Осуди меня

Природа не терпит пустоты - этой истине Вай научилась еще в заунских трущобах, где гниль мгновенно прорастала в сырых подвалах, а в трещинах асфальта тут же появлялись ядовитые цветы. Несколько недель молчания Джинкс создали вакуум такой плотности, что Вай чувствовала, как он давит на грудную клетку, вытесняя воздух, с каждым днем становясь все более осязаемым, почти одушевленным присутствием, что дышало ей в затылок в тюремной тишине. По утрам она просыпалась с ощущением, будто в камере стало на одного человека меньше, хотя всегда была здесь одна - это отсутствие стало материальным, липким и тягучим, заполняя собой каждый угол, каждую щель, и Вай, как одержимая, искала в памяти осколки их последнего разговора, собирая их в странный пазл, который все меньше напоминал настоящую Джинкс. И вот этот вакуум лопнул. Джинкс ворвалась в комнату свиданий с энергией разбитой люминесцентной лампы - такой же ослепительной, резкой и ядовитой, нарушая своим появлением все, к чему Вай едва успела привыкнуть за недели заточения. Она ощутила, как рушится хрупкая экосистема ее тюремного бытия - та самая, что она выстраивала день за днем, в которой каждая мысль была аккуратно разложена по полочкам памяти: эта - сюда, эта боль - туда, а вон то подозрение - в самый темный, пыльный угол, куда не проникал даже тусклый свет тюремного дня. Теперь же Джинкс одним небрежным движением опрокинула всю эту хрупкую конструкцию, и осколки ее прежней уверенности в происходящем больно впились в самое нутро. – Ты даже не представляешь, как я соскучилась по твоей кислой физиономии! – с восторгом выпалила Джинкс, стремительно подлетая к столу, выделенному им для встречи. Она перегнулась через холодную столешницу, слегка потрепав Вай по волосам, но в тот же момент раздался тройной стук дубинкой по косяку двери - сухое эхо, без слов говорившее, что подобные вольности нежелательны, по крайней мере, пока недоверчивый взгляд охранника был устремлен прямо в их сторону. Джинкс мгновенно закатила глаза с преувеличенным вздохом и, убрав руку, со всего размаху плюхнулась на стул, закинув ноги на край столешницы, демонстрируя все свое пренебрежение к правилам. Вай краем глаза увидела, как охранник приготовился вновь обрушить свою дубинку на косяк, но его внимание, к счастью, отвлек какой-то бурный спор, вспыхнувший у другого стола, позволив на мгновение забыть о их существовании. – Поэтому будто напрочь забыла о моем существовании, не появляясь много недель? – мрачно буркнула Вай, машинально скользя взглядом по своим скованным запястьям. – О-оо, да брось, никто не предупреждал меня, что ты заберешься в местечко, до которого ни одна гребаная птица не долетит, – она чуть склонила голову, пытаясь поймать ускользающий взгляд сестры. – Я приходила, Вай, честно. Вот только в той гнилой помойке тебя не оказалось, а сказать о том, где ты находилась все это время, удосужилась лишь какая-то сомнительная дамочка, которая представилась твоим адвокатом. Кстати, это правда? – Сама до сих пор слабо верю во все это, но да, – чуть хмыкнув, ответила Вай. – А что, все так плохо? – с внезапно проснувшимся подозрением переспросила Джинкс. Ее брови поползли вверх, а в фиолетовых глазах вспыхнул знакомый огонек тревоги. – Нет, наоборот… – задумчиво произнесла Вай, и ее взгляд на мгновение уплыл куда-то в сторону. – Странно осознавать, что кто-то действительно способен по своей воле защищать меня, чего бы это ни стоило. Лицо Джинкс на мгновение исказилось, отразив всю бурю внутреннего несогласия, готовую вырваться наружу едким сарказмом или яростным отрицанием, но с видимым усилием воли она подавила этот порыв, словно захлопнув тяжелую металлическую дверь в собственной душе. – Значит, я все же не зря навела справки, – едва слышно произнесла она. – Справки? – Вай резко подняла голову, встречаясь хмурым взглядом с сестрой. – Джинкс, нельзя бесконечно видеть угрозу в каждом, кто приближается ко мне больше чем на метр. – Ты будешь мне об этом говорить? – саркастично бросила Джинкс, уставившись на Вай широко раскрытыми глазами. Вай замялась, осознав всю горькую иронию своих