Двенадцать месяцев чувств

***

В воздухе витала морозная свежесть, пропитанная хрустальным звоном зимней ночи. Снег, ослепительно сверкавший в кромешной тьме, хрустел под ногами троих парней, словно подошвы вминали рассыпанную стеклянную крошку. Они брели к покосившейся калитке старенького домика. Антону доводилось бывать здесь не раз, но сейчас это место казалось на удивление уютным. Возможно, всё дело было в снежном убранстве, окутавшем мир белоснежным саваном, — оно придавало знакомым очертаниям незримый шарм и эстетику праздничного чуда. Ледяной воздух обжигал лёгкие, пока Ромка безуспешно пытался справиться с неподатливой калиткой. Её подпирал наметённый у забора сугроб. С досадливым рыком он размахнулся и со всей силы ударил по ней ногой. Петли, издав протяжный скрипучий стон, нехотя уступили, и калитка с натугой приоткрылась. Ещё пара усилий — и узкий проход был расчищен. — Ну, это… добро пожаловать, чё-ль, — Пятифан отступил в сторону, пропуская Антона и Игоря на небольшой, густо заснеженный участок. От калитки к двери вела едва заметная тропинка. Кто-то расчистил её накануне, но недавняя метель щедро припорошила её свежим, искрящимся в тусклом лунном свете снегом. — Под ноги смотрите, а то пизданё…тесь… Не успел он договорить, как Петров, словно в замедленной съёмке, уже летел к деревянной двери. Промёрзшая ступенька, едва выступавшая из-под снежных завалов, предательски подставила ему подножку. Каким-то чудом Антону удалось избежать лобового столкновения глазом с железной ручкой, обмотанной выцветшей тряпкой, — основной удар пришёлся на щёку. Глухой звук падения отозвался эхом от стен, а следом раздалось сдавленное шипение блондина в шапке «Спорт». —Можно было и предупредить, Пятифан! — Антон, морщась от боли, прижал руку в варежке к распалившейся щеке, второй же трепетно проверяя целостность своих очков. Бяша, стоявший ближе всех, подошёл и опустился на корточки, с деланно-серьёзным видом осмотрел пострадавшего, а затем махнул Ромке. —Та нормально, жить будет, на! — Бурят безуспешно пытался скрыть ухмылку, но его тёмные раскосые глаза, словно два весёлых уголька, предательски искрились, выдавая его с потрохами. — Не ной, щас снега приложим, Тоха! — Рома, не раздумывая, зачерпнул пригоршню снега голыми ладонями. Его покрасневшие от холода пальцы дрожали, когда он протянул ледяную субстанцию к щеке Петрова. Антон зажмурился, его губы сжались в тонкую белую ниточку. Что-то холодное и чужое, не снег, а нечто иное, коснулось кожи. Рома резко отдёрнул руку, будто прикоснулся к раскалённому металлу, и принялся яростно растирать пальцы, счищая с них не снег, а ощущение чужого тепла. Неловкость нависла в воздухе тяжёлым, почти осязаемым глыбом. Её можно было потрогать, разрезать ножом, вдохнуть полной грудью. Игорь, чувствуя нарастающее напряжение, беспокойно переминался с ноги на ногу, но благоразумно хранил молчание. — Антошка, чё, даже окуляры не помогают? Хах… — Пятифан попытался разрядить обстановку, выдавил из себя кривую шутливую улыбку и, ухватив блондина за рукав куртки, потянул к массивной двери. Та со скрипом отворилась, поглотив троицу. Дом встретил их оглушительной, но уютной тишиной, теплом и неповторимым хвойным ароматом, смешанным с запахом горящих поленьев. Казалось, само жилище дышало умиротворением, а кто-то заботливый протопил печь незадолго до их прихода. Компания шумно ввалилась в небольшой тамбур, отряхивая с обуви налипшие комья снега. Сапоги оставляли влажные, расплывающиеся следы на потертом полу, пока ребята топтались у порога. — Маманя недавно ушла к подруге, её не будет до утра, а может, и до следующего вечера! Кутим всю ночь, пацаны! — с гордостью объявил хозяин дома, небрежно сбрасывая поношенные ботинки в угол. Шапка полетела на небольшую железную полочку, а кожанка аккуратно легла на плечики, покоившиеся на одном из крючков в прихожей. Парни последовали примеру Ромки и направились на кухню. Щёлкнул выключатель, и комната утонула в тусклом, желтоватом свете. Хулиган тут же ринулся к холодильнику, на дверце которого красовалась полустёртая надпись «ЗИЛ» — слово «Москва» куда-то бесследно исчезло, оставив после себя лишь бледный след от заводского клея. Через дверной проём Антон разглядел небольшую, но уютную гостиную. В центре комнаты стоял диван цвета потускневшего кирпича, слева притулилось скрипучее кресло с продавленным сиденьем. У стены высился старенький сервант, хранивший, казалось, все ценности семьи Пятифановых. Рядом примостился телевизор, до боли похожий на тот, что когда-то стоял в комнате Оли. В углу возвышалось скромное новогоднее деревце — именно от него и исходил тот самый хвойный аромат. Ёлка была украшена серебристым дождём, который в свете редких гирлянд отбрасывал на стены причудливые, трепещущие тени. Бумажной гирляндой, что сам Ромка мастерил ещё в начальных классах, да стеклянными игрушками — шариками, шишками, белочками; конфеты висели на ниточках, а снег, кажется, мать Пятифана заменила ватой, и та покрывала каждую веточку пусть и небольшими клочьями, но на удивление аккуратно. Венчала сие творение старая, потрёпанная алая звезда, она тускло отсвечивала в полумраке, подхватывая отсветы уличного фонаря. Такую теперь нигде не купишь — раритет, а у Ромки она была. — Петро-о-ов! Чего завис? — Раздался хриплый, тягучий бас Романа, заставив Антона вздрогнуть. Мурашки побежали по спине, сердце на мгновение замерло, пропустив удар. Всё нутро сжалось от необъяснимого страха, а ладони мгновенно вспотели. — Походу, хорошо приложился, на! — Хохотал Будаев, вольготно растёкшись на табурете. Его тёмные глаза по-прежнему искрились сдерживаемым весельем, а на скуластом лице играла озорная, добрая улыбка. Антон резко обернулся на голос, он хотел как-то огрызнуться в ответ, но слова застряли в пересохшем горле. Сердце вновь ёкнуло, а взгляд прилип к фигуре Пятифана. Тот, ссутулившись у раковины, рылся в шкафчике, и каждый мускул на его спине играл под тонкой вязкой свитера — будто сама сила юности пульсировала под тканью. «Как же он изменился… Тот самый свитер, но теперь сидит так… правильно? Бокс… Ему идёт», — пронеслось шёпотом в белокурой голове. Он сглотнул, вспомнив, как год назад этот свитер висел на Роме мешковатым пятном, а теперь… Тело вспомнило тот момент: холодный вечер декабря, дрожащие руки, сжимающие подарок, боязнь встретиться взглядом, когда он, запинаясь, вручал этот самый свитер Пятифану. Его изумрудные глаза, против воли, скользили по рельефу плеч, по тому, как свитер обтягивает спину, словно вторая кожа. Антон чувствовал, как дышать становится всё сложнее, а щёки полыхали румянцем. Это было странное, тревожное, но пьяняще-волнующее