Репарация

      Маркиза - символ тихой власти: той, кого привыкли считать слабой, пока именно на ней не оказывается весь вес решений.

Инструкция по сборке маркизы:

Начните с тонкого листа: почти хрупкого, легко поддающегося сгибу, будто сама форма заранее согласилась уступать. Пусть первые линии будут мягкими, плавными, не заявляющими о намерениях.

Добавьте внутренний каркас: несколько скрытых складок, уходящих внутрь, там, где их не видно. Они держат форму, не позволяя ей распасться, но никогда не выставляются напоказ. Снаружи фигура остаётся спокойной, даже простой, словно от неё не ждут ничего решающего.

Сформируйте силуэт с лёгким наклоном: не как жест покорности, а как привычку слушать и взвешивать.

Финальный жест - аккуратно прижмите основание. Пусть маркиза стоит устойчиво, но это не бросается в глаза: её устойчивость проявляется только тогда, когда всё остальное начинает шататься.

Почему это так: бумажная Маркиза сохраняет момент, когда кажущаяся слабость оказывается формой контроля, а решения принимаются без жестов и без свидетелей.

             Спустя 34 часа       Драко медленно пришел в себя. Сначала не глазами, а телом, в котором каждое нервное окончание словно кричало, что он жив. Он почувствовал ледяную тяжесть легких, холодный привкус крови во рту и запах антисептика, который пронзил мозг, словно удар. Сначала был только страх, поверх которого выплыли куски боли: грудь сжимало, каждый вдох отдавался огнем в ребрах, руки и плечи болели так, что хотелось крикнуть, но голос никак не рождался. Дофин открыл глаза на короткий миг, и мир вокруг казался размытым, отвратительно ярким и каким-то чужим.       Проблеск сознания пришел с ясной, почти раздраженной мыслью: «Почему моё тело так живуче?». Боль и ненависть переплелись в одно ощущение. Он ненавидел себя за то, что выжил, за то, что вынужден терпеть этот кошмар. Всё, что он хотел, - это отключиться, раствориться, оставить этот холод и этот шум. Но сознание не отпускало. Легкие сопротивлялись с каждой секундой; каждый вдох был пыткой, и сердце стучало слишком быстро, будто тоже ненавидело его за выживание.       Он увидел медсестру. Её лицо казалось излишне человеческим в этом холодном и стерильном мире. Он ненавидел и её, потому что она держала жизнь, которую сам Драко не просил, потому что она вмешалась в то, что должно было закончиться. Его взгляд, едва открывшийся, был узким, острым, наполненным ядом и раздражением, хотя тело не слушалось и уже хотело опуститься обратно. Медсестра что-то тихо сказала, проверяя датчики, а Драко лишь хотел, чтобы она исчезла, чтобы шум, свет и чужие руки оставили его в покое.       Каждая клетка кричала от боли. Сердце, легкие, мозг - всё было одновременно источником боли и доказательством выживания. Он ненавидел это тело, ненавидел, что оно живое, ненавидел, что оно не позволяет ему раствориться в тишине. Его глаза, слабо различающие комнату, зацепились за капельницу, за провода, за монотонное мерцание мониторов. Всё это было живым и чужим. Он хотел сорвать провода, разбить аппаратуру, но тело снова не слушалось, подчиняясь медленной волне гипотермии и лекарства.       И тут, едва ощутив момент ясности, Драко позволил себе отступить. Боль и ненависть не исчезли, они лишь смешались с усталостью, которая охватила каждую мышцу. Он закрыл глаза и снова погрузился в полусон, отключаясь от яркого света и звуков реанимации, от чужих голосов и заботливых рук. В сознании осталась только мысль, резкая и холодная: «Моё тело предатель. Я ненавижу его. И пусть оно страдает, пока я не могу его убить».       Он провалился в сон, глубокий, но неспокойный, с легкой дрожью и ощущением холодной воды в груди, с болью, которая не отпускала и оставляла тяжесть в каждом вдохе. И в этот сон смешались память о ледяной воде и безмолвие реанимации, которое теперь стало его новым, мучительным пространством. Время в этом сне текло иначе: боль оставалась, тело сопротивлялось, а сознание вспыхивало короткими огнями ярости и ненависти, прежде чем снова погружаться в темноту.       ***       Гермиона всё равно приехала.       