слов. Ей ли, с ее исковерканным представлением о привязанностях и доверии, читать лекции о здоровых границах? Чуть поджав губы, она решила промолчать. – Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, Вай, – мягко продолжила Джинкс. – Вся их семейка со странностями, – она резко махнула рукой в сторону двери, словно за ней выстроились все представители дома Кирамман в полном составе. – Ты действительно думаешь, что они будут играть честно, когда на кону их безупречная репутация? Для полной семейной идиллии не хватает только, чтобы отец занял место прокурора - тогда у них будет полный цикл производства правосудия. С конвейера прямо в твою камеру. – А что насчет нашей «семейной идиллии»? – сквозь стиснутые зубы процедила Вай, обрывая ядовитый поток слов сестры. – Может быть, прежде чем пытаться из-под земли достать изъяны в семье единственного человека, который хотя бы пытается мне помочь, стоит разобраться со своей? Понять, почему даже после всего, что мы с тобой прошли, между нами есть тайны, о которых я узнаю от кого угодно, только не от родной сестры? – О чем ты говоришь? – Джинкс чуть отстранилась, и в ее позе, в мимолетном дрожании ресниц, мелькнула тень неподдельного страха. – О долге перед Силко, который на последнем заседании внезапно стал моим главным мотивом, – выпалила Вай, не отрывая испытующего взгляда от сестры. – Не притворяйся, что не знаешь об этом после того, как несколько лет была его правой рукой. Я просто хочу знать, почему ты не рассказала мне? Джинкс замерла, будто в нее ударили разрядом статического электричества, на мгновение превратившим ее в статую из плоти и крови. Обычно в такие секунды в ее глазах вспыхивала целая буря - ярость, отчаяние, готовность защищаться любой ценой, но сейчас она внезапно показалась невероятно уставшей и по-детски виноватой. – Может… потому что надеялась, что смогу оградить тебя от этого, разобравшись со всем самостоятельно, – пробормотала она, с болезненным вниманием раздирая заусенец на большом пальце левой руки. – И как? Разобралась? – язвительно переспросила Вай. – Не говори со мной так, будто я во всем виновата! – наконец взорвалась Джинкс. – Что бы я ни сделала, хорошее или плохое, ты всегда смотришь на меня как на проблему. Как на безумную сестру, которая вечно влипает в дерьмо, а ты обязана меня оттуда вытаскивать, – она звонко ударила кулаком по столу, вновь сократив дистанцию между ними. – Но это не так! Я не просила тебя об этом! – Джинкс… – чуть обернувшись по сторонам, прошептала Вай, в надежде, что сестра все же найдет в себе силы не оборвать их встречу в эту же секунду. – Помолчи! – еще громче, почти истерично выпалила Джинкс. – Все эти годы в Зауне... Все это я делала для нас! Чтобы у нас была крыша над головой, чтобы мы могли выжить в этом проклятом городе, – ее взгляд, лихорадочный и несфокусированный, забегал от собственных ладоней к скованным запястьям сестры. – Эта грязь на моих руках - она и на твоих тоже, Вай. Потому что ты всегда принимала то, что я приносила. Ты ела ту еду, ты жила под той крышей, ты была в безопасности, пока я разбиралась с теми, кто нам угрожал. Так что не смей сейчас смотреть на меня сверху вниз, – она сделала небольшую, прерывистую паузу, пытаясь обуздать поток эмоций, который заставлял ее глаза наполняться едкими, солеными каплями, готовыми пролиться вопреки всей ее воле. – А этот гребаный долг… Я просто знала, что ты не сможешь сидеть на месте, если обо всем узнаешь. Боялась, что твоя слепая праведная ярость обернется тем, что я потеряю тебя. И тогда во всем этом точно не будет никакого смысла. Между ними повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь диссонирующим хохотом и бурным обсуждением тюремного быта с соседних столов - чужая жизнь, казалось, нарочно подчеркивала глубину их собственной пропасти. После всего высказанного, того, что, судя по всему, годами копилось и бродило внутри Джинкс, она наконец расслабила плечи, сгорбленные под невидимым грузом, и, смахнув единственные проступившие слезинки в уголках глаз, уставилась на Вай, ожидая хоть какого-то ответа. – Я никогда не искала