Осуди меня

Роскошный обеденный стол в особняке Кирамман в этот вечер был накрыт с особой, почти музейной безупречностью, словно инсталляция об идеальной семье. Фарфор с фамильным гербом, отполированное до зеркального блеска серебро, хрустальные бокалы - все это было не просто посудой. Это были молчаливые свидетельства негласных договоренностей и незаживающих ран, передававшихся в их роду вместо фамильных драгоценностей. Кейтлин медленно провела пальцем по резной грани ножа, ощущая ледяную гладкость наследственного серебра. Ее бабушка, железная леди, передала свою непробиваемую холодность дочери. Кассандра, не зная, что с этим делать, аккуратно, с самой что ни на есть благонамеренной любовью, упаковала эту боль в идеальные костюмы и безупречные манеры, создав тем самым совершенное зеркало, в котором надлежало отражаться следующему поколению. А Кейтлин… Кейтлин не хотела передавать это дальше. Она отчаянно пыталась остановить эту эстафету. Но как, если единственный язык, которому ее научили с пеленок, был язык контроля, манипуляций и утонченной, почти незаметной со стороны жестокости? Все ее поступки становились отчаянной попыткой заговорить на другом языке. Громком, чудовищном, но своем. Попыткой докричаться сквозь идеальную тишину семейных обедов и произнести то, что нельзя было сказать шепотом. Но они услышали бы только скандал. Увидели бы только неповиновение. И теперь в полированном серебре столовых приборов ее лицо дробилось на десятки отражений, и в каждом угадывались чужие черты. Бабушкина строгость. Усталая утонченность матери. Собственные черты терялись среди этих наслоений поколений, становясь частью семейного портрета, где у каждого было свое место, но не было своего лица. Эта мысль пугала ее больше всего - именно поэтому она избегала одного вопроса, не дававшего покоя с той ночи: кого же тогда поцеловала Вай? Ту, что пряталась под наслоениями поколений - сбившуюся с пути, запутавшуюся, но настоящую? Или просто очередное отражение в семейном зеркале - бунтарку из хорошей семьи, играющую в спасительницу? Боясь узнать ответ, Кейтлин предпочла не спрашивать. – Мы начинаем переживать за тебя, Кейтлин, – тихий, но отчетливый голос Кассандры разрезал гнетущую тишину семейного ужина. – Сначала ты пропадаешь ночами, ничем с нами не делишься, а сейчас вот даже не притрагиваешься к любимому блюду. – Нет ничего страшного в том, чтобы пропадать ночами, если наутро просыпаешься в своей постели, – отстраненно ответила Кейтлин, делая маленький глоток вина из своего бокала. Хотя, возможно, в словах матери и была своя доля правды. Что-что, а семейные ужины Кейтлин действительно обожала с самого детства - особенно, когда отец начинал рассказывать какие-то невероятные истории из своей молодости, которые, скорее всего, были либо приукрашены, либо почерпнуты из многочисленных книг их домашней библиотеки. Но тогда Кейтлин это не заботило: важнее была сама атмосфера - теплая, уютная, наполненная смехом и запахом запеченных овощей по семейному рецепту, которые особенно удавались Кассандре, когда та была в хорошем настроении. Сейчас же, хоть реконструкция событий и была прежней - тот же дом, тот же стол, та же семья, даже те же блюда, - все вокруг казалось ей приглушенным, серым, а еда была безвкусной и холодной, будто лишенной самой своей сути. Может, таким все стало лишь в последнее время. А может, все уже давно к этому шло. – А что насчет обстановки на рабочем фронте? – не отрываясь от чтения газеты, поинтересовался Тобиас. Кассандра тут же едва заметно пнула его ногой под столом, неловко откашлявшись. – Вообще-то я надеялась, что сегодня мы сможем избежать этой темы, – чуть косясь на мужа, мягко, но настойчиво процедила она. – Все в порядке, мам, – успокоила ее Кейтлин. Обычно она, вероятно, действительно поспешила бы сменить тему, не желая обсуждать рабочие вопросы в стенах дома. Но сегодня ей вдруг показалось, что, возможно, самый простой и действенный способ сбросить тяжелый груз с плеч - это попытаться выговориться человеку, далекому от всей этой суеты, не обремененному предвзятым мнением. Человеку, который, возможно, сможет дать ей обычный отцовский совет - тот, которого ей так отчаянно не хватало. – Дело, за которое я взялась, действительно оказалось не