. Звук тонет в криках и смехе, разносящихся по пустой улице. Фонарь у Лейнс, вечно работающий через раз, мерцает, окутывая их неровным светом. Вокруг неё танцует вся команда. Разномастная сборная солянка из всех возможных уличных стилей. Голоса подхватывают текст — кто сколько помнит. Образуются маленькие группы, синхронно отплясывающие связки, которые Вай придумала сто лет назад и уже забыла. Они потеют в ночной жаре, извиваются, смеются, живут. Вай застывает посреди этого вихря, чувствуя, как её ссохшееся сердце понемногу наполняется. Кто-то орёт из окна верхнего этажа, чтобы они заткнулись нахуй, но Сид и Дэ лишь свистят и показывают средние пальцы в ответ. Нижний Город, её город, окутывает её, как тёплое одеяло, успокаивая уставшую душу. Вай начинает покачиваться в такт, наблюдая, как её команда растворяется в этом блаженстве вокруг. И делает то, чего не делала неделями. Она танцует для себя.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин не чувствует себя нормальной, когда месяц подходит к концу. Она далека от этого, но стала экспертом в механическом движении по жизни. В конце концов, управлять пустым телом куда проще, чем наполненным — а внутри неё уже несколько недель лишь туманный ветер. Иногда он свистит, возвращая её внимание к боли, хотя через что именно — Кейтлин даже не берётся угадывать. Но она пытается. Она снова ходит на йогу по утрам с девушками из старшей труппы, но выбирает другой зал. Посещает собрания акционеров и разговаривает с матерью так, будто не погружена в чудовищную депрессию. Каждый день обедает с Джейсом — это приносит крупицу радости, которая тут же рассыпается, когда ему звонит Мэл, её Кейтлин не видела с момента расторжения контракта с Пилтовром. Она танцует. Работает. Живёт. (Вроде бы.) Даже берёт кофе по утрам в том самом Starbucks в паре кварталов от Пилтовера, как раньше, хотя он больше не даёт того заряда, что прежде. Сегодня она приехала раньше обычного — не сомкнув глаз ночью, она жаждет ред ай, влитый прямиком в вены. В её состоянии она не отказалась бы даже от центрального катетера. Очередь внутри совсем небольшая, за что Кейтлин мысленно благодарит всех богов. Она проверяет отражение в оргстекле у стойки, заказывает напиток с вежливой улыбкой и щедро бросает чаевые в баночку. Стиль и грация — всё отрепетировано. Девушка за стойкой выглядит ещё более измотанной, чем сама Кейтлин. Та направляется к месту выдачи заказов, присоединяясь к другим кофейным наркоманам раннего утра. Троица девушек в модных секонд-хендовых нарядах листают телефоны, периодически показывая друг другу мемы. Два бизнесмена беседуют, поправляя рубашки и наплечные сумки. Одинокая женщина нетерпеливо поглядывает на Apple Watch. За их спинами, за столиками и в уголках кафе, сидят несколько человек — кто-то уткнулся в экран ноутбука, кто-то неторопливо завтракает. Тишина, обыденность. Здесь Кейтлин может быть чужой — как всегда и хотела. — Кейтлин? Или нет. Она замирает. Пальцы впиваются в ремень сумки с танцевальной обувью и снаряжением для сегодняшнего дня в Пилтовере. Глубокий, неровный вдох — и она оборачивается. Виктор смотрит на неё, широко раскрыв тёмные глаза с синяками под ними. На нём простая белая рубашка и обычные джинсы с коричневыми оксфордами — выглядит куда более неформально, чем в Лейнс, где он обычно самый строгий из всех. Он опирается на костыль, металлические крепления которого поблёскивают в утреннем солнце. — Я думал, это ты, — гудит он. Кейтлин хочет бежать. Придумать любую, даже самую нелепую отговорку и рвануть к выходу, исчезнуть в Пилтовере, где можно тонуть в своей тоске без единого напоминания о той короткой жизни, что приносила ей столько радости. Она знает — Виктор тут же забудет об этой встрече. В конце концов, они едва знакомы. Но что-то приковывает её к месту. Страх? Возможно. Трусость? Ещё вероятнее. Что бы это ни было, она собирает волю в кулак, растягивает губы в бодрой улыбке и произносит: — Здравствуйте, Виктор! Как приятно вас видеть. — Давно вас не было видно, — замечает он. — Как поживаете? — О, знаете, — сквозь зубы, — лето — горячая пора. Для Пилтовера это второй по загруженности сезон после рождественского, так что я совсем закрутилась. Ничего, с чем бы я не справилась, но, к сожалению, пришлось временно оставить Академию Лейнс. Взгляд Виктора изучает её лицо. Он задерживается