Эльза говорила, что не стоит. Немного гнусаво говорила, поскольку подхватила после купания в ледяной воде простуду, в отличие от Гермионы. Объясняла то, что маленькая рысь и так знала: в реанимацию всё равно не пустят, новости если будут - сообщат, сидеть под дверями нет никакого смысла. Выслушав всё это по третьему кругу, Гермиона кивнула, соглашаясь и… сказала, что не может по-другому. Скьяп осталась в шато, погруженная в работу, как в броню, проводя митинги один за другим и выпивая облепиховый чай литрами, чтобы горло не болело. У неё было полно работы. Две её реальности соприкасались и она не могла позволить себе меланхолию.       А Гермиона просто взяла пальто и поехала.       Не потому, что ей было нечего делать. И не потому, что она надеялась что‑то изменить. Ей просто нужно было быть здесь. В здании, где среди стерильности мигали гирлянды. Ближе ей бы не позволили, но дальше она тоже не могла.       Мысли возвращались к разговору с Эльзой - снова и снова. К её спокойному голосу и словам, которые будто сняли с Гермионы тяжелый, давно вросший в плечи груз. Впервые за долгое время маленькая рысь позволила себе подумать: возможно - лишь возможно - она не во всем виновата. Где‑то ей не хватило опыта. Где‑то - упрямства. Где‑то она слишком быстро уступила, потому что привыкла выживать, а не требовать.       Но где именно она свернула не туда? В какой момент цепочка её решений привела к тому, что Драко нырнуть от неё под воду навсегда?       Гермиона знала: это не было случайностью, хоть Эльза солгала полиции и попросила солгать её тоже. Потом рассказала маленькой рыси, что у Дофина уже были похожие прецеденты. В прошлом. Давние, тщательно спрятанные, замурованные под улыбками, сарказмом и безупречной выдержкой. Это знание странным образом и облегчало, и усиливало вину.       С одной стороны, оно снимало с неё прямую ответственность: он нёс в себе эту трещину задолго до неё. Она не была её источником. Но с другой, если бы она знала, если бы понимала, что за этим холодным равновесием скрывается червоточина, медленно разъедающая его изнутри… Она вела бы себя иначе. Совсем иначе. Не играла с ним в поддавки, а стала бить в колокола. В колокола святого Иоанна. Просто кто же мог подумать, что такой сильный с виду человек может быть настолько… уязвим.       Она бы осталась. Сказала. Держала. Не спала бы с ним, а паниковала. Или пыталась помочь. Эта мысль саднила сильнее всего. Не вина, а упущенная возможность. Не преступление, а незнание, которое стоило слишком дорого.       Гермиона опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё были чуть шершавыми, с остатками грязи под ногтями, словно лес и лёд не до конца отпустили её. Девушка сидела здесь не для того, чтобы её простили. И не для того, чтобы спасти себя от боли. И даже не потому что волновалась, ведь верила, что с Драко все будет в порядке, нужно лишь время.       Просто потому что он был здесь. Все проще простого.       Иногда мимо проходили медсестры, иногда открывалась дверь, и каждый раз Гермиона автоматически поднимала взгляд. Через несколько часов к ней вышел врач. Не тот, что позавчера. Он назвал фамилию Драко, и Гермиона сразу встала, будто ждала этого всё время.       - Вы родственница? - спросил он.       Гермиона покачала головой.       - Нет. Я… - она запнулась, но потом договорила честно: - Я просто… близкий человек.       Врач посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось. Потом кивнул.       Он несколько раз приходил в сознание.       Эти слова не прозвучали как радостная новость. Сухая констатация факта, но Гермиона почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло.       - На минуты. Дезориентация, боль. Это нормально при таком состоянии. Мы снова вводили его в медикаментозный сон. Сейчас он стабилен, но состояние всё ещё тяжелое.       Гермиона кивнула. Слишком быстро. Как будто боялась, что если задаст вопрос, то услышит что‑то лишнее.       - Спасибо, - тихо сказала она.       Врач ушел, оставив её одну с этой фразой - «несколько раз приходил в себя». Она не представляла, что именно он видел в эти минуты. Не знала, узнал ли он кого‑то, чувствовал ли страх или только боль. Но мысль о том, что он возвращался - пусть ненадолго, пусть в мучении - была для неё важнее любых подробностей.       Гермиона снова села на стул.       Она не знала, сколько ещё будет сидеть здесь. Час. Два. Всю ночь. Но впервые за весь день ей стало чуть легче дышать. Он был здесь. И она - тоже. Рядом. Потом, спохватившись, Гермиона набрала Эльзу, чтобы поделиться с ней радостной новостью.       ***              Драко проснулся. В этот раз именно проснулся, а не очнулся. Медленно, не рывком. Сознание возвращалось слоями, нехотя, с раздражающей вязкостью. Сначала - тело, ставшее чужим, затем уже - боль. Не острая, не яркая, а разлитая повсюду, фоновая, как низкий гул, который невозможно выключить. Белый шум из боли. Совсем не как в книге Делилло.       Горло саднило. Каждый вдох царапал изнутри, будто он наглотался стекла. Драко рефлекторно сглотнул, сразу пожалев об этом. Даже это простое движение требовало усилия, будто тело саботировало собственное существование. Он знал, что его перевели в обычную палату. Где-то накануне, ближе к вечеру. Реанимация осталась позади. Здесь было тише. Белее. Меньше машинного писка, меньше вторжений. Но сил по-прежнему не было. Он спал почти всё время, ел плохо - несколько ложек, пару глотков, больше из вежливости, чем из потребности.       Теперь он просто лежал и смотрел.       Первое, что пробилось сквозь белизну - пятно цвета. Яркое, почти вызывающе живое на фоне стерильных стен. Розовое. Немного расплывчатое, будто зрение ещё не решило, стоит ли включаться полностью.       Пятно не двигалось.       Драко моргнул. Медленно. Один раз, потом второй. Контуры собрались не сразу, но достаточно, чтобы реальность сложилась в узнаваемую форму.       Эльза.       Она сидела на стуле возле его кровати, поджав одну ногу под себя, с книжкой в руках. Читала. Не демонстративно и не для него, просто читала, как человек, который умеет ждать и не боится тишины. На ней была пушистая розовая туника, мягкая, совершенно неуместная в больничной палате. Как напоминание о нормальной жизни, которую сюда не пускали, но которая всё равно протиснулась.       Он смотрел на неё и чувствовал странную, почти злую ясность: значит, он точно выжил.       Эта мысль не принесла облегчения. Скорее раздражение. Ненависть к собственному телу за его упрямую живучесть. За то, что оно снова тянет кислород, снова держит сердце в ритме, снова заставляет быть здесь, когда он был почти готов не быть.       Эльза перевернула страницу. Тихо. Бумага шелестнула, и это было единственным звуком в палате. Она ещё не заметила, что он проснулся. Или заметила, но сделала вид, что нет, это было в её стиле.       Драко снова моргнул. Ресницы были тяжелыми, веки будто налиты свинцом. В теле не было ни желания говорить, ни сил пошевелиться. Только тупое, вязкое присутствие боли и это розовое пятно рядом.       Он закрыл глаза.       Не потому что засыпал. Просто потому что мир пока был слишком.       - Не смей притворяться спящим, - сказала Скьяп. Её голос был непривычно сердитым и немного гнусавым, как при простуде. А еще таким резким, и от этого он резанул сильнее любой боли в теле. Драко не открыл глаз. Горло отозвалось сухим жжением, когда он попытался вдохнуть глубже.       - Ты же притворяешься читающей, - прохрипел он наконец.       Пауза вышла короткой и угрожающей.       - Я дала тебе шанс оправдаться, - отозвалась Эльза.       Он почти видел это, не глядя: как она сидит ровно, с прямой спиной, сдерживая раздражение усилием воли, а на бледном лице красный, распухший от насморка нос. Слишком хорошо знал её. Что ж, на подобный прием Драко и ожидал.       - За озеро? - спросил он глухо.       - Нет, Драко. Не за озеро. С этим мы разберемся позднее и не вдвоем. Хоть нам с Гермионой стоило усилий вытащить тебя из него.       Он почувствовал, как что-то в воздухе сгустилось. Так вот кто его спас! Лучшая подруга и маленькая рысь. Но сил поблагодарить не было, потому что… не за что, да. А еще фраза Эльзы звучала не очень перспективно. Наверное, Скьяп наймет ему первоклассного психолога или запрет в дурку. Одно из двух. Она могла бы, это было бы в её стиле и, положа руку на сердце, Драко поступил бы, наверное, так же.       - За то, что ты занимался сексом с Гермионой по бумажке, - сказала Эльза уже без всякой мягкости. - Я что, настолько плохо тебя учила уважать женщин?       Он открыл глаза.       Белый потолок слегка плыл, но розовое пятно сбоку было на месте. Эльза отложила книгу на тумбочку - он отметил это автоматически, с раздражающей ясностью: Толкин. Конечно. Она всегда читала Толкина в моменты, когда мир шел не туда.       Врачи говорили, что его нельзя нервировать. Эльза, очевидно, решила, что это не её проблема. Любопытную тему для беседы она выбрала, что и говорить.       - Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Не юридически, там ты, как хороший адвокат все повернул красиво. Не формально. А по-настоящему.       