Осуди меня

Быть может, величайшая ирония человеческого существования действительно заключалась в том, что даже самые прочные, казалось бы, вещи - империи, возведенные на страхе и алчности, - оказывались самыми хрупкими. Правда, они рассыпались в прах не с грохотом обваливающихся стен, а с тихим шепотом забвения, наступающего сразу после того, как переставало биться сердце их архитектора. Так, кабинет, еще недавно бывший узлом целой сети теневых сделок и решавший судьбы района, теперь был просто комнатой с дорогой, но безвкусной мебелью. Воздух, некогда густой от сигарного дыма, власти и невысказанных угроз, стал плоским, безвкусным, обыкновенным. Пыль, которую раньше неустанно сметали, уже успела лечь ровным слоем на полированную столешницу. Самые громкие имена, самые опасные секреты, самые щедрые взятки - все это растворилось без следа, будто его и не было. Осталась лишь тишина, давящая своей беспристрастной пустотой. Вот он, главный парадокс власти: при жизни ее обладатель кажется незаменимым солнцем, вокруг которого вращается весь мир. Но стоит этому солнцу погаснуть, как выясняется, что планеты давно научились жить собственным тяготением и спешно находят новые орбиты, не оглядываясь на остывшую звезду. Никто не хранит верность тени. Верность хранят деньгам, страху, выгоде. А тень просто забывают. И теперь это место, этот храм порока, выстроенный на чужих костях, дышал не жизнью, а ее полным отсутствием. Оно не умерло - оно испарилось. И от этого было еще страшнее, чем от открытой могилы. Ибо могила хотя бы доказывает, что некто жил. Эта же тишина говорила обратное - что все это величие было миражом, коллективной галлюцинацией, рассеявшейся вместе с дымом сигары хозяина. И именно в этой гробовой тишине, нарушаемой лишь скрипом его собственной трости, Виктор ощущал всю призрачность наследия Силко острее всего. – Виктор? – раздался приглушенный голос где-то позади, из-за барной стойки. Виктор замер на месте, пытаясь понять, не начинает ли его сознание играть с ним злую шутку, или в этом опустевшем месте действительно остался последний верный служитель, не пожелавший покинуть свой пост после всех произошедших событий. Характерный звук бокала, поставленного на стойку, развеял его последние сомнения. Медленно повернув голову, он ощутил, как ладонь, сжимающая трость, стала холоднее обычного. – Рад тебя видеть, Ило, – тихо произнес он, разворачиваясь к собеседнику всем корпусом. Неоновая подсветка мягко ложилась на лицо бармена, выхватывая из полумрака четкие скулы и усталый разрез глаз - казалось, он привык взирать на мир из-под полуприкрытых век. Его ослепительно белые волосы спадали на лоб взъерошенными прядями, и на фоне этого нарочитого хаоса пронзительный взгляд казался еще острее. Приталенная куртка с матовым блеском облегала плечи, на груди поблескивал значок в виде черепа, а ниже переливались уже более пестрые украшения, создавая странный, почти ироничный контраст с его мрачной сдержанностью. Металлическая кисть с плавными линиями подсветки казалась не уродливым протезом, а органичной частью образа - знаком принадлежности к миру, когда-то хорошо знакомому Виктору. Когда Ило двинул пальцами, по стальным суставам пробежал холодный отсвет, и это движение оказалось красноречивее любых слов. Бармен, казалось, не меньше Виктора удивленный присутствием живого человека в этом месте, смотрел на нежданного гостя с немым вопросом во взгляде. – Не ожидал увидеть тебя снова, особенно после всего. Ты же в курсе, надеюсь? Виктор неспешно приблизился к барной стойке, прислонил к ней трость и оперся обеими руками на столешницу. – Вряд ли ты бы застал меня здесь, будь я не в курсе, – его взгляд скользнул по идеально чистой поверхности стойки. – Но твое присутствие в этих стенах удивляет меня не меньше. Могу поинтересоваться, для кого так тщательно натираешь посуду? Ило тихо хмыкнул, поднимая к свету уже безупречно чистый бокал и вновь внимательно исследуя его на предмет малейших изъянов. – На все воля хозяина, особенно когда работа оплачена до конца месяца. А при сложившихся обстоятельствах грех не выпить за счет заведения. – Значит, все по-прежнему, – уголки губ Виктора дрогнули в легкой