виноватых, Джинкс, особенно в тебе, – наконец произнесла Вай, монотонно водя затупленным ногтем по гладкой поверхности столешницы. – Мы обе делали то, что должны были делать, как умели. Разве можно судить за это? – она подняла на сестру виноватый взгляд. – Но сейчас все изменилось. Я не боюсь за себя. Я боюсь, что тебя затянет в эту воронку. И единственное, о чем я снова прошу, быть со мной до конца честной, – Вай тяжело выдохнула, словно морально готовясь принять любую правду, какую бы горькую пилюлю ни приготовила ей сестра. – Скажи мне, ты знаешь, как всплыли эти документы? Вай заметила, как Джинкс заметно помрачнела, словно тень накрыла ее живое, выразительное лицо. Как ее глаза начали бегать из стороны в сторону, отыскивая несуществующий выход, а кулаки на столе сжались так, что костяшки побелели. – Мне не нужны намеки или половинчатые правды, – отрезала Вай, предвосхищая уклончивый ответ, который уже готов был сорваться с губ сестры. – Мне нужна вся картина. Чтобы я могла защитить не только себя, но и тебя. Потому что если этот взрыв произойдет, осколки полетят в обе стороны. – Вай, я понятия не имею, как эти бумаги могли утечь, – твердо ответила Джинкс, словно было отрепетировано перед забрызганным грязью зеркалом в их старом гараже десятки раз. – Силко сидел на своих документах как плешивая утка на горе яиц - ворчал, шипел, и не доверял даже тем, кто годами торчал рядом, – она на секунду задумалась, покусывая нижнюю губу до красноты, будто пытаясь выжать из памяти последние капли правды. – За пару недель до смерти все бормотал что-то про «надежное место» и «последнюю страховку». Но чтобы кому-то добровольно передать? Ни за что, – она выразительно мотнула головой из стороны в сторону. – Если эти бумаги всплыли, значит, их выкрали. И если бы я знала кто... этому ублюдку уже пришлось бы учиться писать ногами. Вай тихо хмыкнула, и в глубине души, под слоями усталости и подозрений, ощутила, как хотя бы один из огромных, давивших на плечи булыжников наконец рухнул, освобождая пространство для глотка воздуха. Джинкс ничего не знает. Хотя бы в этом Вай могла быть уверена. Потому что иной исход событий навсегда оборвал бы последние связующие нити между ними, а Вай даже думать не хотела о подобной пустоте, способной поглотить все оставшиеся силы. – Звучит отвратительно, ты же в курсе? – с едва заметной ухмылкой, затронувшей лишь один уголок ее губ, произнесла Вай. – Ну не преувеличивай, – с вновь вернувшейся, как по щелчку, иронией парировала Джинкс, – уж точно не хуже, чем эти бесконечные шипящие вопли из каждого громкоговорителя в твоем пансионате. Она окинула беглым, оценивающим взглядом тесное помещение, в котором они находились, скользнув по недовольным лицам миротворцев и усталым глазам заключенных, и внезапно коснулась кончиками пальцев сжатых кулаков Вай. – Как ты здесь? – с выдохом спросила она. – Не жалуюсь, потому что уверена, что могло быть и хуже, – честно ответила Вай. – Еда смахивает на человеческую, стены в камере не покрывает черный грибок, и время от времени даже развлекаюсь как в старые добрые. Джинкс прищурилась, склонив голову набок, и начала пристально изучать Вай, будто все эти недели разлуки готовилась к своему ответу. – А я все сижу и думаю, то ли с возрастом нос такой кривой становится, то ли постарался кто-то… Вай слегка закатила глаза, ощущая, как искренняя, почти забытая улыбка непроизвольно появляется на ее лице, размывая суровые линии, прочерченные тюремными буднями. Все происходящее вокруг - шум, чужие голоса, давящие стены - мгновенно становилось каким-то чужим и неважным, будто они как раньше сидели с Джинкс в их полуразрушенном гараже, и единственной ее заботой было то, какую бы шутку поязвительнее отпустить в ответ. – Даже не пытайся, тебе никогда не победить меня в этой битве, – слегка приподняв одну бровь, ответила Вай, и в ее голосе вновь зазвучали нотки давнего домашнего соперничества. – К твоему сведению, – откинувшись на спинку стула и с гордостью скрестив руки на груди, провозгласила Джинкс, – у меня была куча времени накидать новых вариантов, а вот твои не обновлялись со