Он хотел ответить. Хотел усмехнуться. Хотел сказать что-нибудь резкое, защитное и привычное. Но тело не слушалось. Слова застревали где-то между грудью и горлом, а вместо них поднималась злость - тупая, вязкая, направленная сразу на всё: на неё, на себя, на это проклятое тело, которое снова решило жить.       - Ты воспользовался её доверием и уязвимостью, - тихо сказала Эльза. - И не смей сейчас делать вид, что не знал, что делаешь. Даже если лгунья, она этого не заслужила.       Он смотрел на неё и впервые за всё утро чувствовал не боль, а стыд. Глухой, тяжелый, без возможности спрятаться за остроумием. Драко вдруг понял: эта сцена будет хуже любой реанимации.       - И тебе придется сделать очень многое, чтобы она снова смогла тебе доверять, - сказала Эльза уже тише, но от этого не мягче. - Да, я знаю, что девочка наломала дров. По-крупному. Но я не ругала её. Ты уже достаточно её наказал.       Она замолчала на секунду, будто подбирая слова, а на самом деле стараясь сильно не нервничать:       - А вот ты… - продолжила она. - Ты меня разочаровал, Драко. И, думаю, ты сам себя разочаровал ещё больше. Поэтому и выбрал путь наименьшего сопротивления. Бумажку. Формальность. Контроль вместо честности. С ума сойти. Если бы я знала - оставила бы тебя на дне озера, знаешь ли.       Эльза встала. Розовая туника мягко качнулась. Она шмыгнула простуженным носом:       - Ты всегда был сильным, - сказала она уже у двери. Вспомнила слова инквизитора и согласилась с ним. Да. Он был прав. - Но в тот момент ты оказался слабаком. Не потому, что ошибся. А потому что испугался быть уязвимым и сделал больно той, кто тебе поверила. Тебе повезло, что мне разрешили побыть всего десять минут и они уже истекли, но разговор не окончен.       Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, понял ли он. Просто вышла, тихо прикрыв за собой дверь.       Драко остался один.       Белый потолок был всё тем же. Боль — никуда не делась. Тело — по-прежнему жило, назло ему. Но теперь к этому добавилось другое: слова, от которых нельзя было отвернуться, закрыв глаза.       И впервые с момента пробуждения он понял - самое сложное впереди.       ***       В больницу Гермиона приехала вечером.       На улице уже темнело, стеклянные двери отражали огни и чужие силуэты, а в руках у неё была корзинка с тыквенным печеньем, от которого на милю пахло пряностями. Осенний аромат контрастировал со снегом, гирляндами и здравым смыслом, но девушке было все равно. Она испекла его сама, днём, на кухне шато. Долго возилась с тестом, вырезала звездочки вручную, аккуратно выкладывала на противень, следя, чтобы ни одна не подгорела. Не потому, что так было нужно. А потому, что хотелось порадовать Драко. Сделать что-то простое, человеческое. Почти домашнее.       Когда Эльза вернулась и бросила, что его перевели в обычную палату, Гермиона даже не сразу поняла смысл слов. А потом тихо спросила:       - А… можно я вечером схожу? Вместо тебя. Если ты не против. Все права посещения ведь у тебя…       Эльза подняла на неё взгляд:       - Забирай хоть все, - сердито фыркнула она. - Мне сегодня достаточно.       Гермиона удивленно моргнула. Она ни разу не слышала, чтобы они ругались. Даже в мелочах. После всего пережитого ей и в голову не приходило, что Эльза может быть не рядом с Драко, не сидеть у его кровати, не сдувать с него пылинки.       - Вы… поругались? - осторожно спросила маленькая рысь.       - Нет, - отрезала Эльза. - Я просто помогла ему прийти в себя. Знаешь, я не убила его только потому, что знаю как много за это дают.       Фраза прозвучала сухо. И прежде чем Гермиона успела что-то ответить, Эльза уже развернулась и ушла к себе в спальню. Закрылась там с ноутбуком, бумагами, звонками - словом, с работой, за которую можно было спрятаться. С работой Драко.       А Гермиона осталась на кухне.       Она пекла печенье, и прислуга косилась на неё. Эта девушка была не похожа ни на кого в этом шато. Ей и самой было непривычно уютно: мука на пальцах, теплый запах специй, ровный ритм простого дела. Будто мир на пару часов стал меньше и безопаснее. Не нужно было думать, только делать.       Сейчас уютно не было.       Больничный коридор был длинным и слишком светлым. Гермиона шла медленно, держа корзинку обеими руками… Сердце билось глухо и неровно. Она вдруг поняла, что не знает, что скажет Драко, когда увидит его. Не знала, с чего начать. С извинений? С молчания? С улыбки, которой, возможно, не будет?       