из простых, – не то чтобы оживленно начала Кейтлин, безразлично ковыряясь приборами в тарелке. – Сторона обвинения с самого начала была на несколько шагов впереди, учитывая обстоятельства задержания, – она сделала небольшую паузу, тщательно подбирая слова, чтобы не вываливать на отца все и сразу. – А сейчас ко всему добавились новые вскрывшиеся на последнем заседании факты. Среди которых свидетель, появившийся словно из ниоткуда, и заявивший о семейном долге моей подзащитной, непрозрачно намекнув, что это может быть ее главным мотивом. – Да уж… – безучастно протянул Тобиас, чуть потягиваясь на своем стуле. – Силко как был при жизни проблемным персонажем, так им и остался даже после смерти. Вилка из рук Кейтлин невольно выскользнула, упав на край тарелки с резким, пронзительным звоном. – Что ты только что сказал? – уставившись в одну точку перед собой, почти шепотом переспросила Кейтлин. Тобиас заметно громко сглотнул, поежился на стуле и еще сильнее прикрыл лицо развернутой газетой, будто ища в ней убежища. – А что я только что сказал? – стараясь сохранить беспечный тон, ответил он вопросом на вопрос. – Силко… – голос Кейтлин стал тверже. – Ты сказал, что «Силко был проблемным персонажем». Но я не помню, чтобы хоть раз говорила с тобой об этом деле и его подробностях. Тобиас выдавил нервный, неестественный смешок и шлепнул ладонью по газете, будто пытаясь разрядить натянутую атмосферу. – Так вот же, как раз сижу о нем читаю! – с натянутой легкостью произнес он, чуть выглядывая на Кейтлин из-за бумажного барьера. Кейтлин холодно взглянула на отца, прекрасно осознавая, что ее пытаются обмануть - причем самым нелепым образом. – Во-первых, никакая информация по делу еще просто не могла утечь ни в одну газету. Даже первое заседание проходило в закрытом формате, – отрезала она. – А во-вторых, ты вообще никогда не читаешь колонки с криминальной хроникой, папа. И даже о том, что я проиграла свое последнее дело, ты узнал от мамы спустя неделю. Тобиас с напускной легкостью наконец свернул газету, открывая свое немного растерянное лицо, с тенью вины в уголках губ. – Вот! Как раз она мне вновь обо всем и рассказала, – он с вымученной улыбкой взглянул на Кассандру, пытаясь найти в ее поведении хоть каплю поддержки, а затем перевел взгляд на Кейтлин. – Тебя не проведешь, дочка. Ты всегда, с самого детства такая проницательная… – Папа! – резко прервала его Кейтлин, начиная порядком уставать от этих жалких попыток уйти от темы. Кассандра вновь неловко закашлялась, скрывая раскрасневшиеся щеки за бокалом вина. – Тобиас, милый, – тихо, но с легким упреком процедила она, скованно ставя бокал на стол. – Кажется, все прошлые семейные ужины ты предпочитал молчать. Так почему же именно сегодня в тебе проснулось такое необъяснимое желание поддержать диалог? Тобиас чуть сильнее развернулся к Кассандре и начал что-то безмолвно, отчаянно объяснять ей с помощью мимики - настолько комично и неестественно, будто Кейтлин и вовсе не было в этой комнате. – Прекратите этот цирк, – резко произнесла Кейтлин, хлопнув ладонью по столу. – И сейчас же объясните мне, откуда вы оба настолько хорошо знаете Силко, что можете судить о том, каким он был при жизни? Тобиас испуганно повернулся к ней, издал громкий, почти театральный выдох поражения и уставился в свою тарелку, будто надеясь найти в узорах на фарфоре ответы на все вопросы. – На самом деле в той истории нет абсолютно ничего интересного, – начал он уже более спокойно, но в его голосе все еще слышалась натянутая легкость. – Когда-то давно, еще только начавшая свое развитие корпорация Силко действительно нуждалась в финансировании и хотела выйти со своим… «инновационным продуктом» не только на Заун, но и в Пилтовер. Тогда Силко пришел к нам, – он перевел на Кейтлин почти виноватый взгляд и начал активно, защитно жестикулировать. – Но я сразу увидел его насквозь, и дал твердый отказ, – Тобиас одним движением поправил волосы и еще чуть понизил голос, будто снимая с себя последние оковы тайны, которую нес годами. – И, пожалуй, это было лучшее решение за всю мою жизнь. Внимательно выслушав отца, Кейтлин перевела тяжелый, изучающий взгляд на мать. – Ты обо всем этом знала? Кассандра виновато скользнула взглядом по накрытому столу, перебирая