у глаз — наверняка заметил глубокие тени, навсегда врезавшиеся в её глазницы, — и он приподнимает бровь. — Со мной можно не притворяться, Кейтлин, — осторожно говорит он. — Вашей матери это идёт, но вам — нет. Кейтлин мгновенно сдувается. Его лицо смягчается при виде её поражения, но без тени торжества. Нет, он выглядит огорчённым за неё — первый, кто по-настоящему проявил такое выражение, кроме Джейса. Плечи Кейтлин непроизвольно сжимаются, и вдруг она понимает, что последнее место, где ей сейчас хочется находиться, — это людный Starbucks. — Я не совсем врала, — бормочет она. — Мне правда приятно вас видеть. Больше, чем вы думаете. Виктор кивает, понимающе. Подбородком указывает на маленький столик у окна, где стоит нетронутый кофе и лежит кожаная сумка. — Не хотите присоединиться? Если, конечно, вы никуда не спешите. Кейтлин прикусывает щёку. Часть её кричит, чтобы она отказалась. Если её увидят в компании основателя Академии Лейнс, её договорённость с матерью окажется под угрозой. Всё это окажется напрасным — одна мысль об этом сжимает лёгкие, будто их сплющили в жестяную банку. Но другая часть — та, что перевешивает, — отчаянно жаждет друга. Она забирает свой заказ, как только слышит имя, и следует за Виктором. Стул скрипит под её весом, после нескольких глотков тёплого кофе она начинает расслабляться. Виктор наблюдает за ней с живым интересом, искренне радуясь, что она осталась. Фоновая музыка — бодрая мелодия, которая обычно поднимает ей настроение. Но не сегодня. — Мне не стоит задерживаться, — вздыхает она. — Так я и думал, — тихо отвечает он. Кейтлин наблюдает за ним через пар, поднимающийся от чашки. Он проводит пальцем по краю своей — она замечает, что бариста написала его имя через «C», а не «K». Будь она хоть чуть-чуть в лучшем состоянии, это рассмешило бы её. — Сколько вы знаете? Виктор ненадолго замолкает. Стойка вызова заказов объявляет очередное имя, и женщина с Apple Watch забирает четыре фраппучино. Наконец, он отвечает: — Сколько смог вытянуть из Вай. Имя Вай вонзается в грудь Кейтлин, как стрела, и оставляет ещё большую дыру на выходе. Она не ожидает, что дёрнется — но реакция опережает её попытку сохранить лицо. — Понятно, — говорит она. — То есть, немного. Она делает долгий глоток. Кофе немного бодрит, но говорить на эту тему тяжело даже в лучшие дни. А их, бог знает, было мало в последнее время. Кончиками пальцев она массирует виски, пытаясь унять нарастающую головную боль. — Мои родители запретили мне поддерживать связь с Академией Лейнс, — заявляет она. — Они недовольны моим... художественным экспериментом. Пригрозили чёрным списком вашей школе, если узнают, что я продолжаю заниматься уличными танцами. Даже этот разговор — огромный риск. Виктор переваривает информацию спокойно. Его взгляд опускается на стол, свободная рука теребит губы. Он смотрит на пространство между ними, как на уравнение, которое стоит решить. — Вы знаете, как они узнали? — спрашивает он. — Они не говорят, — отвечает Кейтлин, — но у меня есть догадки. Они услышали слухи о Мэл. Наверняка начали копать и нашли людей, связанных с Лейнс, у которых слишком длинные языки. И кроме того... — она сжимает чашку крепче, — я не уверена, что родители вообще прекратили следить за моими перемещениями. Не через трекеры, конечно, но у них глаза и уши повсюду. Если они захотят узнать, где я, рано или поздно они это узнают. — Звучит... удушающе, — замечает он. — Это мягко сказано. Виктор кивает в согласии. Откидывается на спинку стула, изучая её загадочным взглядом, и спрашивает: — Поэтому вы ушли? Правда? — Да, — она отвечает без колебаний. — Если бы с Лейнс что-то случилось по моей вине... я не смогла бы с этим жить. — М-м, — он протягивает. — А если бы я сказал вам: «к чёрту инвесторов»? Кейтлин бледнеет. Давится кофе. — Что? Глаза Виктора вспыхивают, и ей уже не нравится, куда клонит разговор. — Если бы я сказал, что Кассандра и Тобиас Кирамман ничего не могут сделать с Лейнс? Что большинство наших инвесторов — не из той части города, которую вы знаете и любите, а с улиц Нижнего Города? Если бы я сказал, что аренду здания мы оплачиваем из наследства моего наставника — хореографа и композитора Сесила Хеймердингера — и что ничто, кроме полного краха самой школы, не заставит нас изменить принципам? Что бы вы сказали тогда? Слова доходят до неё не