Она остановилась у двери палаты, перевела дыхание и впервые за весь день почувствовала настоящий страх.       Не за него - с этим страхом она уже прожила всё, что могла. Он был жив, дышал, лежал за этой дверью, и сама мысль об этом больше не разрывала её изнутри. Самое страшное уже случилось и… отступило. Осталась усталость да память о ледяной воде и белых коридорах. Но теперь появился другой страх, куда более беспощадный. Страх за себя. За то, выдержит ли она его взгляд, если он окажется холодным или чужим. За то, сможет ли остаться стоять, если Дофин скажет ей уйти. За то, что после всего пережитого она окажется лишней, ненужной, ошибкой, которую удобно оставить за дверью вместе с корзинкой печенья.       Раньше её защищала возможность сбежать в Монако. Сейчас защиты не было. Она пришла к нему без оправданий и практически без брони... Если Драко отвергнет её сейчас, это будет не недоразумение. Это будет выбор. И именно перед этим выбором, стоя на пороге палаты, Гермиона чувствовала, как дрожит всё внутри.       Она не знала и другого - не станет ли Драко обвинять её. Она слишком мало понимала в людях, решившихся на суицид, чтобы предсказать хоть какую-то реакцию. В её мире всё всегда объяснялось логикой, мотивами, причинно-следственными связями, а здесь все рассыпалась, как стекло. Она не знала, увидит ли в его глазах упрек или ярость. Но одно знала точно: она хочет его увидеть. И обнять. Не оправдываться, а просто обнять, как якорь, как доказательство того, что он всё ещё здесь. И ещё Гермиона знала, где её место. Свой выбор она сделала ещё до того, как он нырнул в это чёртово озеро. Тогда, когда предпочла безопасность честности. Когда вернулась.       И, этим, собственно спасла ему жизнь.       Но оказалось, что маркиз решил всё за неё. Когда Гермиона подошла к посту и тихо сказала медсестре, что она к мистеру Малфою, та даже не стала уточнять имя. Просто посмотрела в планшет и буднично сообщила, что пациент отказался от всех возможных посещений. От всех. Гермиона оцепенела, будто пол под ногами внезапно исчез. С одной стороны - это было не только про неё, и эта мысль странным образом давала надежду: значит, это не отвержение, а защита. Некая граница. Но с другой… эта дверь закрылась раньше, чем она успела постучать. И впервые за всё время ей стало ясно: иногда даже правильные решения не оставляют шанса на прощание.       И всё же где-то глубоко внутри было и облегчение. Разговор откладывался и, возможно, так было лучше. Знать, что он жив, дышит, приходит в себя, но ещё не сталкиваться с ним лицом к лицу. Пока не расставлены все точки, можно было существовать рядом - вместе, но на расстоянии, не разрушая хрупкое равновесие ни словом, ни взглядом.       - Можно передать ему печенье?       - Да.       - А когда его выпишут?       - Спросите у врача.       В голосе медсестры не было ни сочувствия, ни участия, лишь только сухие протоколы и отработанные формулы. Возможно, так без эмоций было и лучше, а еще - без жалости, которая сейчас была бы невыносима. Гермиона кивнула, словно приняла ещё одно правило этой игры, и пошла к выходу. Ей отчаянно хотелось курить - до нервного зуда в запястьях. Именно это она и собиралась сделать, выйдя на улицу, вдохнуть холодный воздух и убедить себя, что иногда пауза - тоже форма заботы.       Но на улице её ждал плохой сюрприз, отвлкекший от всех мыслей. Давно забытый враг, выползший из темноты, как мурена из расщелины да только вместо двух челюстей у него щелкали камеры. Пресса. Под больницей стояла пресса. Та самая, что умеет ждать, вынюхивать и рвать живое мясо, прикрываясь словом «интерес общества».       Гермиона увидела их ещё сквозь стеклянную дверь и внутри всё похолодело. Не только потому, что испугалась, вдруг они уже в курсе, что Драко пытался покончить с собой, но и потому, что память больно ударила воспоминаниями о Париже. Маленькая рысь не забыла травли, которую ей устроили журналисты, умело прикинувшись друзьями в первые пару дней. Однако со страхом почти сразу пришла и чистая, концентрированная злость.       Какого чёрта они лезут сейчас? Когда он уязвим, когда всё ещё держится на капельницах и тишине, когда им обоим нужен воздух, а не объективы. Почему решили, что имеют на это право?       Она глубоко вдохнула, будто собираясь нырнуть. Медленно надела тёмные очки - те самые, что всегда лежали в кармане пальто «от ослепительного снега». Теперь они были её щитом.       