чувство. Что-то новое. Опасное. Пока блондин погружался в тёплые воспоминания, на столе уже выросла настоящая праздничная трапеза: два салата, искусно нарезанные колбаса с сыром, гора ароматных мандаринов и трёхлитровая банка домашнего компота — судя по терпкому запаху, вишнёвого. — Ну, мы не телочки, на! Стаканы, давай стаканы! — Рявкнул Игорь, недовольный тем, что хозяин потянулся за бокалами. Рома лишь цыкнул в своё оправдание и с раздражением хлопнул дверцей шкафа, вынимая три гранёные стопки. — Да за кого ты меня принимаешь? — Грубоватый голос Ромы вновь вырвал Антона из омута мыслей. Зеленоглазый моргнул несколько раз, возвращаясь в мир, где царили хаос и безудержное веселье. — Вдруг ты расчувствовался, на, оттого что Тоха здесь, а? — Бяша игриво повёл бровью, в очередной раз испытывая терпение своего близкого друга. Его заразительный, глубоватый смех наполнил комнату, сотрясая стены, но Антону почему-то это нравилось. В этих подначках, в этой непринуждённой, грубоватой атмосфере было что-то особенное, то, чего ему так не хватало в стерильном доме с родителями. — Ребята, да что вы в самом деле, вроде выросли уже из этих подколок, — попытался урезонить друзей Антон, чувствуя лёгкую растерянность и смущение, придвигая к себе пустую тарелку. — Щас, чего-то всё же не хватает… — Задумчиво пробормотал брюнет, обходя стол. Он дошёл до телевизора, согнулся над ним, почёсывая короткий ёжик тёмных волос на затылке, и включил ящик. Экран зарябил, неприятное шипение раздавалось добрые полминуты, пока Рома настраивал антенну, ловя ускользающую волну. Картинка неохотно, но проявилась, шипение смолкло, и из динамиков полилась знакомая праздничная музыка. Показывали «Голубой огонёк на Шаболовке». — Во, праздничный антураж! — Пятифан больше не стал мучить старенькую технику и оставил всё как есть. До ушей Антона доносились лишь отдельные, знакомые с детства слова песен, сами всплывавшие в памяти. Наконец все собрались за праздничным столом. Игорь с хрустом откупорил первую из двух стеклянных бутылок, разливая по стопкам мутновато-янтарную жидкость. Блондин не успевал следить за тем, как на столе появлялось что-то новое: вот уже возле его локтя возникла вазочка с конфетами, а в руке сама собой оказалась полная до краёв стопка. Он смотрел на неё, чувствуя себя немного потерянным и не в своей тарелке. — Думаю, нужно что-то сказать, раз уж праздник… — неловко начал было Антон, но его опередил бурят, который поднялся во весь свой рост, гордо задирая стопку. — Ну чё, собрались тут все свои, на! Вот и год кончился, пацаны! Кто-то, может, и не по понятиям жил, но мы-то с вами всё по-чесноку делали, за район свой стояли, друг за друга горой были, на! Давайте это, выпьем, чё ли, за то, чтобы в новом году всё по-людски было: чтобы уважуха была, и с деньгами чтоб всё путём было! — Игорь рубил слова с напором, с мальчишеской бравадой, от которой в воздухе запахло пыльными подъездами и сигаретным дымом. Петров растерянно смотрел на него, не понимая и половины сказанного, но кожей ощущая всю искренность, вложенную в эти слова. Ромка, в свою очередь, подхватил момент, привстал следом за другом. — Игорь, вот ты иногда такое сморозишь… Спасибо за тёплые слова, всё по-чесноку! Я во чё скажу — уважаю таких пацанов, которые по понятиям живут, за своих стоят! Выпьем за то, чтобы в этом году всё было чётко: чтобы братва не подводила, чтобы с района никто не отворачивался! И чтоб нам всем фортануло, чтобы деньги в карманах водились, жизнь в радость была! — закончил Рома, и его взгляд, тёмный и пристальный, на мгновение зацепился за Антона, будто прощупывая его на слабину. Антон почувствовал, как по щекам разливается горячая кровь. Ноги слегка подкосились, но под ожидающими взглядами он тоже поднялся, сжимая в руке стопку, словно это был спасательный круг. — Э-э-это… ребята, ну… я вообще-то не особо в этом всём, — неловкая улыбка скривила его губы, — но вы такие душевные, что я прям… В общем. В Новый год надо загадывать желания. И знаете… я хочу, чтобы в этом году у нас у всех всё было хорошо. Чтобы… чтобы мы друг друга не подводили. И чтобы всё было по-человечески, да? Верные друзья — это ведь самое главное. Так что, парни, спасибо, что вы есть! И с Новым годом вас! — Пусть это и было не так лихо и блатно, как у друзей, зато — его. Искреннее. Он чувствовал себя глупо и смущённо, но при этом — странно свободным. Рома и Игорь переглянулись. Бурят прищурил глаза, словно спрашивая у Пятифанова молчаливый вопрос, а тот лишь едва заметно дёрнул плечом: «Да расслабься, научим ещё пацана». Звон стопок разлетелся по кухне, под громкое, сдавленное «Ура!». Бяша опрокинул рюмку одним махом, закусывая колбасой, что первая подвернулась под руку. Ромка следом так же быстро расправился со своей стопкой, лишь шмыгнул носом и уткнулся в грубую шерсть манжетки свитера. Антон непонимающе смотрел на него, пока тот, словно опомнившись, не выпрямился и не буркнул: — Чё уставился? Салат жрать давайте! — Оба хулигана тут же сели, с шумом накладывая оливье в тарелки. Антон последовал их примеру, чувствуя, как первое напряжение понемногу отступает, уступая место чему-то новому, тёплому и тревожному, что клубилось глубоко внутри каждый раз, когда его взгляд случайно сталкивался с Роминым — с этими резкими чертами и уверенной, колючей ухмылкой. Антон медлил, вдыхая терпкий цитрусовый аромат напитка. Ноздри трепетали, улавливая каждый оттенок, прежде чем отважиться на глоток. Жидкость, похожая на нектар спелого апельсина, коснулась языка, обволакивая нёбо бархатистой мягкостью. Затем раскрылась приятная терпкость, которая не жгла, а нежно согревала изнутри. Тепло разливалось по телу, наполняя его тягучей тяжестью и лёгкой дурью. Подражая друзьям, он опустился на стул. Решившись, Петров сделал второй глоток, осушив стопку до дна, и тут же пожалел. Огненная волна прокатилась по горлу, глаза мгновенно застила влага, а в желудке словно вспыхнул костёр. Дыхание перехватило, в носу защекотало, и всё тело охватил стремительный жар. — Эй, хах, кто тебя, очкастого, пить учил? Закусывай, давай! — раздался хриплый голос Ромки, и перед его губами возникла ложка салата. Антон машинально проглотил угощение, едва успев прожевать. Рома, прищурив глаза и сдерживая ухмылку, наблюдал, как тот морщится. Его плечи дёргались от сдерживаемого смеха, но он откашлялся в кулак, делая вид, что подавился. — Вот те и на! Тоха, наш пацан, всему тебя научим, не тушуйся! Следующая как по маслу пойдёт, на! Зуб даю! — с энтузиазмом воскликнул Бяша, уже подливая новую порцию. Его щербатая улыбка сверкнула в полумраке кухни. Выглядело это не особо убедительно. Метель завывала за