улыбке. – Все та же самоотверженная верность не человеку, а его кошельку. Бармен слегка пожал плечами, не прекращая вращать бокал в своих опытных пальцах. – Так или иначе, кошелек Силко всегда был полон, а его слово - твердо, – Ило сделал небольшую паузу, словно подбирая нужные слова. – Лучше быть с ним, чем против него. Даже после смерти. Или я не прав? Виктор отвел взгляд, словно нехотя погружаясь в пучину воспоминаний. – Тебе лучше кого-либо известно, что я никогда не разделял этой философии, – едва слышно процедил он. Бармен тихо выдохнул, наконец переведя взгляд с бокала на собеседника. – Возможно. Но в таком случае, зачем ты здесь? – и прежде, чем Виктор успел ответить, Ило поднял руку в предвосхищающем жесте. – Только прошу, давай обойдемся без душераздирающих историй о великой тоске по нашей... дружбе. Я полагал, ты больше никогда не переступишь порог этого места. Виктор задумчиво скользнул взглядом где-то позади фигуры бармена. – Поверь, я тоже так считал... Но жизнь неизменно обожает подкидывать мне сюрпризы. – Объяснишь? – слегка нахмурился Ило. – Или, как всегда, оставишь мне эту загадку для вечернего досуга? – Долгая история, – без особого энтузиазма в голосе ответил Виктор, переводя взгляд на бармена. Ило тихо хмыкнул, одним плавным движением механической руки доставая идеально отполированный рокс и наливая в него ровно пятьдесят грамм виски. – До конца моей смены осталось примерно две недели и три часа. Успеешь? Виктор, словно поняв, что от объяснений все же не отвертеться, обреченно покачал головой. – Если вкратце, один очень близкий человек попросил помочь вызволить из-за решетки девушку из Зауна, – произнес он, обхватив четырьмя пальцами холодное стекло. – Ее обвиняют в убийстве Силко. – И ты, конечно же, решил, что это именно то дело, в которое стоит вмешиваться? – почти без раздумий мгновенно выпалил бармен. Виктор сделал небольшой глоток, с легким недоумением глядя на Ило. – Тебя так сильно это беспокоит? Не припомню, чтобы вы с Силко были настолько близки, чтобы ты сейчас радел за справедливость в отношении его кончины. Ило одним резким движением закинул барное полотенце себе на плечо и оперся о стойку обеими руками. – Зато я прекрасно помню степень вашей с ним близости, – произнес он с внезапной резкостью в голосе. – И мне странно слышать сейчас от тебя, что ты пытаешься вызволить из-за решетки девку, которая может быть причастна к его смерти. – Остынь, Ило, – с недоумением ответил Виктор, остановив на собеседнике холодный пронзительный взгляд. – Совершенно необязательно делать вид, будто наши с Силко разногласия когда-либо лично касались тебя. И я пришел не для того, чтобы часами беседовать со всеми его приближенными о темных сторонах его натуры. Я и так их знаю. Мне нужно нечто более веское - то, что могло бы указать на его сомнительные связи с людьми, которым было бы выгодно подставить человека без защиты, – он сделал еще глоток виски, слегка жмурясь от крепости. – И раз уж ты здесь, я бы искренне хотел рассчитывать на твою помощь. Ило недовольно отвел взгляд, вновь резкими движениями принявшись протирать столешницу. – В таком случае ты опоздал, и уже прилично. Силко будто чувствовал неладное и еще за несколько недель до убийства велел очистить здесь все, включая его кабинет, – бармен разочарованно бросил тряпку на столешницу. – Если это все, что тебе было нужно, то не смею больше задерживать. – Послушай, я… – неуверенно начал Виктор, уставившись на дно бокала. – Тс-с, – тихо прервал его Ило. Виктор поднял растерянный взгляд и встретился с его указательным пальцем, поднятым в предупреждающем жесте. Бармен замер, прислушиваясь к чему-то, неосязаемому для уха Виктора, после чего настороженно двинулся из-за бара. – Запомни все, что собирался сказать, и подожди здесь, – бросил он через плечо. – Я на пять минут. С этими словами Ило мгновенно скрылся за стеной, ограждающей лестницу, ведущую на нижний этаж, оставив гостя в абсолютной, гнетущей тишине опустевшего зала. Безусловно, Виктор всей душой желал бы доверять одному из немногих людей, которого когда-то мог назвать другом, но горький опыт научил его сомневаться даже в самых убедительных заверениях. И сейчас судьба