времен шуток про мою челку. – Так выкладывай, – оживленно произнесла Вай, всем нутром готовясь к привычной словесной перепалке, этой странной форме их сестринской близости, где каждое колкое замечание было замаскированной заботой, а насмешка - кодом для понимания, доступным лишь им двоим. – Ага, сразу после того, как увижу в тебе достойного противника, который хотя бы может сделать так… – Джинкс демонстративно раскинула обе руки в стороны, а затем завела их за спину и скрестила в замок, с вызывающей усмешкой кивая в сторону скованных запястий Вай. Вай тихо рассмеялась, слегка мотнув головой. – Я скучала по тебе, Джинкс, – тепло, без тени иронии, произнесла она. – Не заставляй меня при всей этой идиотской толпе отвечать тебе взаимностью, – фирменно отрезала Джинкс, но легкая краска, выступившая на ее щеках, и неуловимое смягчение вокруг глаз выдавали смущение и растроганность. – Лучше… прибережем это до момента, когда снова останемся вдвоем, как раньше, чтобы приготовить очередную абсолютно несъедобную хрень, или… – Испытать на мне какое-нибудь из твоих новых изобретений? – саркастично перебила ее Вай. – Да, было бы неплохо, конечно, – хмыкнула Джинкс, но ее взгляд внезапно ускользнул куда-то за спину Вай, теряя былую беззаботность. – Вот только, наш гараж недавно обчистили… – Знаю, – тихо выдохнула Вай. – Много вынесли? – Даже ржавого гвоздя не оставили, ублюдки! – внезапно выпалила Джинкс, и ее руки снова задвигались в экспрессивном жесте. – Ну и пусть подавятся, там все равно ничего не работало! – ее взгляд на мгновение стал нарочито обнадеживающим, словно она пыталась убедить в этом прежде всего себя. – А твой байк мы найдем, сцепление поменяем, и будет как новенький, – с безоглядной детской уверенностью выдала она. – Только если обещаешь, что после всего этого мы свалим куда-нибудь подальше хотя бы на пару дней. В первую секунду Вай почувствовала, как что-то теплое и хрупкое распирает ей грудь изнутри, готовясь вылиться в такие крепкие объятия, словно они не виделись полжизни. Ведь мало того, что Джинкс продолжала верить в ее невиновность, так она уже строила планы, рисовала картины будущего, услышать которые Вай отчаянно хотела сейчас, когда последние капли веры были на исходе. Вот только во всем этом был один диссонирующий аккорд, одно «но», осознание которого заставило Вай на мгновение задержать дыхание, будто ее окунули в ледяную воду. – Сцепление… – хрипло, словно ее горло пересохло до предела, проскрипела она. – Откуда ты знаешь, что проблема в сцеплении? Ты же никогда не интересовалась этим. – Ты годами перебираешь свою рухлядь в любую свободную секунду, – нарочито беззаботно, с легкой нотой раздражения, ответила Джинкс, ее взгляд снова попытался ускользнуть, найти пристанище где угодно, только не в глазах сестры. – Мне уже снится, как я сутки напролет пытаюсь снова завести его, – она притворно усмехнулась, стараясь разрядить нарастающее напряжение, и легонько хлопнула Вай по плечу, будто отмахиваясь от несущественной мелочи. – Так что не удивляйся, если прямо из зала суда я встречу тебя за рулем. Вай стиснула зубы до боли, а ее взгляд забегал по поверхности стола, лихорадочно выискивая в памяти обрывки последних месяцев на свободе, пытаясь собрать их воедино. – Джинкс, я не говорила тебе о том, что он не заводится, и точно помню это, – продолжила она с леденящей душу твердостью, хотя внутри все еще отчаянно цеплялась за надежду, что ошибается. – Не то, чтобы об этом сложно догадаться, когда на нем второй месяц лежал трехметровый слой пыли, – с такой же натянутой, неестественной улыбкой парировала Джинкс, но эта уловка лишь сильнее затягивала петлю на ее шее. Вай на глазах начала бледнеть, она жадно хватала легкими воздух, будто в душной камере внезапно закончился кислород. – Вай, ты в порядке? – обеспокоенно, с дрожью в голосе, произнесла Джинкс, а ее рука снова потянулась к сестре, желая отогнать нарастающую панику. – Время! – раздался громогласный рык надзирателя, заставивший Джинкс резко отдернуть руку. В одно мгновение к Вай с двух сторон придвинулись тени конвоя, их цепкие руки грубо впились