окном, рисуя ледяные узоры на стёклах. Телевизор бормотал что-то невнятное, тонул в алкогольном мареве и сигаретном дыму. Вторая бутылка стремительно таяла. И тут взгляд Ромки, острый и цепкий, зацепился за безупречно белый воротник рубашки, нагло выглядывавший из-под чопорной жилетки Антона. «Сидит такой, весь из себя чистенький, — зло подумал Ромка, — прямо тошно становится. Давно хотелось снять с него всё это…» Он медитировал на эту мысль, едва замечая нарастающее вокруг напряжение. «Приодеть его по-нашенски, — решил он, — а то вырядился как сынок дипломата на приёме у королевы». — Слышь, Петров, раздевайся! — рявкнул Ромка внезапно, и Игорь, поперхнувшись, чуть не выплюнул компот. Его глаза стали круглыми, как блюдца. Антон, застывший с вилкой в руке, подавился. Салат встал комом в горле, как шлагбаум. Его взгляд остекленело метался с лица Ромки на свою жилетку, за которую он вдруг схватился, словно это был его последний оплот. — Хе… чё? Р-Ром, ты прикалываешься? — прохрипел Антон, тщетно пытаясь протолкнуть предательский ком. –Да я те чё, пидор с пацанов штаны снимать?! Вырядился как пижон московский! Жарко, что-ли, денег нет на одежду попроще? — Ромка выплюнул слова, словно глотая кислоту, и сорвался с места. Дверь хлопнула, загрохотали шаги. Он вернулся так же стремительно и швырнул в Антона тёмно-синие спортивки с тремя полосками и замызганную футболку с Зайцем из «Ну, погоди!». — На, греби, хоть человеком станешь! — Ахаха, ебать, на! Вот это ты дал! Я уж поду…мал… — начал было ржать бурят, но, встретившись с ледяным взглядом Пятифанова, тут же захлопнулся, уткнувшись в тарелку. Допизделся. Блондин, с нервным подёргиванием века, поправил очки и подобранный с пола «подарок». Мысленно он уже составлял завещание — ещё в год их знакомства, а сейчас, кажется, готов был его заверить. — Знаешь, что с этим делать, да, Тоха? — усмехнулся Ромка, впиваясь в него взглядом. Петров уже привык к его дёрганному нраву. Ромка был как дикий зверь: вроде и ластился к протянутой руке, но кто его знает, что в голову взбредёт следующим — сожрёт и не поморщится. Ноги подкашивались, голова кружилась. Подросток поднялся, пошатываясь, и как лунатик побрёл в зал, к дивану. Тело содрогалось от каждой мысли, а сердце колотилось где-то в горле. Пальцы — чужие, непослушные — в панике боролись с пуговицами рубашки. Каждая из них казалась крошечной, скользкой преградой. Наконец последняя поддалась, и Антон, с облегчением выдохнув, стянул с себя это накрахмаленное проклятие. Грубая ткань с шуршанием соскользнула с плеч, обнажив тело. Худое, почти хрупкое, с чётко проступающими ключицами и рёбрами, очерченными под тонкой, бледной, почти фарфоровой кожей. Он почувствовал, как прохладный воздух комнаты касается обнажённых плеч, и по коже побежали мурашки. И сквозь этот озноб он ощутил на себе тяжёлый, прожигающий взгляд. Взгляд, который казался почти физическим прикосновением — грубым и обжигающим. От этого взгляда кровь приливала к щекам, а дыхание сбивалось, становилось прерывистым и слишком громким. Он бросил рубашку на спинку дивана, стараясь делать движения размашистыми, небрежными, будто так и надо. Его жилетка уже лежала аккуратным, чужим пятном на романом диване. Дрожь в пальцах и предательский румянец на шее выдавали его с головой. Футболка повисла на нём мешком, скрывая линии торса, но обтягивая узкие плечи. Принт казался дурацким, вызывая горькую усмешку — явно маминого выбора. Но этот запах… древесный, хвойный, с лёгкой ноткой табака, пота и чего-то ещё, сугубо романова — сводил с ума. Это был запах чужого тела, грубый и мужской, который теперь обволакивал его, как вторая кожа. На его лице, против воли, проступила неосознанная, едва уловимая улыбка. Антон тряхнул головой.«Гормоны, — убеждал он себя, — алкоголь и дурацкие гормоны». В голове крутились воспоминания о школьных шалостях, о том, как мальчишки подглядывали за девчонками. Так однажды Бяша разболтал всем, что Катька носит зелёные трусы в полосочку. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он сам оказался объектом этого молчаливого, давящего разглядывания. В прокуренной кухне царила тишина, нарушаемая лишь хриплым бормотанием телевизора. Ромка, развалившись на стуле, попыхивал сигаретой, наблюдая, как клубы дыма тают в полумраке. Его всё бесило: и телевизор, и вой ветра, и это дурацкое оцепенение, сковавшее Антона. Он с силой затянулся, чувствуя, как никотин обжигает горло, пытаясь задавить внезапно нахлынувшую бурю. Зачем он всё это затеял? Просто чтобы сбить спесь с этого очкарика? Или в этом было что-то большее? Эта мысль заставила его внутренне ощетиниться. Ромка не привык копаться в себе; он крушил, ломал, подчинял. Но сейчас, глядя на Антона, он чувствовал себя на краю пропасти. Игорь с потухшим взглядом уставился в пустую тарелку. Пятифан, как всегда, оставался каменным истуканом, и лишь лёгкая судорога в уголке губ выдавала его интерес. Внезапное движение в зале привлекло внимание Ромки. Антон, словно очнувшись, замер у дивана, и Рома почувствовал, как кровь приливает к его собственным щекам. Что он там делает? Медлит? Его это бесило. «Давай же, шевелись!» — мысленно подгонял он его. С пряжкой ремня Антон справился быстро, щёлкнув ею с облегчением, но на скрытой пуговице и молнии затормозил. Его пальцы, бледные и тонкие, казались беспомощными и неумелыми. Блондин развернулся к свету, падавшему из кухни, поднял полы футболки, закусив край зубами, обнажив плоский живот и тугую резинку светлых боксёров, низко сидящих на тощих бёдрах. Он погрузился в эту внезапно сложную задачу, и эта картина — гибкий, узкий стан, дуга позвоночника, уходящая под ткань, бледная, гладкая кожа на животе — обожгла Ромку изнутри, вызвав резкий, почти болезненный спазм где-то внизу. Он поперхнулся, и едкий дым взорвался в лёгких. Сдерживая кашель, он бросил быстрый взгляд на Игоря — не уловил ли тот дрожь в его сжатых пальцах? Ладони вспотели. «Чёрт, да что со мной такое?» Голос Бяши звучал приглушённо, будто сквозь вату: «Дельце… рискованное…». Игорь с упоением рассказывал о каком-то старикане и старенькой «семёрке», которую тот готов был отдать за бесценок. Перспектива лёгкой наживы пьянила бурята. — …Короче, надо будет, как снег сойдёт, сгонять по темняку, да чиркнуть пару раз по ласточке, а к тому времени лавешкой обжиться, на! Скинем до полтоса, если ты понял, на! — выпаливал Бяша, размахивая руками. Рома только кивал, слушая вполуха. Планы о «семёрке» казались ему сейчас чем-то далёким и неважным. Пепел с сигареты падал мимо пепельницы, рассыпаясь на столе серой пылью. То же самое происходило и с его уверенностью — она рассыпалась, теряла форму. Его взгляд, против воли, снова скользнул в зал. Желание отвернуться, закричать, захлёстывало с головой. «Не смотри…» — шептал внутренний голос, но веки предательски приподнимались, впуская образ: узкие бёдра, впалый живот, тень между рёбер, белая полоска кожи над резинкой боксёров, которую вот-вот скроют романовские штаны… Он впивался в каждое движение, в каждый изгиб этого худощавого, угловатого тела, словно утопающий. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Нет, это неправильно! Это же не девка!». Жар раскалённым металлом разливался внизу живота, а в горле стоял ком стыда и какого-то незнакомого, мучительного желания. Он презирал себя за эту слабость, за эту внезапную, дикую фантазию — провести рукой по той бледной, наверняка прохладной коже, чтобы почувствовать, содрогнётся ли она… — Ты как, Ром? — Игорь хрипло рассмеялся, доверчиво заглядывая ему в глаза и наливая ещё, — Не волнуйся, на! Нормально всё будет! Сделаем дело — как два пальца! — Холодный пот стекал по спине.Его тянуло к Антону — необъяснимо, мучительно, как когда-то к Полинке в шестом классе. Но Полина осталась в прошлом… «Я не пидор, блять! Не пидор! Это всё водка, чёрт возьми! Просто водка!» — яростно пульсировало в висках, и он стиснул стопку так, что стекло затрещало. Каждый нерв в теле выл от внутреннего раздрая. Игорь, ничего не замечая, ободряюще хлопнул его по плечу. И вдруг — глаза встретились. Антоновы — стеклянные, испуганные, зелёные, как мокрая трава, полные немого вопроса. И его — затуманенные, тёмные, скрывающие бурю. Антон ловил воздух ртом, как рыба на берегу; алкогольный жар пылал на его щеках. Ромка же, словно облитый ледняком, внезапно протрезвел. Оцепенение сковало тело. Он почувствовал, как язык липко скользнул по пересохшим губам, и, собрав последние силы, резко отвернулся к Игорю, наливая себе ещё. Спасибо судьбе — Пятифан, словно почуяв неладное заранее, сел рядом с Игорем, закрывая собой обзор. Рома мысленно благодарил всех богов и чёртей за это везение. — Ну ты и тормоз, на, Тоха! Чё так долго, не мог в дырку попасть, на? — Будаев выглянул из-за плеча Ромки, как только завидел белую макушку в проёме. Антон плелся к своему месту, стыдливо поджимая губы и кусая щёку изнутри. Новые штаны сидели на нём небрежно, мешковато, подчёркивая его худобу. Его взгляд, растерянный и уклончивый, был устремлён в пол. В руках он судорожно сжимал ручку своего старого портфеля, прижимая его к груди как щит. Он шлёпнулся на стул, будто его ноги были из марципана. В голове гудело, а щёки пылали. Молчание за столом стало невыносимым. — Я тут это… тоже подготовил вам подарки, — вдруг пробормотал он, запинаясь и глотая слова. Портфель шлёпнулся на острые колени. Тоша поправил очки, взъерошенной ладонью откинул чёлку. Молния сумки вжжикнула, выпустив два свёртка в газетной обёртке. — Бяша… то есть, Игорь, да… Во, это для тебя! Она, может, и не новая, но в отличном состоянии… — Голос дрогнул, выдавая волнение. Бурят принялся рвать газетную бумагу с азартом ребёнка. Газетные клочья взметнулись в воздух. Бяша замер, снимая последний слой. В его ладонях оказалась немного потрёпанная временем коробочка с логотипом Sony. — Да ладно, Тоха, чё ты гонишь?! Цифровик?! Да это же, блять, Cyber-shot восемьдесят пятый, на! Ты где её откопал, она же недавно вышла, ёпта?! Бляяя, по гроб должен буду! — выпалил он, и глаза его загорелись, словно два прожектора. — Как я и сказал, не новый, но ты ж трындишь о фотике уже наверно как год? Теперь на любой тусовке все девчонки твои, а то этот Вовка со своей мыльницей в каждой… — Антон замялся, подбирая приличное сравнение. — В каждой дырке уже побывал, на, со своим мылом, ещё и бабосы трясет за свои говно-карточки! — подхватил Бяша, не стесняясь в выражениях, и оба они расхохотались. — Ага, только это, писюн свой не фоткай, лады? — усмехнулся Пятифан, закатывая глаза, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти одобрительное. Будаев с энтузиазмом пожал Антону руку, будто тот подарил ему билет в космос, и тут же утонул в изучении камеры. Sony хоть и была не новой, с мелкими царапинами, но выглядела прилично. В комплекте Антон положил новую карту памяти, запасные батарейки и чёрный чехол. Из созерцания детского восторга Игоря, Антона выдернула знакомая фраза, словно эхо из прошлого. — Давай, ты тоже свой распаковывай! — Петров ткнул завёрнутым свёртком в плечё Пятифана, словно целился из пистолета. Рома принял подарок крайне осторожно, с подозрительной медлительностью, словно там была не безделушка, а заложенная мина. Пятифан разворачивал презент с серьёзностью сапёра. И вот, на столе появилась Zippo. На лицевой стороне красовалась скальпельно-точная гравировка ножа-бабочки, а на обратной — строчка из песни Кино: «Смерть стоит того, чтобы жить». Рядом лежала пачка сигарет Faberge в тёмно-синей пачке с витиеватым узором — новинка, которую Антон с трудом добыл, обежав все московские табачки. –Тоша… это… — Рома замялся, его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, касаясь пластмассового корпуса плеера. Он поднял взгляд на Антона, который выглядел как школьник, пойманный за списыванием. Что-то ёкнуло у Ромы внутри, что-то тёплое и колкое одновременно. — Он тоже не совсем новый, но ты как-то упоминал…– заторопился Антон, обходя стол и наклоняясь ближе, явно желая что-то показать. Запах его шампуня, лёгкий и чистый, смешался с табачным дымом. — У моего бати друг ломбард держит. Ну, я ему там помогал, прибирался… Увидел его, подумал про тебя… ну и выкупил. Пару деталей заменил, гравировку сделал… — Он нервно качнул головой, пряча за чёлкой покрасневшие щёки. Пальцами коснулся зажигалки, наклонился ещё ближе, и его шёпот, сбивчивый и тёплый, опалил Роме ухо. — Заправил её даже… сам… Пятифан поджал губы, закусив щеку изнутри, но уголки рта предательски поползли вверх. « Сам? Блять, а я что!? А я, блять что, салют? Сукааа…», — пронеслось в голове, но «Спасибо», застряло в горле, сдавленное внезапно подступившим комом. Он ещё раз дрожащей рукой коснулся зажигалки, не веря в происходящее. –Zippo… Да я её беречь буду… — пробормотал он, сжимая её в кулаке, будто это был не кусок железа, а нечто большее. Фраза на ней кольнула в самое нутро. — А любовь стоит того, чтобы ждать… — едва слышно прошептал он, словно говоря сам с собой, и тут же спохватился, резко подняв голову. –Спасибо… — наконец, выдавил Пятифан, и голос его сорвался на хрип, стал тонким и опасным, как лезвие. –Я знал, что тебе понравится, там ещё пара кассет Кино и Цоя! — улыбнулся Антон, и в его зелёных глазах заплясали озорные блики. Резко яркая вспышка ослепила всех. Антон вздрогнул и поднял глаза. Игорь сверлил их