предоставляла идеальную возможность проверить истинность слов Ило. Даже если тот действительно вернется через обещанные пять минут, этого времени должно было хватить, чтобы оценить степень правдивости рассказа об очистке кабинета Силко. И если же хоть что-то важное осталось на месте - всегда можно было вернуться сюда завтра, и хотя бы постараться остаться незамеченным. Не теряя драгоценных минут, Виктор уверенным, насколько это было возможно в его положении, движением схватил свою верную трость и направился к знакомому до боли кабинету, минуя бесконечные кожаные диваны и массивный игровой стол, который еще недавно был эпицентром азартных баталий и решающих сделок. Оказавшись в нескольких шагах от зловещей двери, он замер, ощущая, как все тело внезапно охватывает мелкая дрожь. Память настойчиво воскрешала образы прошлого - страх, гнев и ненависть сливались воедино, образуя отвратительный коктейль эмоций, растекающийся по жилам. При иных обстоятельствах он непременно отступил бы, как сделал в прошлый раз, но сейчас на кону было слишком много судеб. Собрав волю в кулак, он рванул массивную дверь на себя. Помещение, еще недавно бывшее центром целой империи, теперь дышало ледяной пустотой. Ило не солгал. Сделав неуверенный шаг вглубь кабинета, освещенного лишь призрачным светом голубой луны, Виктор смог оценить масштабы опустошения. Пустые стеллажи, голые полки, и лишь эхо от стука его трости нарушало гробовую тишину. Но это было невозможно. Это шло вразрез со всеми расчетами, всеми тщательно выстроенными планами. Виктор издал разочарованный выдох, ощущая, как слепая ярость поднимается по его жилам, горячая и всепоглощающая. Силко, проклятый Силко, снова оказывался на шаг впереди - даже после собственной смерти. Даже сейчас, когда, казалось бы, никто в этом проклятом городе больше не стоял на его горле своим железным ботинком, не давая сказать и слова правды, он снова оставался немым. Как бы ни пытался, как бы ни хотел прокричать всю правду, обнажить свою израненную душу и показать миру подлинную историю, раз за разом он оказывался в тупике. Раз за разом слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный шепот. И с каждым таким поражением в нем росло тревожное осознание: а может, истинный безумец - это он? Может, и нечего на самом деле рассказывать? Может, все эти годы он нес в себе не правду, а лишь собственную искаженную версию реальности? И самое страшное - может, настоящим монстром следовало считать вовсе не Силко? Тень его империи все еще нависала над городом, но теперь она питалась уже другими темными импульсами - страхом, жадностью, отчаянием. И если механизм разрушения продолжал работать без своего создателя, значит, проблема была не только в нем. Значит, где-то в самом сердце человеческой природы скрывалось нечто, что делало возможным все это безумие. Значит, оставалось лишь одно чудовище, о котором не подозревал никто. Оно было тихим, незаметным, но оттого не менее опасным. И сейчас именно оно смотрело на Виктора из пыльного зеркала в полумраке кабинета. Он едва успел поднести дрожащую ладонь к своему лицу, как слева раздался мягкий щелчок, и весь кабинет озарился теплым желтым светом под потолочным абажуром из бронзы. Виктор даже не повернулся - сердце уже знало, кто застал его врасплох. – Ни секунды не сомневался, – прозвучал за спиной разочарованный голос. – Прости, – тихо ответил Виктор, все еще глядя в пустоту перед собой. – Я почему-то был уверен, что ты не позволишь мне осмотреть кабинет самостоятельно. – Позволь узнать, за что именно ты извиняешься? – произнес Ило с легкой усмешкой, стоя в дверном проеме со скрещенными на груди руками. – За то, что не успел прошерстить и сантиметра здесь, или за то, что не поверил мне на слово? Если за первое - мне глубоко плевать. Если за второе - извинения не приняты. Виктор медленно приблизился к массивному рабочему столу Силко, и провел пальцем по тонкому слою пыли на полированной поверхности. – Будем считать, что за внезапное вторжение в целом. – Почему тебе всегда обязательно все делать в одиночку? – голос Ило прозвучал уже без прежней претенциозности, наполненный скорее искренним непониманием. – Почему ты даже не рассматриваешь