И вышла.       Двери больницы раздвинулись, и шум накрыл её волной.       - В каком состоянии мистер Малфой?       - Как он оказался в озере?        - Он был пьян?        - Вы были с ним в тот вечер?       Вспышки били в лицо, голоса накладывались друг на друга, пространство сжималось. Но Гермиона невозмутимо шла к машине, где её уже ждал водитель. Она словно не слышала ни одного вопроса. Хотя слышала каждый. Каждый до последнего слога.       Ей хотелось остановиться. Развернуться. Грубо и безапелляционно послать их всех на хрен с той самой злостью, что кипела под рёбрами. Но она не стала. Потому что их работа - охотиться. А её - выживать и защищать. И сейчас защита выглядела именно так: прямая спина, медленный шаг, молчание.       Дверь машины закрылась с глухим щелчком, отсекая вспышки и крики. Гермиона сняла очки только тогда, когда автомобиль тронулся. Руки дрожали едва заметно.       «В следующий раз надену наушники», - подумала она. И уставилась в ночь за окном, где тьма наконец-то была просто тьмой, а не врагом.       ***       По возвращении в замок Гермиона не пошла в спальню или в столовую, хоть утром ей обещали луковый суп к ужину и опаздывать было не принято. Она остановила Филча еще в вестибюле.       - Соберите всю прислугу. Немедленно. В большом холле, - не попросила девушка, нет, а приказала. Её тон был таким как всегда, но фразы не оставляли сомнений. Старый мажордом моргнул:       - Но ужин через пятнадцать минут и… - начал было он по инерции.       - Подождёт. У Вас десять минут, - отрезала Гермиона.       Филч поклонился и исчез, а она вышла на крыльцо. Впервые за весь день позволила себе остановиться. Воздух был холодным и чистым, снег внизу переливался мягким светом фонарей, лес вдали стоял темной стеной. Такой безопасной, защищающей их от внешнего мира, где жадная пресса только и ждала сенсаций. Здесь же было тихо. Размеренно. Красиво. Та самая картина, за которую держатся, когда хотят жить.       Гермиона смотрела на этот покой и не понимала. Что должно было надломиться в человеке, у которого есть всё это, чтобы он пошёл и нырнул в озеро, словно в пустоту? Она не знала ответа. И, возможно, не была готова его услышать. Ощущала, что дело, в общем, не только в ней. Наверное, Скьяп была права и Дофин был… как та ваза. Со щербинкой. Где-то в душе.       Но сейчас Гермиону Грейнджер волновали совсем другие вопросы. Не о прошлом. Не о мотивах. А о контроле, безопасности и том, кто именно впустил в их жизнь слишком много чужих глаз.       Гермиона вернулась в холл, и разговоры стихли не сразу - лишь на полуслове, будто кто-то резко прикрыл дверь. На неё смотрели с любопытством. Эти лица были ей уже знакомы. Не обезличенная «прислуга», а люди, которых она знала по именам, по привычкам, по маленьким подробностям, из которых и складывается дом.       Мари готовила изумительный томатный суп - густой, горячий, с базиликом и щепоткой сахара, «как в Провансе», хотя никогда там не была. Старый Жак всегда оставлял на подоконнике в оранжерее блюдце с водой для птиц, даже зимой. Клер из прачечной терпеть не могла глажку и потому всегда бралась за сортировку - аккуратно, педантично, словно это было делом её жизни. Молодой Луи краснел, когда к нему обращались напрямую, но каждое утро без напоминаний проверял камин в западном крыле. Гермиона знала их, да.       И именно поэтому внутри болезненно сжалось. Потому что где-то среди этих знакомых лиц мог оказаться тот, кто говорил слишком много. Или слишком охотно. Или просто не счел нужным молчать.       Она остановилась в центре холла, сложила руки перед собой и медленно выдохнула, собирая себя в ровную линию.       - Итак, - сказала Гермиона, и её голос прозвучал тише, чем ожидалось, но от этого только отчетливее. - Пресса узнала, что Драко в больнице.       Гермиона не повышала голос и не делала пауз. Не обвиняла. Наоборот - говорила спокойно, почти мягко, но в этой мягкости чувствовалась что-то большее.       - Я не собираюсь никого обвинять, - продолжила она, видя, что прислуга беспокойно шепчется и оглядывается. - И очень надеюсь, что эта информация вышла не отсюда. Не из шато.       Она обвела взглядом холл:       - В госпиталях, к сожалению, людей иногда покупают. Это мерзко, но это случается. Я хочу верить, что здесь - не так.       Гермиона сделала короткую паузу, словно давая словам осесть.       - Я знаю, что верность не продается. И знаю, что многие из вас работают здесь не первое поколение. Этот дом держится не на стенах и не на фамилии, а на людях. Да, это звучит почти как Аббатство Даунтон… - она на мгновение криво улыбнулась. - Хотя сравнивать французов с британцами, наверное, даже неприлично.       Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.       - Сейчас официально никто не знает, что произошло на самом деле. Для внешнего мира это несчастный случай. И будет прекрасно, если так и останется дальше. Ради него.       Она слегка кивнула, словно подводя черту.       - Всё. Спасибо вам. Возвращайтесь к своим делам.       И только когда люди начали расходиться, в холле снова зазвучали шаги и тихие голоса, Гермиона позволила себе выдохнуть. Сама не поверила, что распоряжалась в чужом доме.       Только в самом конце, когда люди уже начали расходиться и напряжение медленно стекало с пространства, Гермиона заметила Эльзу. Та стояла вверху лестницы, опираясь ладонью о перила, и смотрела вниз молча, не вмешиваясь, не спеша обозначить своё присутствие. Фиолетовые глаза были внимательными и непривычно серьезными, словно она впервые видела эту «маленькую рысь» по-настоящему.       Когда холл опустел, Эльза спустилась. Никаких комментариев девушка не выдала, лишь чихнула. Они молча прошли в столовую, где уже ждал ужин. Луковый суп оказался именно таким, каким его готовили здесь всегда: густым, горячим, с тем самым вкусом, который не требовал слов. Гермиона ела медленно, почти машинально, чувствуя, как тепло постепенно возвращает её в тело. В какой-то момент ей даже показалось, что мир снова обрел привычные контуры. Забавно. Она уже знала, каким здесь “всегда” готовили то или иное блюдо. Начинала опасно привыкать.       И лишь когда тарелки опустели, а пауза затянулась настолько, что стала заметной, Эльза вдруг сказала:        - Знаешь… из тебя бы вышла прекрасная маркиза.       В этих словах не было ни лести, ни насмешки. Почти будничная констатация. Такое, которое бьет куда глубже комплиментов.       Гермиона сглотнула. Потому что Эльза попала в точку. Быть маркизой - то чего ей хотелось. Не из-за титула, потому что ей понравилось.       ***       Утро следующего дня застало Гермиону в оранжереи замка. Девушка сидела прямо на теплом каменном полу, поджав под себя ноги и прислонившись спиной к невысокому бортику клумбы. Камень под ладонями был приятно нагрет поскольку здесь всегда держали температуру, которая нужна не людям, а растениям. За стеклом стояла всё та же безмолвная зима: ночь принесла мороз до десяти градусов, и теперь окна были покрыты тонкими ледяными узорами, похожими на гравюры, изображавшие листья, звезды, несуществующие цветы. Снег в парке лежал нетронутым, как будто мир на время нажал на паузу.       Внутри же царило совсем другое время года. Воздух был влажным, теплым и густым от запахов земли, цитрусовой цедры и чего-то зеленого, живого. Лимонные и апельсиновые деревья тянулись вверх, их листья мягко поблескивали в рассеянном утреннем свете, а кое-где между ними уже виднелись созревшие плоды ярких, слишком живых для зимы, цветов. Где-то тихо капала вода из системы полива, и этот звук был единственным, что нарушало покой. Оранжерея жила своей собственной жизнью, отгороженной от больниц, прессы, разговоров и решений, которые ждали за её стеклянными стенами.       Оранжерею маленькая рысь нашла случайно - так же, как и многие другие помещения в замке. Одна дверь, приоткрытая из любопытства, один коридор, по которому не планировала идти, и вдруг - это пространство, наполненное светом и теплом, будто спрятанное сердце всего шато. Теперь ей казалось, что именно сюда она и должна была прийти. Это было как какая-то волшебная Выручай Комната, появившаяся тогда, когда ей нужно было отвлечься от всего на свете и немного ощутить себя в своей стихии.       Девушка возилась с томатной рассадой, высаживая её раньше срока, будто нарочно шла наперекор календарю и здравому смыслу. Вчера, отыскав оранжерею, она поняла чем хочет заняться и нашла садовника, который уже на утро подготовил для Гермионы все что нужно - она даже опешила, ведь еще не привыкла, что её слова здесь не просьбы, нет. Приказы. Странно кружило голову.       