взглядом, полным детского восторга, направляя на них объектив. — Ага, бля буду, разобрался на! А теперь рожи сделайте попроще! — Бяша вытянул руку, словно штатив, и втиснулся в кадр, растянув рот в широченной улыбке, демонстрируя свою чёрную щербину. Антон, немного смущенный, состроил «пис», склоняясь ближе к Ромке, который всё ещё пребывал в лёгком шоке, пытаясь переварить и подарок, и это внезапное сближение. И тут Рома, не успев прийти в себя, увидел, как палец Игоря снова потянулся к кнопке. Белая, ослепительная вспышка врезалась прямо в зрачки, выжигая сетчатку алкогольным болью. — А, блядь! — Его тело среагировало раньше мозга. Он резко, почти животно, дёрнулся с табуретки, как от удара током. Голова, тяжёлая от хмеля и ярости, по инерции рванулась вперёд и вверх. Твёрдая, костистая макушка со всей дури пришлась точно под подбородок Антона, который в этот момент, повинуясь команде Бяши, наклонился вперёд для очередного «шедевра». Раздался глухой, влажный щелчок — кость о кость. Антон не вскрикнул. Он просто издал короткий, перехваченный выдох, и его тело обмякло и стало невесомым. Он опрокинулся назад, абсолютно бессильно, как тряпичная кукла. Затылок с размаху, со всего роста, с глухим и страшным стуком ударился о крашеную деревянную плиту пола. Звук был таким сухим и звонким, что на мгновение воцарилась мёртвая тишина. Антон не двигался. Он лежал плашмя, раскинув руки, уставившись в потолок стеклянными, ничего не понимающими глазами. Из чуть приоткрытого рта вырывалось хриплое, сиплое дыхание. — Вот блядь… Тох, ты как? — Рома протрезвел моментально, отшатнувшись назад. Его собственная ярость испарилась, сменившись липким, холодным ужасом. Он замер над ним, не решаясь прикоснуться. Но тут тишину взорвал восторженный вопль Игоря: –Ооо! Вот это ДИНАМИКА! Вот это КАДР! — Будаев прыгал на месте, тряся фотоаппаратом, как трофеем. — Бля, это же готовый кадр для обложки какого-нибудь грюнжа! «Новый год в серых тонах»! Реализм, на! Пиздецкий реализм! Честно, пацаны, шедевр! Рома медленно, очень медленно повернул к нему голову. Взгляд его был пустым и по-настоящему пугающим. –Ты… псих… — выдавил он хрипло, почти беззвучно. — Совсем еблан? Он тут чуть не сдох, а ты про кадры… — Да расслабься, живёк, на! — отмахнулся Игорь, но всё же притих, разглядывая экран. — Просто светится, блять… Такая боль… такая искренность на лице… Эх, вот бы сейчас напечатать! Услышав это, Антон, всё ещё лежа на полу, медленно повернул к нему голову. Движение далось ему с трудом. –Игорь… — просипел он, и голос его звучал глухо из-за заложенного носа и общей оглушённости. — «Советское фото»… Не работает… — Чего не работает? — насторожился Бяша. — Печать… — Антон сглотнул кровь, скривившись. — Вся… вся полиграфия «Союза»… на каникулах. До… до десятого января. Минимум. Лицо Игоря вытянулось. Детский восторг сменился неподдельным, глубоким огорчением. Он смотрел на экран своего нового, такого драгоценного фотоаппарата, а потом на Антона, как будто тот лично отменил все типографии в стране. — Бляяя… — протянул он с непередаваемой обидой в голосе. — Да как так-то, на? Это ж надо было так обосраться… Такой кадр… и никому не показать. Прям западло, блять. Он так искренне огорчился, что Рома, всё ещё бледный и дрожащий, не выдержал и хрипло рассмеялся. Это был нервный, сдавленный смех облегчения. –Идиот… — прохрипел он, уже беззлобно, проводя рукой по лицу, ссутулившись, немного мрачнея. — Оба идиота. — Сам ты клоун… — пробормотал Антон, закидывая руку на глаза, но ухмылка не сходила с его запекшихся губ. Он и правда не хотел двигаться. Прохладный пол успокаивающе давил на разгорячённую спину. Боль от удара была тупой и далёкой, как что-то происходящее не с ним. Все тревоги и страхи словно растворились в воздухе, уступив место странному, пьяному блаженству. Время словно остановилось, а комната, погружённая в полумрак, превратилась в их собственный, отдельный мирок, где реальность переплеталась с фантазией, а боль смешивалась со смехом. Игорь, отведя взгляд от ссутулившейся фигуры Ромы и Антона, всё ещё лежащего на полу, почувствовал, как по его собственному затылку разливается неприятный, липкий жар. Его обычная бесшабашность куда-то испарилась, сменившись незнакомой, давящей тяжестью. Это он, спровоцировал эту дикую вспышку ярости. Его веселье обернулось болью для друга. «На, блядь, довыёбывался», — пронеслось в голове с горьким укором. Не говоря ни слова, он тяжело поднялся и, пошатываясь, направился в ванную. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Игорь упёрся руками в края раковины, холодный фаянс больно врезался в ладони. В зеркале на него смотрел незнакомец — с расширенными зрачками, помятым лицом и виноватым взглядом. Он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть это выражение, включил кран и намочил первое попавшее под руки полотенце. Бяша стоял так несколько секунд, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале, на капли воды, стекающие с его пальцев. «Пацан же нормальный… А я его подставил, как последнюю шестёрку». Чувство вины било под дых, тупее и больнее, чем любая полученная в драке оплеуха. С мокрым, холодным комком в руке, который теперь казался ему не просто тряпкой, а каким-то жалким искуплением, он вышел обратно. Его шаги были тяжёлыми, не такими громкими и уверенными, как обычно. — Держи, приложи, — бросил он мокрый свёрток Антону, голос его звучал приглушённо и без привычного «на» на конце. Он не смог смотреть ему в глаза. — А то размажешь по роже, как клоун. Антон с трудом поймал влажную тряпку. Холодная влага через ткань неприятно обожгла, заставив его вздрогнуть. Он зашипел, но не убрал компресс, чувствуя, как жар и пульсация в лице понемногу отступают перед настойчивым холодом. — Спасибо, — пробормотал он, голос всё ещё звучал гнусаво и приглушённо. — Не за что, — Бяша неуклюже пнул его ногу, но беззлобно. — Вставай уже, а то простудишь свою задницу. Ромыч щас как зарядит нытьё, что тебя в пыль уложил… Как будто услышав своё имя, Рома негромко застонал. Он уже сидел, обхватив голову руками, уставившись в липкую клеёнку стола. Его мощные плечи были напряжены, пальцы вцепились в тёмные волосы. — Бля… — выдохнул он хрипло, не поднимая головы. — Тоха… Извини, я… я не хотел. Совсем не это… Антон медленно, с трудом приподнялся на локте. Мир качнулся, но остался на месте. Он увидел ссутулившуюся спину Ромы, его сжатые кулаки. Это зрелище тронуло его странным образом — сильный, всегда такой уверенный Рома сейчас выглядел… потерянным. Виноватым. — Всё… всё нормально, — сказал Антон, и его голос наконец приобрёл хоть какую-то чёткость. Он даже попытался улыбнуться, но это вышло криво и больно. — Я же жив. Ничего не сломал. Нос, кажется, уже не течёт. Он провёл тыльной стороной ладони по верхней губе, смазывая остатки запёкшейся крови. Действительно, кровотечение почти прекратилось. — Да не в носу дело, блять! — Рома резко поднял голову. Его глаза были красными — от выпивки, от дыма, а может, и от чего-то ещё. — Я ж тебя… Я ж мог… Он не договорил, снова схватившись за голову, будто она могла взорваться. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Внезапно он поднялся, отчего табурет с грохотом отъехал назад. Шатаясь, он сделал несколько шагов к Антону и замер над ним, не решаясь прикоснуться. Его тень накрыла блондина целиком. — Встань, — голос Ромы звучал глухо, почти как приказ, но в нём слышалась мольба. — Давай, вставай. Просто… сядь нормально. Он протянул руку — ту самую, что всего несколько минут назад с такой силой сжимала стопку. Ладонь была большой, с сбитыми костяшками. Она замерла в воздухе в сантиметре от плеча Антона, дрожа в напряжении. Антон посмотрел на эту руку, потом на его лицо, искажённое внутренней борьбой. Что-то ёкнуло внутри. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял свою руку и положил ладонь на его раскрытую. Пальцы Ромы были обжигающе горячими и шершавыми. Они сжались вокруг его, с почти болезненной силой, но не чтобы причинить боль, а словно пытаясь ухватиться за что-то настоящее, за якорь. Рома потянул. Антон, всё ещё слабый и неуверенный, позволил ему поднять себя. Он встал, пошатнулся, и сильная рука тут же обхватила его за талию, не давая упасть. Они стояли так секунду, грудь к груди, и Петров чувствовал, как бешено колотится сердце Ромы где-то под рёбрами. Это биение отдавалось и в его собственной груди, сливаясь в один тревожный, пульсирующий ритм. — Вот видишь, — прошептал Антон, не отводя взгляда. — Живой. Целый. Рома что-то пробормотал себе под нос, слишком быстро и неразборчиво, и резко отпустил его, отшатнувшись, будто обжёгшись. Он отвернулся, делая вид, что поправляет свитер, но уши его были ярко-красными. — Ладно… — он сглотнул. — Иди сядь. Бяш, дай ему ещё того… компоту, что ли. Проясниться надо. — Уже несу, командир, на! — Игорь, наблюдавший за всей сценой с глуповатой, но довольной ухмылкой, ловко налил вишнёвого компота в самую чистую кружку. — Держи, Тоха. С сахаром, полезно для мозгов, а то у тебя их, походу, вразнос понесло. Антон принял кружку, пальцы всё ещё слегка дрожали. Он сделал глоток. Сладковато-кислая, прохладная жидкость была невероятно вкусной. Она смывала привкус крови и водки, возвращая ощущение реальности. Он опустился на стул, и на этот раз это было уже не падение, а сознательное движение. Рома, не глядя на него, грузно уселся напротив, снова уставившись в стол. Но напряжение в воздухе уже изменилось. Острая, режущая грань сгладилась, сменившись тягучей, усталой, но странно тёплой тишиной. Даже телевизор в соседней комнате будто притих, заворожённый этой внезапной, хрупкой передышкой.

***

Часы над сервантом показывали половину пятого ночи. Бяша благополучно храпел на старом, продавленном диване в зале, заботливо укрытый стёганым одеялом с вылинявшими звездами — хозяин не бросил пьяного друга. Телевизор давно смолк, оставив кухню во власти тягучего, густого молчания, которое лишь подчёркивало приглушённый вой метели за оконной рамой. За прикрытой дверью, в уютном мареве табачного дыма и выпивки, двое пьяных подростков балансировали на зыбкой грани между реальностью и тем, что было гораздо страшнее и желаннее её. — Ром, тут три кнопки: назад, вперёд и… — Антон водил пальцем по потрёпанному корпусу плеера, путая кнопки. Тень от длинных ресниц дрожала на его бледной, всё ещё припухшей щеке. — …и магия! — выдавил он наконец, сгорбившись над столом. Слова заплетались, губы плохо слушались. Рома сидел вразвалочку, облокотившись о спинку стула. Алкогольная буря в голове поутихла, сменившись тяжёлым, мутным штилем. Его взгляд, затуманенный и неспособный сфокусироваться надолго, снова и снова цеплялся за подаренную пачку Фаберже, лежавшую между ними, как некий символический рубеж. — Может, попробуешь…? — голос Пятифанова дрогнул, сорвавшись на непривычную, вибрирующую ноту. Он будто поймал себя на чём-то запретном. Одним движением он отодвинул плеер в сторону, и целлофан на пачке зашуршал в его крупной, мозолистой ладони. Звук казался оглушительно громким в тишине кухни. — Попробовать… что? — Антон медленно поднял голову. Его зелёные глаза, обычно такие ясные, теперь отражали лишь смятение и алкогольную муть. Он нервно провёл влажной ладонью по поверхности стола, оставляя на клеёнке короткий, поблёскивающий след. — Вот это, — Рома шумно выдохнул, с усилием сглотнув вязкую, горьковатую слюну. Он протянул открытую пачку. — Мы с Бяшей… всегда, ну… Раньше вообще одну на двоих стреляли, когда совсем туго было. — Он провёл большим пальцем по упаковке, ощущая подушечкой резной, витиеватый узор. — Для меня это типа обряд какой-то… Как это, блять, как его… Священнодействие… Наверное… — Губы дрогнули в слабой, кривой улыбке, и он в упор уставился на блондина, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то, кроме растерянности. — А ты сегодня весь… такой… — с трудом выдохнул Рома, и слова повисли в воздухе, густые и значимые, как сигаретный дым. Антон слушал, почти физически впитывая суть сказанного, пропуская её через алкогольную пелену. — Хочу разделить с тобой сигарету… — Голос сорвался на полуслове, окончательно сдавленный. Может, от водки, что снова пошла в ход, избзапасов матери, а может, от того, как Антон задумчиво, с какой-то новой, незнакомой грацией поправил ворот футболки, на мгновение обнажив линию острых, хрупких ключиц. — Знаешь… а похеру, давай… — Антон тонул в этом состоянии, в этой странной, сюрреалистичной реальности, но не собирался делать это в одиночку. Слишком уж всё сегодня было иным — взгляды, затянувшиеся на секунду дольше, прикосновения, что будто случайны, но отзываются под кожей жаром, сама эта безумная, пьяная ночь. — Как там говорят, горит сарай, гори и хата? — Белокурый тихо, сдавленно засмеялся, снова накрывая глаза ладонью, пытаясь спрятаться, остыть, перевести дух. Ему было жарко. Зрачки Ромы расширились, превратившись в бездонные, тёмные озёра. В них отразилась бледная, тонкая рука Антона, которая схватилась за гранёную стопку. Пальцы — тонкие, с покрасневшими от холода на улице костяшками — сжали стекло. Как в замедлённой съёмке, Рома наблюдал, как Антон опрокидывает её, залпом, будто делал это с ним за одним столом всю жизнь. На автомате, почти не думая, Пятифан протянул ему кусочек сыра на ломте ржаного хлеба. Его собственная челюсть почти отвисла, когда