в ее плечи, поднимая со стула. Но Вай не видела и не слышала их. Через силу, преодолевая накатившую тошноту и головокружение, она подняла свой остекленевший, полный ужаса взгляд на Джинкс, пытаясь прочесть в ее глазах хоть что-то - опровержение, объяснение, хоть крупицу правды. И к собственному холодному ужасу, получила то, что искала. Джинкс не проронила ни слова, молча, с каменным лицом, наблюдая, как Вай, беспомощную и разбитую, волокут к выходу. И в ее широко раскрытых, вдруг посерьезневших глазах, наконец-то читалась та самая правда, которую она так и не осмелилась произнести вслух. Все пазлы, все те обрывки, и нестыковки, что она отчаянно отталкивала, теперь сходились в единую, чудовищную картину. Странное поведение Джинкс, ее отчаянные, почти истеричные попытки уговорить ее сбежать - это была не забота. Это была агония вины, последняя, жалкая попытка загладить непоправимое. Шины на месте преступления, оставленные ее мотоциклом. И спешная, тотальная зачистка гаража от улик. Все эти недели молчания Джинкс знала. Знала, где она. И не приходила не потому, что не могла, а потому, что не решалась посмотреть в глаза той, чью жизнь исковеркала. «Это она. Это она. Это она. Это сделала она», – слова бились в висках мертвым, однообразным ритмом, как заевшая пластинка, выцарапывающая одну и ту же борозду на измученном сознании, пока Вай еще могла смотреть в глаза сестре, с полным пониманием, что она не знает, кто это. Это был уже не вопрос «почему» или «как». Это был вопрос «что». Что это за существо, годами носившее кожу ее сестры? Что это за тень, что делила с ней детство, смеялась над одними шутками, пряталась от одних страхов? Это было похоже на то, как смотришь на знакомую, выцветшую картину и вдруг с невыносимой ясностью видишь, что мазки - не краска, а запекшаяся кровь. Что улыбка на портрете - не улыбка, а оскал. Все те же линии, те же цвета, но смысл их извращен, вывернут наизнанку. Все то же, но все - другое. Искажено. Отравлено в самом корне. Все это время она жила с сестрой, которую считала своей. Дышала с ней одним воздухом. А оказалось, что их общие воспоминания пропитаны не светом родства, а испарениями какого-то другого, чужого бытия. Она спала в одной комнате с монстром и думала, что это любовь. Она принимала ее защиту и не чувствовала вкуса лжи, потому что Джинкс подавала ее в той же упаковке, что и настоящую заботу. Что теперь делать с этим грузом? Со всеми этими воспоминаниями, что еще вчера были драгоценными камнями, а сегодня превратились в пестрый, но абсолютно бессмысленный хлам, в цветные стеклышки, вставленные в оправу из систематической, ежедневной лжи. Вай ощущала, как внутри нее все перестраивается - не эмоции, с ними все было предельно ясно: там царила ледяная, беззвучная пустота. Менялась сама ткань их общей истории. Прошлое. Оно не просто было испорчено. Оно было другим, фальшивым с самого начала. Она думала, что шла по одной дороге, а оказывается, все время брела по другой, в полной, непроглядной тьме, а та, что вела ее за руку, знала об этом и молчала. И самое чудовищное заключалось в оглушающей обыденности происходящего. Не было никаких вспышек света, никаких тревожных звоночков, никакой драматической музыки. Только скрип потрескавшихся тюремных половиц под тяжелыми шагами конвоя. Только Джинкс, которая, должно быть, все еще сидит по ту сторону двери. Только Вай, которая понимала, что ее мир уже рухнул, а новый - этот, чудовищный и незнакомый - даже не потрудился как следует появиться. Он просто всегда тут был, притворяясь прежним, и теперь лишь сбросил маску. Она вспоминала секунды их прошедшей встречи, этот миг, когда Джинкс коснулась ее сжатых кулаков, и думала: если бы она тогда сама протянула руку и прикоснулась к сестре... чью кожу она ощутила бы? Кто ответил бы на это прикосновение? И чьи пальцы сжались бы в ответ? От этой мысли становилось так страшно, так физически тошнотворно, что хотелось вырвать эту новую правду из себя вместе с памятью, с корнем, с болью. Но было поздно. Яд осознания уже проник в кровь, разъедая все на своем пути. И никуда от этого было не деться.