Доброй ночи, мистер Гамильтон

Известия о смерти Вашингтона застали Гамильтона за письменным столом, заваленным письмами и обращениями в Конгресс. Морозный декабрьский день был спокоен, лишь слабый скрип снега под копытами лошадей изредка прерывал тишину. Когда слуга передал ему конверт, Александр взял его не глядя. Но всмотревшись в аккуратную подпись Тобиаса Лира, секретаря Вашингтона, почувствовал, что в нём не обычная корреспонденция. Прочитав первые строки, он замер. Голова потяжелела, бумага чуть не выпала из рук. Он перечитал слова ещё раз, будто надеясь, что смысл изменится, что он ошибся. Но слова отказывались меняться. Джордж Вашингтон скончался в Маунт-Верноне вечером 14 декабря 1799 года. Холод в комнате стал ощутимее, хотя камин горел ровно так же, как несколько минут назад. Перед глазами вспыхнули образы: суровое, но спокойное лицо генерала в лагере под Вэлли-Фордж; крепкое рукопожатие в момент отставки; редкая, едва заметная улыбка, когда тот одобрял его работу. А потом пришла пустота, черная пустота, в которой ровным счетом ничего не было. Гамильтон поднялся, прошёлся по кабинету и остановился у окна. Белые улицы казались ещё более чужими и безжизненными. Александр понимал, что это не только политическая потеря, но и его личный крах. Вашингтон был человеком, который верил в него, поддерживал, когда весь остальной мир готов был отвернуться, и вкладывал свой необыкновенно значимый политический вес в каждое действие и слово Гамильтона. А теперь он остался один - один против Адамса, против Джефферсона, против целого моря политиков, готовых сровнять его имя и его наследие с землей. Траурная церемония состоялась через одиннадцать дней, в Филадельфии. Лютеранская церковь была заполнена до предела: конгрессмены, сенаторы, офицеры, иностранные дипломаты - все собрались, чтобы почтить память Вашингтона. Холодный зимний свет, падающий из высоких окон, отражался от черных траурных тканей, спускавшихся вдоль стен. Гамильтон стоял в стороне, за колонной, и глядел на кафедру, откуда Генри Ли произносил пронизывающую гробовую тишину речь. Александр стоял на вытяжку, но внутри все как-то сжалось, скорежилось. ⁃ Позвольте выразить свои соболезнования, - тихо произнес голос за спиной. Он обернулся, зная на кого наткнется - снова вездесущий Джефферсон. Хотя где же ему ещё быть, как не здесь. Гамильтон кинул на него взгляд от которого у любого, знакомого с ним, пробежали бы мурашки. Казалось, у такого человека не может быть таких безэмоциальных пустых глаз. Джефферсон приблизился ⁃ Я знаю, как вы были близки. Это, несомненно, большая потеря для страны, - он сделал едва заметную паузу, - и для вас лично. Как ни старался Александр, он не мог найти ни фальши, ни насмешки в голосе Джефферсона, но и сочувствия там явно не было. Просто формальное признание факта - Вашингтон был важной для него фигурой, а теперь Вашингтона нет. И Гамильтон, не ответив, вновь повернулся к кафедре. Судя по тихому, сдержанному кашлю и редкому перешептыванию за спиной, к Джефферсону присоединился Мэдисон, но ни сил, ни желания с ним говорить, принимать фальшивые слова сочувствия не было. Внезапно речи кончились, все стихло. Гамильтон остался стоять, глядя на медленно расходящуюся толпу. Он вернулся в Нью-Йорк, чтобы обнаружить на столе ещё ворох писем. Кто-то выражал соболезнования, кто-то продолжал делать дела, будто ничего не произошло. В одной из пачек он нашел письмо, которое заставило его казалось замершее сердце йокнуть. Александр разорвал сургуч и развернул аккуратно сложенный лист. Почерк был ещё немного неуверенным, но уже обретал взрослую, выверенную аккуратность. Дорогой отец, Я узнал о смерти генерала Вашингтона. Я знаю, как много он значил для вас, и могу лишь представить, какая это потеря. Мы все с Вами, даже если не можем быть рядом. Мама просила передать, что молится за Вас. Я тоже. С любовью, Ваш сын, Филипп. Александр задержал взгляд на последних словах. Бумага чуть дрожала в руках — то ли от холода, то ли от того, что внутри поднималось что-то тяжёлое, с чем он до сих пор не мог совладать. Филипп был сейчас где-то в Нью-Йорке, жил у друзей семьи Скайлер, чтобы и продолжать обучение в Колумбийском колледже, и держаться подальше от отца, который по мнению его матери, оказал бы на него тлетворное влияние. Гамильтон отложил письмо и потер глаза ладонью. Стоило пустить свои таланты на попытку убедить Элайзу допустить их с сыном встречу.