блондин, не глядя, ткнулся в предложенную закуску, оставив на корочке чёткий след зубов. Смешок Ромы прозвучал приглушённо, будто сквозь вату, неуверенно. — Ты это…– Рома зажмурился. Картина была слишком нереальной: растрёпанные волосы Петрова, торчащие белыми прядями в разные стороны, растянутый ворот футболки, открывающий бледную шею, густой запах алкоголя, перебиваемый его собственным, чистым, чуть сладковатым запахом, и эта новая, развязная и в то же время робкая манера речи. — Я сплю..? Петров лишь пожал плечами, но его рука сама, будто против воли, потянулась вперёд. Не поправлять волосы, нет. Его пальцы коснулись коротко стриженных тёмных висков Ромы. Он стригся коротко, выбривал затылок, отчего тот был всегда колючим, но на макушке оставались эти упрямые, мягкие пряди, что так притягивали. — Что ты творишь…– почти взвыл Пятифан, инстинктивно откидываясь на спинку стула, но не убирая головы из-под этого прикосновения. Антон же стоял рядом, облокачиваясь бедром о край стола, его пальцы всё так же касались кожи у виска, легонько, почти невесомо. Рома, не отрывая от него широкого, почти испуганного взгляда, на ощупь достал из пачки сигарету и протянул её. Их пальцы встретились у самого фильтра — его собственные, горячие, шершавые, слегка дрожащие от внутренней бури, и Антоновы — холодные, влажные от нервного напряжения. — Держи. — Рома чиркнул «Зиппо», и его шёпот потонул в уверенном треске горящей бумаги. Первая затяжка обожгла лёгкие Антона сладковатой, едкой горечью. Но он не закашлялся, лишь глаза слегка застила влага. Ровная, упругая струйка дыма устремилась к потолку. Блондин протянул сигарету обратно Роме. Тот перехватил её и, ещё тёплый, чуть влажный фильтр он зажал своими губами, затянулся глубоко, так что огонёк яростно алел, сжигая табак. Они молчали, передавая её друг другу, как эстафетную палочку. Пятифанов не знал, как реагировать, и просто отдался моменту, языком машинально счищая с губ чужую влагу и выдыхая едкие струйки дыма через ноздри. Антон не отрывал взгляда от дыма, который клубился причудливыми, медленными спиралями, унося его в прошлое. –А помнишь, как мы пытались приготовить шашлыки в том летнем походе и чуть не спалили поллеса? — Петров усмехнулся, вдруг ясно вспомнив мельчайшие детали того дня: запах гари, испуганные лица младших. — Ты тогда сказал, что это будет наш самый вкусный шашлык, даже если он будет углём. –Да, это было нечто… — тихий, хриплый смешок Ромы прозвучал для Антона самой чистой музыкой. Тот потянулся за сигаретой, но его пальцы вместо неё наткнулись на руку Пятифанова. Кожа под его пальцами казалась раскалённой, грубой, испещрённой памятью о сбитых костяшках и мозолях от турника. Но Антон, не отводя взгляда, поднёс её к своему лицу — и затянулся прямо с его пальцев, будто это был мундштук. — Я рад, что у меня есть ты… — прошептал он, выдыхая густое, молочно-белое облако и прикрывая глаза. Голова закружилась с новой силой — к опьянению от выпитого теперь примешивался и никотин, растекающийся по сосудам тёплой, расслабляющей волной. Он чувствовал, как его веки наливаются свинцовой тяжестью. Когда он с усилием поднял их, его зрачки — тёмные как мох в полумраке — были бездонными и абсолютно обнажёнными. В них не осталось ни намёка на привычную защиту или иронию. Рому ударило током. Не от этого взгляда — от оглушительного молчания, что повисло между ними, став гуще и плотнее любого дыма. Антон не моргал, его стеклянный, ничего не скрывающий взгляд был направлен прямо в него. И вдруг все разрозненные кусочки вечера сложились в одну чудовищную, ясную картину: случайные касания, шёпот: «ты проспал» утром… Пазл щёлкнул с такой силой, что осколки вошли под ногти, причиняя почти физическую боль. — Не должен… — прошипел Рома, впиваясь ногтями в собственные ладони, пытаясь болью вернуть себе хоть каплю контроля. Больше слов не было — язык прилип к нёбу, как в самом дурном кошмаре. Окурок, брошенный им в жестяную банку-пепельницу, звякнул с финальным, надгробным звуком, хорония последние остатки его «нормальности». Он пытался найти оправдания — алкоголь, отсутствие девчонки, утренняя спешка… Но как выжечь из мозга тот кадр: дрожащие, бледные пальцы Антона, медленно расстёгивающие собственную ширинку? Трепет его белых ресниц так близко, когда он склонялся над подарками? Эти острые ключицы под тонкой, почти прозрачной кожей, что пахла чужим, слишком взрослым одеколоном отца? Как объяснить самому себе, что Тоха — тот, кто был готов рёбра пересчитать любому за косой взгляд на его сестру — сейчас смотрит на него тем самым, косым, немым, ошеломляющим ожиданием? — Пора. Спать. — Рома встал так резко, что стул заскрипел, отползая назад. Он выплевывал слова сквозь зубы, но его колени подкосились, с громким стуком ударившись о ножку стола. — Моя комната, спишь там… — Пятифанов сорвался с места, швырнул на пол подушку с кресла. Его голос, хриплый и надломленный, дрогнул на последнем слоге, выдав всё напряжение. Антон, пошатываясь, поплёлся за ним, волоча за собой невидимый хвост стыда и смятения. В комнате пахло чужим дезодорантом, табаком и чем-то неуловимо романовым. Он повалился на кровать, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь задохнуться от собственных мыслей. «Не может быть… Мы друзья. Только друзья», — твердил он себе, зажмуриваясь, но воспоминания о взгляде Ромы — горячем, тяжёлом, как раскалённые угли, — прожигали сознание насквозь. В груди клубилось что-то чужое, тяжёлое и пугающее. Страх и смутное, запретное желание сплелись в тугой, болезненный узел под рёбрами. «А если он правда… Если я…» Антон вцепился в простыню, будто боялся, что его унесёт течением этой тёмной, незнакомой реки, где все привычные границы рушились. За стеной грохнула бутылка. Антон содрогнулся, по телу пробежала судорожная дрожь. Он с ужасом представил: Ромка бьёт кулаком в стену, стирая костяшки в кровь. Или… сжимает в руках что-то его, антоново. –Спи, сука, — сам себе приказал он шёпотом, но под одеялом рука уже двигалась вниз, предательски-послушная и знающая, чего он хочет…