сразу. Она сидит, костяшки белеют от сжатия чашки, бумага тёплая под подушечками пальцев, мнётся, почти рвётся. Сердце прыгает — но от паники или радости, пока непонятно. — Тогда я скажу вам, — её голос дрожит, пальцы разжимают чашку, — что мои родители всё ещё очень искусны по части сноса. — Кейтлин, — Виктор хмурит густые брови. — Мы годами работаем в одном городе с Кирамманами. Я их не боюсь. То, что они делают, — неправильно. А использовать безопасность Лейнс как рычаг давления на вас — и вовсе постыдно. — Вы не понимаете, — её тон почти умоляющий. — Мои родители разорили множество мелких компаний, чтобы укрепить наше место на вершине танцевальной иерархии города. У нас даже работают бывшие сотрудники тех студий, которые поглотила Пилтоверская школа танца! Это не было бы чем-то из ряда вон. — С нами такого не случится. — Они найдут способ. — Уверяю вас — нет. Не смогут. — Вы не можете быть в этом уверены! — она почти выкрикивает. Бариста бросает на неё странный взгляд, и она понижает голос до шёпота: — Вы не можете быть уверены. Не с ними. — Тогда уверены вы? — спрашивает он. — В чём? — Уверены ли вы, что вмешательство родителей — единственная причина, по которой вы не вернулись в Лейнс? — его взгляд не дрогнул. Вопрос бьёт под дых, как внезапный удар. Дыхание перехватывает настолько, что ей приходится сделать несколько (она надеется, незаметных) глубоких вдохов. Она не понимает, почему его слова так на неё подействовали, почему одна мысль о том, чтобы бросить вызов Кирамманам и танцевать вопреки всему, заставляет её чувствовать, будто внутренности вот-вот выплеснутся на прежде безупречную столешницу. Только... она понимает. Она знает. — Они мои родители, — произносит она шёпотом. Комок встаёт в горле, прямо на голосовых связках, и она выдавливает: — Я не могу... они же мои родители. Виктор делает выражение лица — утешительное, понимающее. Внезапно они остаются вдвоём во всём Starbucks, в пузыре откровения, светящемся и неотвратимом. Сердце прыгает в горло. Он кивает, и она читает ответ в его глазах, хотя губы так и не шевельнулись: — Вот оно, — говорят они. Вот оно, да.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин вырывается из последнего занятия дня, спустя долгие часы после того, как оставила Виктора в Starbucks с объятиями и обещанием. Она шагает по беломраморным коридорам Пилтовера, лихорадочно роясь в сумке. Кто-то здоровается с ней, но она не замечает. Торжественно достаёт телефон и, выйдя за двери, словно вступает в новый город. Чёткий. Могучий. Находит контакт, которым не пользовалась целую вечность. Идёт мимо десятков людей, сердце колотится, она умоляет мысленно — возьми трубку. На последнем гудке — берут. — Кейтлин? — голос звучит зернисто в динамике. — Это правда ты? Кейтлин могла бы растаять от радости. — Мэл, — говорит она, и в голосе сквозит решимость. — Мне нужна твоя помощь. — Кейтлин, — Мэл повторяет её имя, теперь уже с беспокойством. — Я думала, ты заблокировала мой номер. Джейс сказал, что тебе нужно пространство, но Вай упоминала... — Мне плевать, что они говорили, — вырывается у неё куда резче, чем она планировала. Она смягчает тон: — Прости. Я всё испортила, но теперь надо исправлять. Начинать с себя. — Здесь шумно, — говорит Мэл. — Где ты сейчас? — Неважно, — Кейтлин лавирует между людьми, идущими навстречу, пробираясь к дому. — Просто... Мэл, мне нужно, чтобы ты приехала. Ты же помнишь мой адрес с того раза, когда мы так и не выпили кофе из-за твоей затянувшейся репетиции? — Да, — отвечает Мэл без тени сомнения. — Встретимся там через двадцать минут, — она нащупывает ключи, открывает машину, опускается на водительское сиденье. Когда двигатель заводится, доигрывает последняя песня из её плейлиста под названием «Грустная сука» — полная надежды, размашистая, со всем тем, от чего она так отчаянно пыталась убежать. — Не зови Джейса, даже не говори ему, что едешь, на случай, если он не сможет врать моим родителям. Мне не нужно, чтобы они сегодня вышибали мою дверь. Я доверяю тебе больше всех в этом, Мэл, и не могу дождаться встречи. — О, Кейт... — голос Мэл дрожит, будто она вот-вот заплачет. — Мы все так по тебе скучали. — Я тоже, — говорит Кейтлин, и впервые за целый месяц её сердце чувствует себя целым. — А, и ещё кое-что. — Да? Она щёлкает ремнём безопасности. — Ты хорошо разбираешься в причёсках?