в пальцах кружевную салфетку. – Ну, конечно, знала, дорогая. – И даже не потрудилась мне рассказать, зная, за какое дело я взялась?! – уже с нарастающим возмущением переспросила Кейтлин, бегая взглядом от отца к матери. – Я посчитала, что эта история не имеет никакого значения и может лишь еще больше запутать тебя… – тихо ответила Кассандра, все же встречаясь с дочерью взглядом. – Все это произошло много лет назад и закончилось настолько быстро, что нас даже знакомыми-то не назвать. Мы с твоим отцом давным-давно не были в курсе его дел, и кому он мог перейти дорогу. За исключением, конечно, твоей… Вайолет, невиновность которой еще до сих пор не доказана. – А виновность? – Кейтлин чуть сильнее сжала кулаки, лежавшие на столе. – Виновность доказана? Маркус настолько успел промыть тебе мозги, что от меня больше ничего и не требуется? Кассандра, чувствуя, в какую опасную бездну неотвратимо скатывается диалог, отвела взгляд от Кейтлин и с преувеличенным усердием принялась разрезать уже остывшие овощи в своей тарелке. – Я предпочту сохранять нейтралитет до тех пор, пока ситуация не прояснится на правовом поле, – спокойно ответила она, стараясь сгладить острые углы. – Собираешься его сохранять даже при условии, что у тебя под носом почти до смерти избивают заключенных в камерах? – будто вовсе не собираясь сбавлять обороты, продолжила Кейтлин. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – Кассандра слегка поджала губы, сильнее сжимая нож в пальцах. – И даже если это правда, то это категория тех проблем, которые касаются начальника тюрьмы, а не судьи. Кейтлин выдавила резкий, истеричный смешок, скрестив руки на груди в защитной позе. – А нас вообще никакие проблемы не касаются, будто их и вовсе нет! – ее голос звенел от накопленной горечи. – Помните, это же наше семейное кредо? Наш девиз, наш щит. Эта ложь, уже давно ставшая патологией. Потому что проблемы есть, и в нашей семье их не решают. Их консервируют. Замораживают деньгами, запирают в тишине дорогих кабинетов, топят в выдержанном вине, – Кейтлин резко кивнула в сторону матери. – Не лечат рану, а просто прикрывают ее кружевной салфеткой с фамильным вензелем и делают вид, будто ее не существует. А я... я внутри этого всего гнию заживо. И этот гнилой, шаткий фундамент - единственное наследство, которое мне досталось по-настоящему. Она резко повернула голову, отводя взгляд куда-то в сторону одного из многочисленных стеллажей с безупречной посудой. – И знаете, что самое ужасное? – уже чуть тише, сквозь ком в горле, продолжила Кейтлин. – Теперь я повторяю ваш сценарий. Выстраиваю тот же идеальный, проклятый, фальшивый фасад вокруг себя, потому что не знаю, как можно иначе. Не знаю, как быть... нормальной. Ведь меня не научили строить - меня научили лишь скрывать трещины под позолотой. Создавать красивые, ядовитые миры, где все блестит снаружи и пусто внутри. Это моя кровь. И я не могу отказаться от этого, как не могу отказаться от собственной кожи. Тяжелая, густая до звона в ушах тишина повисла в столовой, не нарушаемая даже дыханием, будто все присутствующие разом потеряли дар речи. – Если бы все действительно было так, как ты говоришь… – тихо, почти с надломом нарушил молчание Тобиас. – Если бы мы действительно закрывали глаза на все проблемы и невзгоды, которые могли обрушиться на нашу семью за все те годы, что ты оставалась в детском неведении… То никто из нас, Кейтлин, возможно, уже не сидел бы за этим столом. Но тем не менее мы здесь. И тебе действительно стоит хоть раз в жизни остудить пыл первой и хотя бы попытаться услышать мать. Кейтлин чуть сильнее пригнулась к столу, будто сокращая не только физическую, но и эмоциональную дистанцию, что годами росла между ними. – Если бы вы хоть раз сами попытались услышать меня, – срывающимся от нахлынувших чувств голосом ответила она, тыча пальцем по поверхности стола, – увидеть во мне хоть кого-то, кроме непробиваемой, идеальной дочери судьи. Узнать, что со мной происходит и что я на самом деле чувствую, то, возможно, у меня появилось бы желание ответить вам взаимностью! – Все, что мы делали в этой жизни, было исключительно для тебя, Кейтлин, – надрывисто, но с попыткой сохранить достоинство вступила в диалог Кассандра. – И мне искренне жаль, что этого