***

Рома тем временем с силой раскатал на полу старенький ватный матрас, пахнущий пылью и затхлостью из кладовки. Расстелил кое-как и рухнул на него, пытаясь заглушить бурю в груди. Но сердце колотилось, как загнанное в угол животное. Злоба на себя, на свои мысли, на гадкий, навязчивый шёпот подсознания — всё сплелось в ядовитую змею, терзавшую его изнутри. «Мужик должен быть твёрдым. Как гвоздь. А ты? Ты что?» — в ушах стоял грубый голос отца. Но сквозь него пробивались другие образы: не Полинка, а Антон. Его улыбка, его взгляд, нарушивший все внутренние барьеры. « Это болезнь. Извращение. Уродство,» — рычал он себе под нос, сжимая кулаки до хруста, до боли, которая была слаще этой мерзости внутри. Надо выжечь это. Выдрать с корнем. А потом — тише, почти беззвучно, и от этого ещё страшнее: « А если нет?.. Если это… я?». Рома вжался в матрас, его губы беззвучно шептали: «Не-ет, не-ет, не-ет…» — ритмично, как заклинание, призванное отогнать наваждение. Он сглотнул, и горькая слюна обожгла пищевод, словно он выпил кислоты. «– Я гнилой изнутри. Весь…» В темноте под веками плясали образы: Антон, опирающийся о спинку дивана, мокрая от пота футболка, прилипшая к груди, — «Прекрати», — обрисовывая контуры, которые нельзя было замечать. Антон, запрокидывающий стопку, кадык вздрагивающий в такт глоткам — гипнотизирующе. Его смех, тёплый шёпот, мурашки по коже… –Блять… — Пятифанов впился пальцами в виски, пытаясь выцарапать эти картинки наружу. « Я сволочь. Я конченный. Друг доверяет, а я… а я тут… » — но они возвращались, искажённые и яркие: а что, если протянуть руку? Прикоснуться? Заставить замолчать этот смех… губами.? « Я больной. Я больной ублюдок. » — Пятифан застонал, перевернувшись на живот. Матрас пах плесенью и липким предательством самому себе. Тело не слушалось: живот свело судорогой, по спине бежали мурашки. Рома резко сел, обхватив голову руками. Ногти впились в кожу. Где-то за стеной скрипнула кровать — Антон ворочался. Рома замер, прислушиваясь к тишине, что гудела, как натянутый высоковольтный провод. «Он тоже не спит.Чувствует? Ждёт?» — прошипел внутренний голос. — Заткнись. Заткнись нахуй! — Взгляд Ромы упал на недопитую бутылку водки у дивана, что приволок Бяша. Он схватил её и с диким рёвом швырнул в стену. Стекло разлетелось вдребезги, звон эхом разнёсся по дому. Звук поднял на ноги Игоря. Тот вскочил, сонно протирая глаза, и уставился на друга, сидящего посреди хаоса с искажённым от ярости и боли лицом. — Чё за кипишь, на? — пробормотал бурят, но ответа не последовало. « Объясни ему. Скажи, что у меня в голове творится. Скажи, какой я ублюдок,» — пронеслось в голове у Ромы. Но вместо этого он яростно колотил кулаками по полу, сбивая костяшки в кровь. Каждый удар был немым криком, который он не мог издать вслух. — Эй, братан, на! Харе, котелок и так трещит… — Диван скрипнул, и бурят подскочил к другу, пытаясь схватить его за руки. Он положил тяжёлую ладонь на его вздрагивающее плечо. — Ты в порядке, на? — Рома замер, дыхание его было тяжёлым и прерывистым. Игорь опустился рядом, приняв позу мудрого старца, и серьёзно окинул друга взглядом. — Из-за Полинки? — « Полинка. Да какая нахуй Полинка. » — Снова, на? Послала тебя? Ты опять пытался угашенный с ней говорить? Да пошла она, ты же сам всё о ней знаешь, на! Поехавшая… У тебя есть я и Тоха, на! Команда Вольтрон, бля, братан! Рома коротко, беззвучно усмехнулся, сжимая в руках бесформенную подушку. –Да пошёл ты… — Игорь не сдавался.Он достал из кармана помятую пачку «Беломора» и ткнул ею в сторону Ромы. — Покурим? — Пятифан шмыгнул носом и кивнул.Они вышли на улицу, скрипя распахнутой дверью, и застыли на пороге. Ветер пробирал до костей. В темноте чиркнула новенькая зиппо. Сигаретный дым смешался с ледяным воздухом, создавая призрачное ощущение спокойствия. Оба молча всматривались в чёрный массив тайги за оградкой. Бяша говорил о пустяках, о своём бредовом сне, о том, как поедет печатать фотки в райцентр после праздников. Каждое слово «пацан» и «братан» вонзались в него, как ножи. — «Он считает тебя своим. А ты? Ты что о нём думаешь? Что о его друге думаешь?» — Рома понемногу оттаивал, холодный воздух отрезвлял, и напряжение постепенно покидало его тело. –У нас ещё пивас имеется, на! — невзначай напомнил Будаев. –Утром оно ещё понадобится, болеть будем дико… — прохрипел в ответ Рома, туша бычок о промёрзшую ступеньку. –И то верно. Пошли на боковую? — Игорь хлопнул друга по плечу и скрылся в доме. Пятифанов не спешил. Он загреб горсть колкого, чистого снега и с силой провёл им по лицу, словно пытаясь смыть с себя всё — и вину, и злость, и эту тлетворную, разъедающую душу мысль. Руки щипало, мороз раздирал кожу. Стиснув зубы, он вернулся в дом. Приоткрывая дверь в свою комнату, что жалобно скрипнула. Рома замер на пороге, вглядываясь в темноту. В луче света из прихожей он увидел силуэт Антона — тот сидел на краю кровати, сгорбившись, стыдливо сминая в руках подол футболки. «Довёл его. Своим… своим вниманием. Своими ненормальными взглядами. Довёл до того, что он тут сидит… Я всё испортил. Я всё гублю.» Его плечи дёрнулись, когда он услышал скрип, но Антон не обернулся, лишь сжал ткань так, что костяшки его пальцев побелели. –Ты… — начал Рома, но голос сорвался, застряв в пересохшем горле. Он прокашлялся, пытаясь собраться. Петров медленно обернулся. Его глаза в полумраке были огромными и тёмными, на щеке красовался красный след от шва подушки. Губы дрогнули, но он промолчал. Рома сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Антона. Тонкие, бледные пальцы нервно скользнули по тумбочке, и вдруг послышался глухой удар — очки упали на пол. Он наклонился, чтобы поднять их, спина напряглась, и Рома увидел, как под тонкой тканью футболки чётко проступили позвонки. Он хотел отступить, но ноги будто приросли к полу. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. –Я… — снова попытался начать Пятифанов. — Не надо. Просто… уйди, — голос Антона прозвучал хрипло, сорванно, будто он выдохнул это с последними силами. Но Рома не двинулся с места. Его взгляд метнулся к окну — за стеклом мелькнули фары проезжающей машины, и на секунду их отблеск дрожью пробежал по занавеске. Антон закрыл глаза, его пальцы вцепились в край тумбочки. И тогда Рома сделал последний шаг. Его ладонь — холодная, испачканная запёкшейся кровью и дрожащая — накрыла бледную, напряжённую руку Антона. Их взгляды встретились в полумраке, и в них не было ни злобы, ни страха — лишь усталое, всепонимающее отчаяние. — Утром, — голос Ромы был тихим и очень усталым, — мы ничего не вспомним. Ты уж точно, светлая голова. Если что — зальём «Ёршом». Как сказал Бяша… команда Вольтрон? — Он разжал пальцы и вышел, тихо прикрыв дверь, не дожидаясь ответа. Рома не пошёл на свой матрас. Он остался стоять в тёмном коридоре, прислонившись лбом к косяку, и слушал, как бьётся его сердце — неровно, громко, с ненавистью. Команда Вольтрон. Навсегда. Он будет держаться за эти слова, как утопающий за соломинку. Они будут его щитом. Его тюрьмой. Его спасением от самого себя. Они не вспомнят. Они не заговорят. Они будут пить «Ёрш» утром, и всё будет как всегда. Пока я не сойду с ума от этой ненависти, — последняя мысль пронеслась в голове, прежде чем наступила пустота.