возможности принять помощь? Или это распространяется только на меня? Виктор медленно повернулся к нему. – Не припомню, чтобы мы когда-либо были с тобой образцовой командой. Ило приблизился к столу, остановившись чуть позади Виктора, и слегка оперся о столешницу. – Потому что ты молча ушел тогда, не дав мне шанса помочь. Виктор устало провел руками по лицу, смыкая пальцы на переносице. – Ило, прошу, давай не будем ворошить прошлое... Но низкий голос прервал его. – Около двух лет назад Силко впервые попросил меня об услуге, не связанной с баром - доставить письмо неизвестному адресату под мостом в Пилтовере. Я тогда удивился, потому что считал, что вокруг него всегда хватало более подходящих кандидатов. Но он выбрал меня, – Ило сделал паузу, и его механическая рука издала тихое жужжание. – Конечно, я согласился. И все прошло бы без осложнений, если бы не одно «но»... Не знаю, что на меня нашло, но по пути я вскрыл конверт, и почти сразу пожалел об этом, поэтому просто мельком пробежал глазами, не увидев ничего особенного. Сейчас даже примерно не процитирую его содержание, но точно помню, что письмо было адресовано женщине, а в конце говорилось что-то вроде: «Ты уже ничего не исправишь. Дело сделано». Виктор застыл, всеми силами пытаясь осмыслить услышанное, и оценить вес этих слов. Но его размышления прервало тяжелое касание механической руки на плече. – Не претендую на звание «образцовой команды» с таким скудным набором фактов, – тихо сказал Ило. – Но надеюсь, это хоть чем-то поможет. Внутри Виктора все сжалось от этого неожиданного жеста. Он выдержал многозначительную паузу, прежде чем скупо ответить. – Спасибо, в любом случае. Ило разжал хватку на плече Виктора и, сделав пару шагов к выходу, резко развернулся к нему. – Мне искренне все равно, всплывут ли грязные дела Силко или выйдет ли твоя подзащитная на свободу. Я лишь хочу быть уверен, что ты снова не ввяжешься в историю, из которой не сможешь выбраться. Виктор лишь медленно, едва заметно кивнул, сохраняя маску невозмутимости. – Ты еще вернешься? Или?.. – неуверенно спросил Ило, глядя Виктору в глаза. – Все возможно... – тихо ответил он, чуть сильнее сжав набалдашник трости, – если карты хоть раз лягут в мою пользу. Хотя Виктор уже давно перестал верить в саму возможность благоприятного стечения обстоятельств в своей жизни, он с удивлением осознавал, что пусть и не самый информативный на первый взгляд рассказ Ило мог стать той самой ключевой зацепкой, если ее грамотно связать с предыдущими находками. Оставалось лишь расшифровать, кому был адресован тот злополучный перевод, который странный старик счел столь важным, и если получатель чудесным образом совпадет с адресатом письма, переданного Ило, - клубок начнет медленно, но верно распутываться. Увлекшись этими размышлениями, Виктор даже не сразу заметил, что остался в кабинете совершенно один. Тишина, внезапно обрушившаяся на него, казалась гуще и тяжелее, чем прежде. Он никогда не считал себя образцовым другом или человеком, достойным чьего-либо доверия. Вся его жизнь была выстроена так, чтобы существовать одному - так было проще, безопаснее, привычнее. И потому, сказав Ило о своем возможном возвращении, Виктор соврал. Нет, бармен вовсе не был плохим человеком - напротив, его наивная, почти детская вера в какую-то иную версию Виктора вызывала щемящую боль в груди. Просто Ило либо по своей простоте, либо сознательно отказывался видеть то, кем Виктор был на самом деле: существом, изъеденным ядом сомнений, пленником собственного выбора, человеком, который предпочитал оставаться в тени, чтобы не разочаровывать тех, кто по ошибке считал его лучше, чем он был. И самое ужасное, чего боялся Виктор, - это не раскрытие собственных тайн и не провал миссии. Он боялся того дня, когда у Ило наконец откроются глаза. Когда он увидит не мифического героя или жертву обстоятельств, а просто озлобленного, изломанного человека, не способного быть тем, кем его хотят видеть. И потому Виктору было проще уйти молча тогда, и сейчас он повторит это вновь. Ведь лучше навсегда остаться призраком в чужой памяти, чем однажды услышать в голосе единственного, кто все еще для тебя важен, горькое разочарование.