оказалось недостаточно. Но ты представить себе не можешь, насколько это больно - видеть, в каком состоянии находится твоя единственная дочь, самостоятельно выстроившая вокруг себя стену, которую с каждым днем становится все тяжелее пробить, учитывая, что нас к ней даже не подпускают. Кейтлин стиснула зубы, пытаясь остановить предательскую влагу, подступающую к глазам. Горло сжалось от кома, который она тщетно пыталась проглотить. – Возможно… – шепотом процедила она. – Стена настолько неприступна только потому, что я боюсь. Боюсь, что если когда-нибудь она разрушится, то вы уже не узнаете меня. – Это абсолютно невозможно, – Тобиас впервые за весь вечер взглянул на Кейтлин своим привычным, теплым, отцовским взглядом. – Ты можешь проигрывать хоть тысячу раз. Можешь падать, можешь сомневаться, можешь исцарапать в кровь колени о камни своих ошибок. Но для нас ты всегда останешься той самой маленькой девочкой, чью руку мы держали, делая первые шаги, – он на секунду остановился, словно сдерживая весь порыв, что пытался вырваться из самой глубины его души. – Мы будем рядом при любых твоих падениях, чтобы помочь подняться, и при любых взлетах, чтобы радоваться вместе с тобой. И нет такой силы в мире, которая заставила бы нас увидеть в тебе что-то ужасное или недостойное. Для наших глаз ты всегда будешь нашим чудом. В наших сердцах, где живет самая главная правда, твой трон незыблем. Плечи Кейтлин практически в одно мгновение расслабились, как и сжатые на столе кулаки. Она слегка опустила голову, выдыхая остатки последних накопившихся обид. – Я… не буду обещать, – едва слышно ответила она. – Но по крайней мере хотя бы постараюсь вновь открыться вам сразу после того, как сама разберусь во всем, что происходит у меня в жизни. Кассандра мягко оживилась, позволяя себе легкую, сдержанную улыбку, и внимательно осмотрела Кейтлин, будто впервые за вечер действительно увидев ее. – В таком случае первым делом я буду ждать от тебя рассказ о том, почему на тебе сегодня та самая подвеска с красным камнем, которую ты всегда надеваешь лишь по особым случаям, – она почти незаметно подмигнула Кейтлин, встречаясь с ней взглядом, – обычно связанным с чем-то очень личным. Тобиас игриво поднял одну бровь, поворачиваясь к жене. – «Особым случаям»? – с забавным удивлением переспросил он. – Я чего-то не знаю? Кассандра окинула мужа притворно-строгим взглядом, после чего тихо рассмеялась. – Да, ты чего-то не знаешь. Но не обо всем же в этом мире тебя необходимо просвещать? Тобиас поправил галстук, делая вид, будто безумно оскорблен тем, что от него что-то скрывают в собственной семье, но быстро вышел из образа, который ему совершенно не шел. И наконец, почувствовав, что все хотя бы на этот вечер встало на свои места, принялся с особым наслаждением доедать ужин, не забывая после каждой съеденной вилки шутливо восхвалять кулинарные способности Кассандры. Кейтлин даже не заметила, как наблюдает за всей этой внезапно ожившей семейной идиллией с легкой, почти забытой искренней улыбкой - той, которую так долго не позволяла себе в этих стенах. И она бы отдала все, чтобы этот хрупкий миг длился вечно, не омраченный тенью сомнений или прошлых обид. Но что-то настойчиво шевелилось на дне ее сознания, холодное и беспокойное. История родителей о Силко казалась слишком отполированной, искусственно безупречной, будто сошедшей со страниц официального пресс-релиза, а не из памяти. Будь все сказанное ими чистой правдой, вряд ли их реакция на раскрытие этой незначительной, давно похороненной тайны была бы столь напряженной и оборонительной. Однако сейчас, в этот миг хрупкого перемирия за общим столом, когда в воздухе впервые за годы пахло не формальностью, а чем-то настоящим, Кейтлин предпочла списать свои подозрения на профессиональную деформацию - эту вечную спутницу, заставлявшую ее видеть подвох в каждом слове, намек в каждом взгляде. Возможно, она просто разучилась верить. Возможно, устала от постоянной борьбы. И потому, сегодня она просто позволила себе быть - всего лишь дочерью, в лучах теплого света, за столом, где когда-то училась есть вилкой и ножом, а теперь училась заново дышать без тяжести на плечах. Ненадолго. Пока часы над камином отсчитывали тихие, драгоценные секунды этого перемирия.