Будущие алые, зелёные и жёлтые томаты лежали рядом. Она выбирала каждый росток внимательно, задерживая дыхание, когда пальцы касались тонких стеблей. Земля была теплой и податливой, легко принимала семена, и Гермиона на мгновение ловила себя на странной уверенности: они взойдут. Не потому, что так положено по агрономическим правилам, а потому что она этого хочет. В этом было что-то упрямое, почти детское - посадить раньше, чем разрешено, и верить, что жизнь всё равно найдёт способ пробиться. К тому же её руки были легкими. Так все говорили. И томаты любили её. Точно, любили.       Единственные в мире любили.       Она медленно закрывала семена, в голове уже рождались образы будущего сада. Ей казалось, что она уже улавливает аромат - ещё не существующий, но уже живущий где-то впереди во времени: теплый, сладковатый, с легкой кислинкой. Эти томаты будут пахнуть солнцем, даже если солнце сейчас пряталось за морозным небом. Она представляла, как зеленые пойдут в одно блюдо, а желтые - в другое, как разные характеры, разные роли. Будущее вдруг становилось ощутимым, не абстрактным, а конкретным, с цветом, вкусом и текстурой.       Одни из них она мысленно уже откладывала для весеннего ужина, когда в замке наконец откроют окна и в воздухе появится запах влажной земли. Тонко нарезанные, почти прозрачные ломтики карпаччо, капля хорошего масла, соль и больше ничего лишнего. Другие она видела на сковороде: чуть подрумяненные, с хрустящей корочкой. В этих фантазиях не было ни озера, ни больницы, ни слов, которые ранят. Было только «потом». И они с Драко. И замок. И, возясь с рассадой, Гермиона позволяла себе верить, что это «потом» обязательно наступит. Что будет весна и они оба будут здесь. Он и она. В этом прекрасном шато. Хоть знала, её место в Монако, а его - в Париже.       А еще… еще девушка в эту минуту, напевая томатам детскую колыбельную, будто возвращала себе часть своего садика, сожженного отцом. Странно, ведь будущее её было очень туманно, а Гермиона пускала корни здесь, в чужом шато.       Покой нарушили мягкие, почти бесшумные шаги, но в тишине оранжереи они прозвучали очень даже отчётливо. Гермиона не сразу подняла голову: еще несколько секунд она досыпала землю вокруг ростков, прижимая её ладонью, как ставят точку в предложении. Лишь потом выпрямилась и увидела их. В дверях стоял мажордом, безупречно прямой, с тем самым выражением лица, которое означало «дело не терпит отлагательств». Чуть позади - Эльза. Скьяп смотрела на Гермиону внимательно, почти оценивающе, так, словно примеряла её к роли, о которой еще не было сказано вслух. Оба молчали, и в этом молчании было ожидание.       - У Драко на эту неделю два ивента запланировано, - сказала Эльза, наконец нарушив тишину. Говорила она деловым тоном, будто речь шла о погоде или расписании поездов. - Точнее, четыре, но два из них юридические, и я заберу их на себя.        Она тут же поморщилась, словно споткнулась о собственную мысль.        - Аргус, какие там вторые?        Мажордом слегка наклонил голову и, не заглядывая в бумаги, ведь знал всё наизусть, ровным голосом сообщил: маркиз должен был официально открыть новую сыроварню в округе - с речами, ленточками и обязательными рукопожатиями - и присутствовать на мероприятии в мэрии, где ожидались представители коммуны и пресса. Эльза заметно посерела лицом; скука проступила в её взгляде почти физически, как аллергия. Её мир состоял из судов, контрактов и острых углов, а не из сыров и местных чиновников. Эти “деревенские” ивенты были не её категорией. Она до сих пор не знала, зачем Драко с этим всем играется.       Гермиона же выслушала всё спокойно, вытирая руки о садовый фартук.        - Что ж, если ты заменишь его на работе, я подстрахую в делах здесь, - пожала девушка плечами. В её голосе не было бравады. Она просто знала: сможет. Эти дела не казались ей мелкими или скучными, наоборот, в них была жизнь, конкретная и живая, с людьми, именами и привычками. Мажордом едва заметно кивнул, словно получил подтверждение того, на что уже надеялся. А Эльза посмотрела на Гермиону чуть дольше обычного и на этот раз в её взгляде мелькнуло не раздражение, а уважение.       Но странно, Гермиона сказала это не ради Эльзы и её уважения. А потому что действительно хотела сделать это. Не посетить сыроварню, а узнать местных. Сделать то же, что и ростки томатов. Пустить корни. *** Ладно, будем честны - по жопе он заслужил, правда? Заслужил же. А Гермиона очень быстро уходит в новую для себя роль, да? Так ну и по традиции призываю быть активными в отзывах и «жду продолжения», только ради них выкладываю главы, а то сами в Курсе, что сейчас это непросто